©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь 2008 года

Борис Думеш


Институт физических проблем

 

Содержание

1. ИФП – 1970 годы

2. Приложение 1. Заметки о Капице

3. Приложение 2. А.С. Боровик-Романов, штрихи к портрету

4. Приложение 3. Русин

5. Приложение 4. Разные разности


ИФП – 1970 годы

Институт физических проблем. В этих маленьких двухэтажных домиках на окраине Нескучного сада П.Л. Капица собрал блестящий коллектив. Достаточно отметить, что здесь сделано три нобелевских исследования – почти половина советских работ, удостоенных этой премии.

 

Институт физических проблем

 

Мне посчастливилось работать в ИФП в конце 1960 - первой половине 1970 годов сначала студентом – дипломником, затем стажером и аспирантом. После этого я был постоянно связан с Институтом и вновь поработал там в 1990-х штирлицем[1]. Естественно, мне есть что вспомнить. Но я пишу не историю Института, а только самое яркое, оставшееся в памяти. Поэтому я заранее извиняюсь перед теми, кто в эти воспоминания не попал, или попал не так. При этом я хорошо сознаю, что моя персона не очень интересна читателям и постараюсь побольше писать об Институте и поменьше о себе любимом.

Путь в ИФП

Для желающих заниматься наукой, путь в ИФП долог и тернист. Сначала надо поступить в МФТИ и попасть в 22 группу (кафедра – физика низких температур, зав. кафедрой П.Л. Капица[2]) С этого момента вы уже немного приобщились, так как вы студент ИФП. О студентах здесь заботятся, семинары у нас вели М.С. Хайкин и Ю.В. Шарвин, практикум по низким температурам Н.В. Заварицкий, лекции читали А.С. Боровик-Романов, Л.П. Горьков, И.Е. Дзялошинский, И.М. Халатников, Ю.В. Шарвин (4 будущих академика и один членкор). Главное, что мне запомнилось, - упор на общую физику. На это были нацелены и лекции, и практикум, и особенно семинары.

На семинаре Шарвина мы решали задачи Капицы, которые в отличие от школьных имеют множество решений, ну как в жизни. Так что в конец задачника не заглянешь. И сделать надо было интересно и физично. Помню, первое мое решение было с точностью до порядка величины, в лучшем случае до первой значащей цифры, что вполне нормально. Но в ответе я привел четыре цифры. Юрий Васильевич не меньше получаса издевался надо мной, выясняя, что эти лишние цифры означают. Зато на всю жизнь привил мне осторожность к превышению точности (неважно в измерениях или расчетах).

Были и забавные случаи. Одному нашему крутому теоретику попалась задача об измерении зависимости скорости света от магнитного поля. Он очень обиделся и принес решение, что согласно теории относительности скорость света от магнитного поля не зависит и поэтому ничего измерять не надо. После легкого скандала решение все же зачли. Через несколько лет в книге Капицы я прочел, что поставить такой эксперимент его уговаривал Эйнштейн. На недоуменный вопрос П.Л.: «Откуда берется эта зависимость?» он ответил: «Не может же Господь допустить, чтобы она ни от чего не зависела».

Следует отметить, что физпроблемовская школа общей физики впоследствии хорошо мне помогла. Моя научная деятельность развивалась витиевато, пришлось много чем заниматься, и привитый в ИФП подход позволял сравнительно быстро въезжать в новые тематики.

Зато на пятом и шестом курсе вы ощущаете себя почти сотрудниками, поскольку почти все рабочее время проводите в институте и занимаетесь настоящей научной работой. Более того, чтобы студенты не мотались каждый день из Долгопрудного до Калужской заставы и обратно, им была выделена служебная квартира в доме на территории Института[3]. Список жильцов выглядел внушительно: квартира №1 – Е.М. Лифшиц, №2 – Л.Д. Ландау, №4 – А.И. Шальников, №3 – студенты. Квартиры эти двухэтажные из пяти комнат с камином на первом этаже и отдельным выходом на институтский двор. Для десятка студентов очень уютно и не тесно.

Проснешься утром, быстро умоешься и бежишь в институт заливать жидкий азот для предварительного охлаждения установки. Затем возвращаешься домой, степенно завтракаешь и идешь экспериментировать. А вечерами приносишь с заднего двора разбитую деревянную тару, разжигаешь камин и кайфуешь. Мы даже устроили там регулярный «Компановский»[4] семинар, на котором можно было обсуждать все кроме физики. Помнится, Миша делал доклад об абстрактном искусстве, я – о русской истории, Алик Макаров[5] читал свои рассказы.

Но вообще-то с нами не церемонились. В ИФП полагали, что лучший способ научить плавать – бросить в воду. Студенты, как правило, получали самостоятельную тему и самостоятельно с ней справлялись. Для меня самым тяжелым оказался пятый курс, когда выяснилось, что я почти ничего не знаю, ничего не умею, руки растут не оттуда, да и голова не очень. (Я передаю собственные чувства, окружающие относились с пониманием и терпением). Мою задачу путный специалист сделал бы за две недели, у меня она растянулась на год. Но неожиданно для себя я чему-то научился, и на шестом курсе дела пошли.

Были, конечно, и другие проблемы. Мы в это время увлекались пивом, и оставалось много пустых бутылок. Выносить их через институтский двор нам было неудобно, выкидывать – жалко. Так они и копились. В конце концов, комендант заявил, либо мы уберем бутылки, либо он уберет нас. Тогда мы решили воспользоваться окнами, выходящими на Воробьевское шоссе. И вот Миша Компан из окна второго этажа спускает авоськи с пустыми бутылками, а я внизу их принимаю. Только мы начали, из института выходит Дзялошинский. Увидел эту картину и с удовольствием наблюдал, пока мы не закончили. После этого он, здороваясь со мной, всегда улыбался.

А как-то наша уборщица заявила: «Что это вы так раскричались, что в главном корпусе слышно». И видя наше недоумение, пояснила, что в какой- то комнате (в какой не созналась) главного корпуса случайно услышала наши голоса. Выходит, прослушивали даже нашу квартиру. Впрочем, на нас это не произвело сильного впечатления, и мы продолжали спорить о политике и рассказывать анекдоты. В 70-е годы кухонная антисоветчина была уже практически безопасна[6].

Наконец вы добираетесь до защиты диплома. Это важнейший этап на пути в ИФП. Здесь необходимо несколько обязательных условий. Во-первых, дипломная работа должна быть хорошей[7]. Во-вторых, ваш шеф должен хотеть вас взять. И в-третьих, вы должны понравиться, или не настолько не понравиться Капице, чтобы он согласился с вашим шефом.

Итак, защита. Председательствует непременно сам П.Л.. В зале весь ученый совет и болельщики. Дипломники в костюмах, белых рубашках и галстуках. Капица считал, что хоть раз в жизни студенты должны выглядеть, как люди. Перед защитой дипломов мы естественно волновались, спокоен был только Юра Джикаев, который сделал блестящую дипломную работу по гидродинамике сверхтекучего гелия. Выписанные им на доске уравнения выглядели довольно страшно. Капица спросил: «И вы это решали?». Юра посмотрел на него, сказал: «решал», прошелся по сцене и добавил: «решил». После защиты Капица жаловался Боровику[8]: «Я понимаю, что студент должен походить на научного руководителя (А.Ф. Андреева), но не настолько же!». Впрочем, эта история не помешала Джикаеву остаться в ИФП.

Мише Компану была поставлена слишком сложная задача. Он с ней не справился и защищался на побочных результатах. После защиты П.Л. обратился к его шефу Н.В. Заварицкому: «Вообще-то надо ставить оценки не только дипломникам, но и их руководителям. Так вам, Николай Владимирович, я бы хорошей оценки не поставил». Мише таки поставили пять.

И вот нас снова приглашают в конференц-зал, Капица объявляет решение комиссии, поздравляет новоиспеченных инженеров – физиков и от лица дирекции приглашает некоторых товарищей поработать два года в ИФП стажерами – исследователями. Не было случая, чтобы кто-то этим приглашением не воспользовался.

Редкая в нашей номенклатуре должность стажер-исследователь – промежуточная ступень к аспирантуре. Капица считал, что за три аспирантских года хорошую диссертацию (по меркам ИФП) не сделаешь, к тому же за время стажерства можно лучше присмотреться к соискателям. Поэтому мы с самого начала получали диссертационную тему и начинали над ней работать. Как правило, но не всегда, стажерство плавно переходило в аспирантуру.

О том, как работалось в ИФП, я расскажу ниже, но все хорошее когда-то кончается. Для нас оно заканчивалось успешной защитой кандидатской диссертации. Капица считал, что при количестве постоянных научных сотрудников, большем 30-40 институт становится неуправляемым, и всячески боролся с попытками его расширения. Поэтому новоиспеченных кандидатов наук устраивали куда угодно, только не в ИФП. В 1960 годы в период бурного роста науки специалистов с такой маркой брали охотно и дальнейшая их научная судьба, как правило, неплохо устраивалась. Только из нашей лаборатории выросли два директора академических институтов в Черноголовке. Но мы кончили аспирантуру в самые застойные годы, и устроиться на приличную работу было непросто. К тому же пересадка из оранжереи на реальную почву проходила весьма болезненно, и не всем ярким ребятам удалось приспособиться.

Вот и моя блестящая научная карьера закончилась успешной защитой кандидатской диссертации. Надо сказать, что дальновидные приятели меня предупреждали еще на физтехе: «Ну, возьмут тебя в ИФП, защитишься, а дальше-то что?» Но я не жалею о выбранном пути. Школа ИФП стоит дорого, и полученная там квалификация многократно выручала меня в жизни. Да и на судьбу мне грех жаловаться: удалось сделать несколько ярких работ и, Бог даст, еще сделаю.

Как устроен ИФП

Основное научное направление ИФП – физика низких температур (от 4.2К[9] и ниже). Мир, в котором мы живем, например строение атомов, молекул, твердых тел, основан на квантово – механических закономерностях. Но при обычных температурах квантовые свойства маскируются тепловым движением. И самый удобный способ их выделить – понижение температуры. Кроме того, при низких температурах существуют такие уникальные эффекты, как сверхтекучесть и сверхпроводимость. Всеми этими явлениями и занимаются в ИФП. Как правило, такие исследования не требовали громоздких экспериментальных установок и концентрации больших усилий в одном направлении. Правило ИФП: один экспериментатор – одна установка, которая зачастую делается собственными руками.

Постоянных научных сотрудников в ИФП мало, зато много студентов и аспирантов. Наша большая лаборатория Боровика-Романова включала двух научных сотрудников (шеф и Н.М. Крейнес, потом присоединилась Л.А. Прозорова), двух лаборантов и семь – восемь студентов и аспирантов. Такой сплав опыта и молодости был весьма продуктивен. Нам было у кого учиться, все были на виду и в то же время никто не сковывал нашу инициативу. За студентами приглядывали аспиранты, которыми руководили шеф и Н.М.. Но все были члены единого коллектива, а шеф был в курсе всех дел, тем более, что в основном они обсуждались за традиционным послеобеденным чаем. При этом мы не только имели право голоса, но скорее им злоупотребляли. Естественно, бывали и более серьезные разговоры и в лаборатории, и в кабинете шефа.

Учили нас очень ненавязчиво, больше советуя и отвечая на наши вопросы, чем что-то вдалбливая, или навязывая свое мнение. Во время работы над институтским дипломом у меня был микрошеф – аспирант Володя Мещеряков. Задача была запутанной, мы пытались ее решить с разных концов, и каждый считал, что другой неправ. Как-то Володя замечательно сказал: «Ну ладно Боря, я согласен, что занимаюсь ерундой, но кто-то из нас двоих должен заниматься делом!» В конце концов, наши подходы удалось объединить, и получилась неплохая работа.

Похожим был состав и других институтских лабораторий. Да и обстановка в них была примерно такая же с поправками на личный характер и вкусы руководства.

Строго говоря, согласно номенклатуре АН СССР ИФП состоял из двух разных организаций: собственно института и Физической лаборатории, которая была личной вотчиной Капицы и занималась мощной СВЧ электроникой и плазмой. У них были общий директор и службы, но отдельные территории, причем в физ. лабораторию требовался отдельный пропуск. Зачем потребовалась столь сложная структура, мне неизвестно, впрочем, она особенно ничему не мешала. В своем кругу Капица говаривал, что у него с дирекцией ИФП хорошие, можно сказать, родственные отношения. А мы, в свою очередь, дружили с сотрудниками физ. лаборатории, тем более, что для них проход в институт не ограничивался.

Работа в ИФП

Как же удобно было в ИФП работать! Станиславский говаривал, что театр начинается с вешалки, а Институт, по-моему, с секретариата. Если к посетителям и мелким сошкам, типа аспирантов, там относятся уважительно, значит это хорошее заведение. А если они только работать мешают, то соответственно. В секретариате ИФП посетителей уважали.

Следующий этап: снабжение. У экспериментаторов проблема достать всякую мелочевку съедает существенную долю рабочего времени. В ИФП ее почти не существовало. Был склад, где в порядке лежали всякие фольги, катушки с проволокой, индикаторы, кембрики, резиновые шланги и еще масса всего, что может вам потребоваться. И если вам нужно 1.5 метра определенной проволоки, вы приходили и отрезали 1.5 метра, а не тащили с собой целую катушку. А работавшие на складе Галя и Оля (увы, забыл их фамилии) отслеживали, что кончается, и заказывали. Были еще отдельные склады радиодеталей, металлических заготовок и труб, химических реактивов, а на большом складе хранились старые приборы. Поэтому вопреки всей практике социализма дефицита почти не было.[10]

В ИФП было хорошее конструкторское бюро. Причем для его сотрудников существовала специальная процедура обучения. После выполнения молодым конструктором первого заказа механики тщательно (часто давясь от смеха) изготовляли все детали, а потом вызывали автора и предлагали ему все это собрать. Такое обучение было очень эффективным и позволяло в дальнейшем избежать многих конструкторских ляпов.

Еще в институте была отдельная химическая лаборатория. А в ней работала очень аккуратная женщина Мария Дмитриевна. У нее было всего четыре класса образования, но зато имелась тетрадочка с рецептами, как что промывать, протравливать, серебрить …. Так что надо было только к ней зайти и подождать, когда будет выполнен заказ. Уже после моего ухода из ИФП Марию Дмитриевну чем-то обидели, и она ушла на пенсию и унесла тетрадочку с собой. В результате вся интеллектуальная элита химички (три кандидата химических наук) полгода эти рецепты восстанавливали.[11]

Но подлинной гордостью и предметом постоянной заботы Капицы было опытное производство. Он находил классных мастеров, выбивал им персональные оклады, заботился. В результате в ИФП собралась настоящая рабочая аристократия, не носившая иконостасов[12] и не сидевшая по президиумам, но мастера и уважающие себя люди. И что это были за мастера! Когда Ф.С. Русину потребовалось нарезать на медном зеркале глубокие и очень узкие канавки, Христюк изготовил из бритвенных лезвий фрезы и сделал на фрезерном станке структуру из канавок глубиной 1.5 и толщиной 0.15 мм.[13] Русин до сих пор хранит это зеркало.

Моей знакомой, работавшей хранителем в Останкинском музее, нужно было реставрировать старинные люстры. Когда я привел к ним нашего стеклодува Б.Д. Юрасова, мне сказали: «Мы же просили стеклодува, а ты профессора привел». Он действительно профессор стеклодувных наук (если бы таковые существовали) и очень интеллигентный человек.

Капица лично заботился об оборудовании опытного производства. По воспоминаниям Русина как-то он появился после отпуска очень собой довольный. На расспросы сотрудников ответил, что отдохнул-то хорошо, но главное, в югах встретил председателя Госплана и уговорил его выделить ИФП новый расточной станок.

Опытное производство было разбито на группы из станочников и слесарей, которые выполняли заказы от нуля до готового изделия. Такая организация позволяла избежать использования кувалды при сборке и обеспечивала высокое качество. Кроме того, была отдельная комната с токарными, сверлильными, фрезерным станками, где ученые могли сами делать или дорабатывать несложные изделия. Этой комнатой заведовал старичок Илья Герасимович Евтюхов, который присматривал за станками, затачивал инструмент, а главное, следил, чтобы ученые себя, или друг дружку не поубивали. Особенно важно было не забыть вынуть ключ из патрона токарного станка. За такую провинность надолго лишали возможности работать в мастерской. А там было удобно подточить фланчик, нарезать отверстия, а то и быстро изготовить что-нибудь посерьезнее. К тому же умение работать руками очень полезно для физиков экспериментаторов.

В основном опытное производство обслуживало самого Капицу, выполняя его большие плазменные проекты, но и остальным кое-что доставалось. Боровик не раз отмечал, что такая организация позволяла экономить не только время, но и деньги, так как тратилось на порядок меньше средств, чем на аналогичные по трудоемкости работы в других институтах. Капица за пятьдесят лет работы при Советской власти так и не научился осваивать средства.

П.Л. строго следил за загрузкой производства и заказы в механические мастерские подписывал только сам. Причем было три цвета подписи: срочно, в очередь и при случае. Э.Л. Андроникашвили, работавший в ИФП в 1940 годах, в своих воспоминаниях описал, какую головомойку устроил ему Капица за то, что он постоянно заказывал новые изделия вместо того, чтобы приспосабливать уже имеющиеся.

В реальности наше взаимодействие с опытным производством выглядело так: вы что-то спроектировали, шеф подписал заказ, его вместе с чертежами положили в папку на подпись самому, получили подпись, отнесли в опытное. Наконец, звонок из механички: «Зайдите в такую-то комнату». Заходишь. На столе лежат твои чертежи и механики спрашивают: «А теперь объясни, что тебе на самом деле нужно?» Объясняешь. По ходу они начинают что-то рисовать.

- Так пойдет?

- Пойдет.

- Ну и забирай свои бумажки, так и будем делать.

Так что конструкторскому искусству, многократно меня выручавшему, я научился у физпроблемовских механиков. К тому же я приучился заранее обсуждать свои конструкции с мастерами, чтобы им было удобно их изготавливать. Обычно, это помогает. Не сработало только один раз уже в ИСАН. Когда я пришел советоваться к очень хорошему стеклодуву В.И. Мукасееву, он чуть не с матюгами погнал меня и заявил: «Ваше дело – нарисовать, что вам нужно, а уж как сделать – моя забота». Это я понимаю, настоящая гордость мастера![14]

Но самое главное, в ИФП была очень творческая дружеская атмосфера. Существовало негласное правило, что аспирант мог обратиться за консультацией к любому уважаемому ученому,[15] и тот обязан был ему уделить некоторое время. И такие консультации были для нас очень ценны. Несмотря на гигантское различие в уровне, заслугах, регалиях все мы были физики, каждый мог иметь и отстаивать собственное мнение. Конечно, при этом следовало соблюдать правила хорошего тона, что по молодости и глупости не всегда удавалось. В лаборатории Боровика я слыл за грубияна, но что-то не помню, чтобы шеф когда-нибудь на кого-то кричал.

Между лабораториями перегородки отсутствовали, можно было обратиться к любому и получить квалифицированный совет. Когда меня оставили стажером, шеф поручил мне изготовить весьма сложную установку – криостат растворения 3He в 4He для получения температур ниже 0.1К. Вообще, сверхнизкие температуры были прерогативой лаборатории Пешкова, и им могло не понравиться, что я влезаю в их епархию. Тем не менее, главным моим консультантом стал Пешковский лаборант Володя Крутихин. Хорошо запомнился первый его совет: «Идешь в механичку, нарезаешь патрубки из медной трубы диаметром 12´1, затем берешь газовую горелку и паяешь тройники. В конце концов, научишься паять, а тройники пригодятся».[16] Настраивать горелку он все же меня научил.

Сам Крутихин паял прекрасно. Но у него была норма – три вакуумные пайки в день. Выполнив ее, он шел в кофе-клуб и посиживал там. Зато его швы почти никогда не текли, и в результате экономилось много времени.

Институтский кофе-клуб сильно способствовал нашему объединению. Это отдельная комната без окон (бывшая фотолаборатория) с простой мебелью, посудой, кофемолкой, газовой кофеваркой, запасом кофе и сахара. Если бы почетные посетители оставляли на этих стенах автографы, коллекция набралась бы впечатляющая. В любое время членам кофе клуба можно туда зайти, сварить порцию кофе, выпить и записать количество выпитого на специальном листе. А когда есть деньги – расплатиться с казначеем. Как во всяком элитном заведении прием в члены клуба – специальная процедура. Соискатель платит вступительный взнос и вывешивает прошение о приеме на стену клуба. Для приема необходимо в течение месяца набрать на этом прошении подписи не менее двух третей членов клуба. Во время моих заграничных командировок я не раз получал по электронной почте просьбы поддержать соискателей. И никогда не отказывал. А бывает, что не принимают. Впрочем, не члены также могут посещать клуб, пить кофе, только расплачиваться они должны сразу.

Но главное не кофе. Кофе-клуб – место дискуссий по всем научным, и не только научным проблемам. И баталии часто разгорались не шуточные. Тут-то и вырабатывалось общественное мнение Института, к которому даже Капица, как утверждал Боровик, прислушивался. К тому же в кофе клубе очень удобно опробовать новые идеи, получить консультации, узнать и обсудить научные новости. Теоретики там просиживали часами. Вспоминаю такой разговор:

- Интересно, что такое надо сделать, чтобы нам не хотелось тут сидеть.

- Да очень просто. Заставить приходить на работу каждый день к девяти часам, и без опозданий!

Кстати, трудовой распорядок в Институте был достаточно нетривиальный. Время вашего прихода на работу было вашим личным делом (ну, возможно, еще вашего шефа). Устраивались иногда плановые проверки, но всех сотрудников о них заранее предупреждали. А вот задерживаться на работе после семи вечера запрещалось. Вернее на вечернюю работу требовалось специальное разрешение, которое подписывал сам Капица. И Боровик пугал нас, что П.Л. отслеживает сотрудников, не умеющих планировать свою работу и вынужденных работать по вечерам. Наверное, он хорошо помнил одну байку про Резерфорда, которую стоит тут привести.

Как-то вечером гуляя по Кембриджу Резерфорд увидел свет в окне лаборатории и зайдя, обнаружил там увлеченного работой молодого сотрудника.

- И часто вы так работаете? – спросил мэтр.

- Да, часто.

- И утром работаете?

- Да.

- И днем?

- Да.

- Слушайте, а когда же вы думаете?

Надо сказать, что при таком распорядке работали в ИФП очень эффективно. Я убежден, что научных сотрудников бессмысленно понукать, если они настоящие ученые, и следует просто гнать, если они не настоящие. В родственном Институте теоретической физики имени Л.Д. Ландау единственной административной обязанностью младших научных сотрудников было посещение (раз в неделю) институтского семинара. Зато следующая раз в три года их аттестация проходила не формально, как в большинстве институтов, а со всей серьезностью. И если сотрудник не представлял достаточно серьезных работ, его не аттестовывали со всеми привходящими последствиями. Такой способ стимуляции научной деятельности существенно эффективнее вводимого сейчас ПРНД (показатель результативности научной деятельности). Конечно, все подобные процедуры упираются в знаменитый вопрос: «А судьи кто?». В ИТФ судьи были очень квалифицированные и авторитетные.

Жизнь ИФП

Центральное мероприятие в ИФП - Ученый совет. Он проходил раз в две недели по вторникам. Заседания не только были открытыми, но стажерам и аспирантам настоятельно рекомендовалось его посещать. Председательствовал сам Капица. Он сидел в кресле справа от докладчиков и мог удобно общаться и с ними, и с залом. Первые ряды партера традиционно занимали теоретики во главе с И.М. Лифшицем, за ними сидели прочие. Ровно в 10 часов стуком деревянного молотка об подставку Капица открывал, а в 12 закрывал собрание.

Первым делом А.А. Абрикосов[17] (тогдашний секретарь совета) зачитывал протокол предыдущего заседания. Временами это было весьма забавно. Привожу по памяти отрывок из прений после отчета профессора Малкова о командировке в Испанию:

Вопрос академика Капицы: «А как там девочки?»

Ответ: «Девочки очень ничего, но, к сожалению, членам делегации выдавали только по 30 долларов в день».

Вопрос академика Капицы: «А что, члены делегации приценивались?».

Затем протокол утверждался открытым голосованием, и начинались научные доклады. В ИФП существовало (и до сих пор выполняется) правило, что все институтские публикации должны получить одобрение ученого совета. Это позволяло Капице и всем остальным быть в курсе институтских работ и отслеживать их качество. Да и докладчикам (как правило, молодым) такие выступления приносили большую пользу, тем более, что прения были вполне нелицеприятными.

В те времена еще не было принято «гнать нетленку», и сам Капица говаривал, что публиковать больше двух статей в год экспериментатору неприлично. Действительно, хорошую работу быстро не сделаешь, а публиковать «недоваренные» статьи – только информационный шум создавать. Поэтому в ИФП не спешили с публикациями. Так, академик Шарвин за всю жизнь опубликовал 28 статей, но с каким высоким индексом цитирования! Тем не менее, институт активно работал, и материала для обсуждения хватало. Поэтому на краткое сообщение давалось пять минут, а на большую статью - 10. Казалось бы, это очень мало, но Капица разумно полагал, чем лучше работа, тем короче ее можно изложить. Время на дискуссию при этом не ограничивалось. Мы боялись этих выступлений, заранее тренировались, но, в конце концов, научились.

Одно из любимых изречений Капицы: «Чем дальше эксперимент от теории, тем ближе он к нобелевской премии». Эксперименты, хорошо подтверждающие теорию, его не очень вдохновляли, и он в таких случаях говаривал: «Так зачем же мерить-то было?» К сожалению, сейчас совпадение с теорией считается чуть не основным критерием высокого качества работы. Зато когда эксперимент демонстрировал сильное расхождение с теорией, П.Л. очень оживлялся. Забавный случай произошел со мной. Я открыл спиновое эхо в системах с сильным ангармонизмом, в которых этого эффекта, как считалось, не должно быть. Естественно, докладывая на совете, я упирал на все расхождения с теорией. Капица возбудился и поручил И.М. Лифшицу разобраться и на следующем заседании доложить. Илья Михайлович мрачно на меня посмотрел, и на этом наше общение кончилось.

А вечером я рассказывал то же самое, но уже подробно на нашем магнитном семинаре, где от теоретиков присутствовал М.И. Каганов. В конце прений Боровик спросил: «Мусик! Что теория по этому поводу скажет?». И получил ответ: «Как что? Лифшицу поручено». К счастью, нашими работами заинтересовались свердловские теоретики Е.А. Туров и М.И. Куркин, и дружными усилиями мы разобрались в этом эффекте[18].

Но возвращаюсь к ученому совету. Капица любил завершить прения метким замечанием, почти афоризмом. Кое-что мне запомнилось. Так, после доклада Е.М. Лифшица об асимптотике уравнений общей теории относительности вблизи сингулярности он сказал: «Все это очень интересно. Не ясно только: то, о чем вы рассказали, было до сотворения мира, или все-таки позже?».

Кандидатская защита В. Гаккеля. Ему для работы нужны были монокристаллы больших размеров, которые химики никак не могли вырастить. В конце концов, он сам занялся ростом кристаллов и получил образцы нужного размера, что и определило успех работы. Комментарий Капицы: «Данная диссертация хорошо иллюстрирует основной закон социализма: спасение утопающих - дело рук самих утопающих». После доклада о магнитной воде: «Известно, что физики делают чистые опыты с грязными веществами, химики – грязные опыты с чистыми веществами, а физхимики грязные опыты с грязными веществами». [19]. Впрочем, я уже плавно перешел к защитам и семинару Капицы.

О семинаре Капицы написано немало. Он отличался необычайной широтой тематики и отнюдь не ограничивался физикой. Даже такой большой эрудит, как П.Л., не мог все знать и поэтому, чтобы войти в тему, он специально готовился. Интерес к семинару был очень велик и конференц-зал ИФП часто набивался до отказа. На моей памяти, максимальный ажиотаж вызвал доклад самого Капицы о задачах науки в связи с мрачными прогнозами судьбы человечества, сделанными Римским клубом.[20] За полчаса до начала не только зал, но и холл перед ним, были забиты народом, так что пришлось закрыть ворота института, а наиболее уважаемых ученых, приехавших вовремя, протаскивать через выходившее на улицу окно редакции ЖЭТФ.

После смерти Капицы я как-то разговаривал с Боровиком и предложил продолжить семинар. Он посмотрел на меня и сказал: «Где вы найдете второго Капицу?».

Культурная жизнь ИФП

Как во всяком уважаемом институте жизнь ИФП не ограничивалась наукой. Сам Капица был большой культурный меценат, почетный зритель театра на Таганке и проч. и проч.. Соответственно, администрация во всяком случае не мешала проведению в институте различных культурных мероприятий тем более, что энтузиастов хватало. При этом существовала интересная специализация по родам искусств. Так референт Капицы, Павел Евгеньевич Рубинин, брат которого был художником, устраивал интересные выставки. А поскольку картины вывешивались в холле перед конференц-залом, куда был свободный доступ, значение этих выставок выходило за пределы института. Срыв произошел при подготовке выставки почти неизвестного тогда Филонова. Тут уж партийное начальство не выдержало, Павла Евгеньевича вызвали в райком и хорошо накачали. Тем не менее, выставка состоялась. Только картины были развешены в кабинете Капицы, и мы потихоньку туда протыривались, естественно, в отсутствии хозяина. Впечатление было колоссальное.

Шарвинский лаборант, Лева Шпельтер, большой меломан, устраивал в институте концерты студентов и аспирантов консерватории. Это было тем более удобно, что на сцене в конференц-зале стоял отличный рояль фирмы Стенвей, кажется подаренный Анной Алексеевной Капицей. Он же организовал одну или две встречи с полуопальным тогда А.Г. Шнитке. Моя жена приводила на них своих учеников. Не знаю, есть ли здесь какая-то связь, но в ареале ИФП воспитался высококлассный пианист – Николай Луганский, сын ведущего научного сотрудника института Льва Луганского.

Интересный штрих. Когда Лева узнал, что я собираюсь жениться на консерваторке, он кричал на весь коридор: «Ты с ума сошел! Они, конечно, хорошие люди, но жить с ними невозможно!» Нельзя сказать, что он был совсем не прав.

Но особо яркий культурный след оставил М.И. (Мусик) Каганов. Он даже организовал в институте поэтический клуб под председательством Д. Самойлова. Мне запомнились заседания, на одном из которых выступал сам Самойлов, на втором А. Тарковский, а на третьем Б. Окуджава. Впрочем, и сам Мусик однажды продемонстрировал нам большой артистический талант. Он был членом партии. Вступил он в нее во время войны на фронте, и конечно без всяких карьерных соображений. А в глазах партийной организации ИФП партийный профессор был большой ценностью, поскольку и вся дирекция, и большинство научных сотрудников в этой организации не состояли. Поэтому Мусик был членом парткома и выполнял всяческие партийные поручения.

Как-то Мусик в качестве представителя парткома присутствовал на очередном отчетно-перевыборном комсомольском собрании. Собрание, как собрание, и хотя в ИФП подобные мероприятия проводились без помпы и по возможности быстро, все равно достаточно занудное. А это было время, когда в СССР по чьей-то высокой инициативе каждому году пятилетки присваивали особые названия. Кажется, третий год назывался решающим, четвертый – определяющим, ну а пятый – завершающим[21]. Под конец собрания Саше Смирнову[22] сильно надоело, он встал и задал невинный по нашим понятиям вопрос: «Почему третий год пятилетки называется решающим, а четвертый – определяющим, а не наоборот?»

Тут на трибуну выскочил Мусик. Его партийное сердце горело, он чуть не рвал на себе рубашку и по полной размазал Сашу, осмелившегося усомниться в мудрости высокого начальства. Причем проделано все это было настолько искренне, что мы были в шоке. От кого другого, а от Мусика, который даже на уровне ИФП слыл большим либералом, такого не ожидали. На выходе из зала Мусик столкнулся с Сашей и тихо ему сказал: «Ну, Саша. Надо же знать, где что можно говорить».

Надо заметить, что Мусик к партийным поручениям относился нетривиально. Он сумел сделать интересным даже руководимый им политсеминар. Помню он устроил в рамках этого семинара диалог между крупными биологами-эволюционистами, сторонниками теорий Дарвина и Ламарка. Конференц-зал был полностью заполнен.

Вообще-то в ИФП влияние партийной организации было совсем незаметно. Ей бессменно руководил хороший специалист и хороший человек д.т.н. И.Б. Данилов, как говорят, единственный, кого Капица терпел на этом посту. Они проводили собрания, устраивали свои мероприятия, отчитывались перед райкомом, но старались не лезть на глаза, и им это удавалось.

Послесловие

Перечитав написанное, я заметил, что получается уж больно идиллическая картина. Наверное, нашим шефам под тяжелой Капицинской рукой жилось не так уж сладко. Не простыми были и их отношения между собой. Как-то я по запарке назвал Николая Владимировича Заварицкого Николаем Евгеньевичем[23]. Заварицкий с минуту скрипел зубами, а затем выдохнул: «Худшего оскорбления вы не могли придумать». Да и на нашем уровне бывали стычки, конфликты, борьба самолюбий. Но все это подзабылось и не стоит ворошить, а главное, эта суета была не существенна. Когда вы по горло заняты интересной работой, нет времени на мелкие дрязги.[24]

Опять же, где романтика научного поиска, опасные эксперименты, бескомпромиссная борьба за истину, словом то, что помнится по когда-то популярным фильмам «Девять дней одного года», «Иду на грозу» и пр.? Все это, конечно, есть, но не так романтично и не так театрально. Особой опасности в наших экспериментах нет, и если не делать глупости и соблюдать правила безопасности, ничего такого не случается. Жаркие споры случаются, но когда стороны уважают друг друга и им одинаково дорога истина, больших драм не происходит. У меня была одна длительная война на научной почве, но и в ней «человеческий фактор» играл не последнюю роль.

Романтика научной деятельности состоит из нескольких аспектов. Во-первых, это общее с любой творческой работой постоянное преодоление себя (ну хоть немножко). Во-вторых, непредсказуемость конечного результата. Вы, как правило, начиная эксперимент, что-то себе предполагаете, но у природы свои резоны. Здесь, пожалуй, лучший пример – открытие сверхпроводимости (нулевое сопротивление электрическому току в ряде металлов при низких температурах). Когда готовился этот эксперимент, предполагалось, что при низких температурах сопротивление будет бесконечно большим. То есть, результат оказался противоположен ожидаемому. И в-третьих, особое чувство, которое охватывает вас, когда разрозненные экспериментальные результаты вдруг начинают складываться в какую-то картину, за которой просвечивает физический смысл.

***

 

Приложение I. Заметки о Капице

Не скажу, что я был хорошо знаком с Капицей. Видели мы его в основном на официальных мероприятиях: ученом совете, семинаре, защитах. Так что личных впечатлений набралось немного. К тому же литература о Петре Леонидовиче весьма обширна, и повторять ее не хочется. Приведенное ниже следует рассматривать как отдельные штрихи к портрету.

В институте Капица был диктатором. Это вполне соответствовало как его гигантскому авторитету, так и складу натуры, и было настолько естественно, что обыгрывалось в капустниках. Так, в торжественной кантате, посвященной его восьмидесятилетию, был такой эпизод - солист (имеется в виду П.Л.) обращается к хору: «А вы что здесь делаете?» И хор дружно отвечает:

«Стоим, готовые к употреблению,[25]

Единодушие – вот наш ответ.

К безоговорочному подчинению

Мы приучены за много лет».

Когда Капица отказался от поста председателя совета по физике низких температур, при обсуждении кандидатуры преемника И.М. Халатников заявил: «Товарищи! В истории были прецеденты добровольного отказа государей от власти. Так, может быть, мы еще раз попросим Петра Леонидовича!» Эта речь явно навеяна эпизодом из пьесы А.К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного», где бояре выбирали преемника царя при живом Иване Васильевиче. В это время в театре Советской армии шел спектакль по этой пьесе. Когда Боровик узнал, что я его не смотрел, он буквально закричал: «Срочно! Немедленно! Это же про наш институт».

 

 

Впрочем, Капица был просвещенным диктатором и прислушивался к общественному мнению Института. Но уж если он «чего решал, то (по Высоцкому – Б.Д.) выпивал обязательно», причем далеко не бескровно. Когда мы кончали МФТИ, чем-то провинился М.С. Хайкин, и П.Л. его наказал, не взяв на работу очень хорошего дипломника (ученика Хайкина). Утверждали, что весь ученый совет уговаривал Капицу, но тот был непреклонен.

Другой эпизод связан с Игониным, который занимался измерениями температуры в плазме СВЧ разряда.[26] Конечно, ему очень хотелось намерять высокие значения температуры, но никак не получалось. Капица был им недоволен, и Игонину пришлось уйти из ИФП. Через какое-то время сам П.Л. убедился, что плазма получается довольно холодная. Когда обратили его внимание на то, что Игонин все делал грамотно, он ответил: «Игонин все равно не прав, потому что он не только должен был правильно мерить, но и убедить нас, что все делается правильно».

Работать непосредственно с Капицей было непросто. Ему требовались квалифицированные исполнители, выполнявшие его указания, поскольку думал он сам. Поэтому работа была не сильно творческая, и не всем подходила. Ф.С. Русин даже устроил восстание,[27] которое к его счастью закончилось благополучно – он получил самостоятельную тему.

Увы, последние работы по плазме СВЧ разряда не принесли славы Капице. Скорее получилось наоборот. К сожалению, это случается со стареющими учеными, которые, уверовав в свою непогрешимость, теряют критическое отношение к себе и своим работам.

Принято считать, что Капица был чуть ли не диссидентом. Это не совсем так. По своим политическим взглядам он скорее был умеренным государственником, сочувствующим идее социализма. И он очень любил Россию. Именно поэтому он не принял неоднократно предлагаемое ему гражданство Великобритании. Конечно, его постоянно раздражали глупости и головотяпство власти, как мог, он с этим боролся, но со многим мирился и многое прощал. Так в письме Максу Борну в 1937 году он пишет: «Конечно, поступили со мной по-свински,[28] но все правительства таковы, и умному человеку приходится с этим смиряться».

Похоже, что эти взгляды оставались у него до конца жизни. Приведу один малоизвестный эпизод. Как раз во время чешских событий конца 1960-х в нашей лаборатории работал яркий чех Бжетислав Гейнрих. Когда наши войска оккупировали Чехию, Капица его вызвал и долго объяснял, что, конечно, чехов жалко, но у нас (России) не было выхода, так как не введи мы танки, развалился бы весь социалистический лагерь. Бжетя был страшно возмущен, мы его утешали, как могли.

Не исключено, что такая политическая ориентация импонировала вождю, не очень любившему коммунистическое рвение. К тому же Сталин вполне мог ценить блестящие деловые качества Капицы. Отсюда могло вырасти то особое отношение, которое спасло П.Л. жизнь во время опалы 1940 годов. С.П. Капица рассказывал, как Сталин намекнул отцу, что еще не вечер. После снятия со всех постов П.Л. вместе с семьей сидел на даче и ждал, когда за ним приедут. И действительно, как-то появились машины с солдатами, но они занялись ремонтом проезда между дачей и шоссе. П.Л. узнав, что эти странные действия проводятся по приказу Власика,[29] облегченно вздохнул и сказал сыну: «Ну, значит, еще поживем».

Байки про Капицу

Великих людей всегда окружают легенды. И важны они не своей достоверностью, ее может и не быть. Главное, они сами становятся частью облика великого человека. Некоторые байки про Капицу я здесь приведу.

Как Капица устраивался к Резерфорду

Резерфорд очень боялся коммунистической заразы. И когда в 1921 году Капица попросился к нему на работу, он ответил, что в лаборатории нет места. Тогда Капица спросил:

- С какой точностью у вас делаются измерения?

- Пяти процентов обычно хватает.

- А сколько сотрудников в вашей лаборатории?

- Тридцать человек.

- Вот видите, вы меня просто не заметите.

Резерфорд оценил и юмор, и «физическое» мышление Капицы и взял его на работу.

Великий и могучий русский язык.

Капица был большой знаток великого и могучего русского языка. Из его любимых выражений я могу привести только одно: «Чем выше лезет обезьяна, тем лучше видна ее красная … (задница)».[30] Л.А. Прозорова,[31] единственная женщина, работавшая непосредственно у П.Л. в физлаборатории, рассказывала, что он частенько говорил: «Сказал бы я вам, кабы Мила вышла». Приходилось выходить.

На семидесятипятилетие, которое справлялось на Николиной горе, от опытного производства Капице преподнесли халат, расшитый латунными бляхами с его любимыми изречениями. П.Л. очень обрадовался, надел халат и начал в нем щеголять среди гостей. Мила это прокомментировала так: «Тут-то я и узнала, что он говорит, когда я выхожу».

Юмор и находчивость в ИФП ценились. На чердаке института была лаборатория, в которой регистрировали СВЧ излучение от грозовых разрядов. Место было уединенное, и лаборанты пристроились там обедать пельменями и заодно распивать казенный спирт. И вот, только они разлили, входит Капица.

- Что вы тут делаете?

- Пельмени едим.

-.А это что? (Указывая на стаканы).

- А, это – бульон от пельменей.

В результате, они получили официальный выговор с формулировкой: «за распитие бульона от пельменей на рабочем месте».

Как брали в ИФП Л.П. Питаевского

Капица хотел взять на работу Питаевского, но ему нужно было жилье. Свободной квартиры не было, и добыть ее по официальным каналам тоже не получалось. Как-то на сильно высоком приеме Капица разговорился с Хрущевым и, в частности, сказал: «А знаете, Никита Сергеевич, если бы Ломоносов сейчас пришел в Москву, его отправили бы обратно в Холмогоры. – Как так? – А прописки нет». Хрущев намек понял: «А в чем дело, Петр Леонидович? – Да вот, есть у нас такой высоко талантливый Питаевский». И вопрос был решен положительно.

Впрочем, Льву Петровичу пришлось эту квартиру отрабатывать. Он единственный из физпроблемовских высоколобых работал на барщине – делал расчеты Капицинской плазмы.

Надо сказать, что Капица не стеснялся обращаться на самый верх, и это часто срабатывало. Когда в середине 1950 годов на семинаре ИФП был объявлен доклад Тимофеева-Ресовского, начальство всполошилось и пыталось этому помешать, ссылаясь на мнение Самого. Тогда Капица лично позвонил Хрущеву. Тот, конечно, никакого мнения по этому мелкому вопросу не имел, в чем и сознался. Доклад состоялся и сыграл важную роль в реабилитации генетики в нашей стране.[32]

Относительность возраста

Когда в середине 1970-х прошел слух, что в Москву приезжает Дирак, мы были в шоке. Встретиться с основателем квантовой электродинамики, чьи основные работы были опубликованы в 1920-30 годы, было почти то же самое, что с динозавром. Естественно конференц-зал ИФП был забит до отказа. И вот на сцену вышел сухонький очень изящный старичок, и Капица обратился к залу: «Господа, позвольте вас познакомить с моим молодым другом Полем Дираком». Зал охнул, но потом мы сообразили, что Дирак на восемь лет моложе и по приезде в Кембридж участвовал в организованном Капицей семинаре. Конечно молодой друг, иначе не назовешь.[33]

Как А.Д. Сахарова выгоняли из АН СССР

Когда А.Д. Сахаров в 1979 году резко осудил временный ввод ограниченного контингента советских войск в Афганистан,[34] терпение высшего начальства лопнуло. Была организована полномасштабная травля отщепенца. Рабочие и колхозницы, академики и деятели культуры во всех СМИ клеймили опального атомщика. Его лишили всех правительственных наград и отправили в ссылку в Горький. Но академиком он оставался, что, конечно, не порядок.

По этому вопросу был собран президиум АН СССР с участием заведующего отделом науки ЦК КПСС. Он и объяснил уважаемым ученым, что академик Сахаров – большая сука, и ему не место в нашей советской академии. Обсуждение проходило примерно так:

А.П. Александров (президент АН). – Какие будут вопросы?

Кто-то – А что известно насчет прецедентов?

П.Л. Капица – С прецедентами плохо. Более того, люди, прославившиеся своей антинаучной деятельностью, например Т.Д. Лысенко, до конца жизни оставались академиками. Но один прецедент все-таки был. Нацисты в 1933 году выгнали Эйнштейна из Прусской академии наук.

После этого собрание тихо разошлось. Уж больно яркая была аналогия.[35]

Высота планки

Если делать только то, что умеешь, никогда не вырастешь. Чтобы расти, надо решать задачи на пределе, а лучше слегка за пределами своих возможностей. Конечно, возможности у разных людей разные. С несколькими случаями очень высокой планки я столкнулся.

Боровик-Романов с Прозоровой сделали интересную работу по магнитному резонансу, но долго возились с публикацией, и заграница их обошла. Узнав об этом, Мила естественно расстроилась и тут столкнулась с Капицей.

– Милочка, что случилось?

 Она рассказала.

 – Милочка, а сколько времени занимает эта работа?

 – Полгода, год.

 – Милочка! Как можно расстраиваться из-за работы, которую в течение года кто-то может повторить!

Другой пример высокой планки преподнес мой друг Гриша Воловик. Как-то мы столкнулись в ИФП, и он стал с жаром рассказывать мне о занимающей его задаче.

- Представляешь, - закончил он, – никто не знает, как к ней подступиться.

–А ты?

– И я не знаю, но это же и интересно!

Третий случай связан с измерением массы нейтрино. В 81 году в эксперименте ИТЭФ было показано, что у электронного нейтрино есть масса покоя примерно 20 эВ. Результат очень интересный, что называется – нобелевский, но получен на пределе точности эксперимента. Необходимо было улучшить методику, и даже была организована сессия отделения ядерной физики, посвященная этому вопросу. Выступающие предлагали оригинальные проекты, обещающие улучшить основные параметры эксперимента в два – три раза. Последний выступил В.М. Лобашов. Он сказал, примерно, следующее: «Точность измерения энергии в ИТЭФовском эксперименте неплохая, но стоит ее раза в два улучшить. А вот статистика солидно хромает. Поэтому мы предлагаем улучшить ее на три порядка».[36]

О борьбе с пьянством

Как-то я участвовал в беседе Капицы с комитетом комсомола ИФП о вреде пьянства. Кое-что из его высказываний запомнилось.

- Нам нельзя пить. У нас высокие напряжения, излучения, как же можно! Ну, стаканчик хорошего коньяка перед обедом, это я понимаю. Но напиваться! Вообще пьянство – это ужасно. И знаете, помогают только жены. У меня был знаменитый стеклодув Петушков. Он, конечно, подрабатывал налево. Я об этом знал, но что поделаешь, мастер!

Как-то звонит мне Несмеянов.[37] Петушков что-то ему сделал, у Несмеянова не оказалось денег, и он расплатился спиртом. А лаборантка перепутала и выдала стеклодувам метиловый спирт.

Я их вызываю и спрашиваю: где спирт?

- Как где. Употребили.

Я объясняю им ситуацию и говорю: немедленно на промывание.

Они: не дадимся продукт переводить. И не такое бывало, и ничего.

Что делать? Вызвал жен, заставили промываться.

О быте

Капица жил достаточно изолированно от простых людей, и быт их представлял слабо. Я непосредственно от него слышал, что ему очень интересно попасть в Московское метро, много наслышан, но вот случая не представляется.

Он был очень удивлен, когда от своего аспиранта В. Пескова случайно узнал, что в аспирантском общежитии АН СССР не у каждого жильца своя ванная.[38] «Как же, я помню, что в Кембридже студенты снимали уютные квартирки с пансионом». В результате этого разговора нам выделили служебную квартиру в институтском доме, где я и провел остаток аспирантской жизни.

О точности передачи слухов

Как-то Капица высказался: «Если вы хотите держать коров зимой в не отапливаемых коровниках, придется кормить их мясом». После этого мои знакомые говорили: «Ваш Капица совсем впал в маразм. Требует кормить коров мясом!» Не хотелось бы мне, чтобы мои воспоминания испытывали подобные трансформации.

 

Приложение II. А.С. Боровик-Романов, штрихи к портрету

 

Высокий, слегка сутулый, всегда просто одет, очень демократичен, Виктор Андрей Станиславович Боровик-Романов. Впрочем, о том, что он еще и Виктор, мы узнали, когда его выбирали в Моссовет и требовались полные имя и фамилия. Это избрание он комментировал следующим образом: «В академию пришла разнарядка – Моссовету требуется лысый беспартийный членкор 185 см роста. Другого кандидата не нашлось».

Шеф утверждал, что он жертва излишней эмансипации, следствием которой и явились обилие имен и двойная фамилия:

- Когда я родился, отец и мать были в большой ссоре, и каждый дал мне по имени и фамилии. С этим связано немало путаницы. Так при приеме в комсомол секретарь райкома долго крутил мои документы и, наконец, заявил: «Ну, два отчества понять можно. Но чтобы два имени!».

В паспорт сыну записали: Алексей Викторович Андреевич. Памятуя давнюю историю, шеф побежал в милицию и добился, чтобы оставили только одно отчество.

Характер Боровика-Романова можно проиллюстрировать парой историй. Первая - заседание ученого совета факультета общей физики МФТИ. Обсуждается рекомендация в аспирантуру одному выпускнику.

Декан – рекомендовать нельзя, у него не снятый выговор.

- За что?

- Подрался с вахтером.

- Боровик – Подумаешь, я только что с вахтером подрался.[39]

Рекомендацию дали.

Вторая – конференция по физике магнитоупорядоченных веществ в Красноярске. Боровика поселили в номере люкс лучшей городской гостиницы, а нас в университетском общежитии. Там было вполне уютно, но не работал душ, а жара была градусов 35. И тогда Наталия Михайловна Крейнес собрала нашу команду и повела мыться к шефу в номер. Мы отлично провели вечер, помылись, да еще шеф коньяк поставил.

***

Жизнь Боровика не была усыпана розами. В 1941 году он с физфака МГУ ушел в московское ополчение и вернулся из плена только в 1946. Шеф нам никогда не рассказывал о своих мытарствах, но возможно именно они научили его большой терпимости к людям. Ему повезло, он не только не попал в ГУЛАГ, но и сумел закончить физфак. Наверное, этому способствовало позднее возвращение, когда на Лубянке план по военнопленным был давно перевыполнен.

Когда мы впервые обнаружили сигнал ЯМР в CsMnBr3, оказалось, что он существует только в узком диапазоне частот и полей нашей установки, и эта находка – большая удача. Расчувствовавшись, я сказал: «Счастливый вы человек, Андрей Станиславович!» Он ответил: «Да. Мне даже генерал КГБ об этом говорил, А уж они знают».

Однако о войне шеф иногда вспоминал. У него была интересная версия победы в битве под Москвой.

Из воспоминаний Боровика

- Немцы на наших дорогах размолотили всю технику и сами измотались. Я видел, как лошадки волокли по снегу поставленные на сани немецкие танки. Но все немецкие генералы мечтали участвовать в параде победы в Москве и давали завышенные сведения о боеспособности своих соединений, чтобы их не сняли с фронта. Поэтому они упорно продолжали наступать, хотя следовало остановиться. Жуков накопил небольшой резерв (две армии) и бросил их в бой с единственной задачей слегка сбить нависавшие над Москвой немецкие клинья. И тут к всеобщему удивлению немецкая армия побежала.

***

В мою задачу не входит описание всех научных достижениях Боровика, расскажу только об основном – слабом ферромагнетизме. Как известно, упорядочение элементарных магнитных моментов в веществе происходит благодаря гайзенберговскому обменному взаимодействию. Так как оно изотропно, есть только два варианта порядка: либо все моменты параллельны (ферромагнетики), либо соседние антипараллельны (антиферромагнетики). В любом случае все моменты параллельны некоторой прямой, то есть коллинеарны.

Однако, были вещества в основном антиферромагнитные, но с маленьким ферромагнитным моментом. Впрочем, полагали, что этот момент связан с какими-то примесями и низким качеством образцов. Боровик провел тщательные исследования этих веществ и показал, что ферромагнитный момент не грязь, а внутреннее свойство этих соединений. Более того, их магнитные свойства хорошо описываются, если соседние моменты не антипараллельны, а слегка скошены[40]. Это была очень смелая гипотеза, и Боровик решил проконсультироваться с Ландау.

Из воспоминаний Боровика.

- Выглядело это весьма комично. Ландау, молча, бегал по коридору, я бегал за ним и излагал. Вдруг он повернулся и изрек: «Тогда должен быть пьезомагнетизм». При чем тут это совершенно новое явление непонятно, но Дау сказал!

Боровик собрал экспериментальную установку и таки открыл пьезомагнетизм. Когда Дзялошинский, независимо от Боровика, разработал термодинамическую теорию магнитоупорядоченных веществ, оказалось, что слабый ферромагнетизм и пьезомагнетизм действительно связаны. Впоследствии было открыто много неколлинеарных магнетиков, но первый шаг всегда самый сложный.

Кстати о Ландау. Шеф рассказывал нам, почему природу антиферромагнетизма объяснил Неэль, хотя Ландау раньше занимался этим явлением.

- Легко было предположить, что здесь реализуется антипараллельное расположение соседних магнитных векторов. Но такая структура не является собственным состоянием гамильтониана обменного взаимодействия, то есть согласно квантовой механике она неправильная. Ландау это знал и искал более сложные экзотические объяснения. А Неэль не знал, он рассчитал элементарные следствия из такого расположения, получил хорошее совпадение с экспериментами и нобелевскую премию. Как оказалось, истинное основное состояние антиферромагнетиков отличается от неэлевского достаточно мало.

Для научного стиля Боровика характерна разработка самых совершенных методик эксперимента. Когда методика была доведена до высокого уровня и подготовлены овладевшие ей сотрудники, он переходил к следующей. Поэтому жизнь лаборатории можно довольно четко разделить на различные периоды: 1950 годы – статические магнитные измерения, 1960 – магнитные резонансы, 1970 – оптика, 1980 – сверхтекучий 3Не. Старые методики при этом продолжали существовать, шеф за ними следил, активно обсуждал результаты, но его сердце и основное внимание принадлежало новому направлению.

Такой стиль требует, непрерывного образования и постоянной работы над собой. Так чтобы быть в курсе развития радиотехники, шеф периодически собирал дома телевизоры из закупленных в магазине «Пионер» радиодеталей.

***

Когда я появился в лаборатории, шеф был уже сильно загружен административными заботами: заместитель директора, главный редактор «Писем ЖЭТФ», академические обязанности. Виделись мы почти каждый день, но часто мельком. Была даже такая песенка:

Боровик, Боровик. Появился он на миг.

Так лови же этот миг, чтоб не смылся Боровик.

Так что текущие заботы о лаборатории ложились на Наталию Михайловну Крейнес. Она чуть не со своей дипломной работы была его основным сотрудником, соавтором большинства его работ, вместе с ним проделала путь от статических магнитных измерений к оптике. Для внешнего мира она была частично заслонена могучей фигурой Боровика, но роль ее в лаборатории трудно переоценить. Когда возникали проблемы, да и просто хотелось посоветоваться, мы первым делом бежали к Наташе. И сейчас она устраивает организованные шефом общемосковский магнитный семинар и ежегодную сессию магнитного совета.

***

Как ни странно, я почти не припомню, чтобы Боровик учил нас чему-нибудь конкретному. А вот писать статьи и делать доклады помогал[41]. Он требовал, чтобы во всяком случае было точно отражено: что измерялось и как измерялось. Сейчас мало кто следует этому завету. Помню также разборы больного для молодежи вопроса: кого вставлять в соавторы. Шеф учил, что надо вставлять всех, хоть что-то внесших в работу. Но в плане собственного соавторства он был очень щепетилен. Так мою первую статью он чуть не целиком переписал, но отказался стать соавтором, считая свой вклад слишком малым. И это при том, что по ходу работы было много обсуждений, и он надавал мне немало полезных советов. Для его научного стиля существенно, что результаты экспериментов почти никогда не планировались заранее, но много внимания уделялось технике измерений. А если качество измерений высокое – что-нибудь накопается. На самом деле, у шефа была блестящая интуиция, и он чувствовал, где надо копать. Его любимой фразой было: «Хорошо бы найти что-нибудь интересненькое». И таки находил, причем часто совсем не то, что планировалось. И эта непредсказуемость, по-моему, составляла для него главную прелесть науки. Он не раз говаривал, что единственным оправданием научной работы является интерес ученого.

Но главное было общение с ним. Что только не обсуждалось и далеко не одна физика. Поражали его широкая эрудиция, умение легко находить натяжки в наших рассуждениях, четкая логика, отличное понимание физики. Но больше запомнились скорее житейские рассуждения. Так при упоминании кого-то из «больших» ученых он всегда спрашивал: «А что он сделал?». Если ответ можно было четко сформулировать, то это одно, а если все сводилось к «внес вклад», то совсем другое. Академическое начальство он не жаловал. Любимая шутка, неоднократно им повторяемая: «Выписка из протокола заседания президиума АН СССР. Слушали: о восьми совместительствах академика Боголюбова. Постановили: запретить совместительство младшим научным сотрудникам». Причем Боровик утверждал, что так оно и было.

Запомнились его рассуждения об одном большом академическом начальнике: «Он не может быть приличным человеком. Видите ли, его положение сильно превышает научные заслуги. В такой ситуации человек чувствует себя неуютно, и это не может не отражаться на его поведении». Сказано это было до того, как мы узнали о знаменитом принципе всеобщей некомпетентности (принципе Питера). Кстати, статью об этом принципе нашел шеф и чуть не заикался от восторга, излагая нам его суть.

Академические нравы он знал хорошо, и его прогнозы были довольно точны. Как пример его интуиции приведу историю начала 80-х, когда я работал в Институте ядерных исследований. Там в это время строилась мезонная фабрика, которая была и перспективным ускорителем для изучения твердого тела и меня привлекли к разработке программы этих исследований. Дело это большое и дорогостоящее.[42] Я врубился в работу, сочинял прожекты экспериментального оборудования и перспективных научных задач, делил будущие миллионы, выступал на конференциях и семинарах в разных институтах...

На самом деле начальству было не до твердого тела, а требовался дурак – энтузиаст, изображающий деятельность. Энтузиазма у меня хватало, но постепенно стало угнетать, что кроме трепа ничего не происходит. Естественно, я обсуждал происходящее с Боровиком и как-то он задумался: «Кому это нужно? Это нужно Осипьяну[43]. Я с ним поговорю». Через некоторое время шеф позвонил: «Боря, Осипьян вас ждет». И я поехал в Черноголовку.

Юрий Андреевич принял меня, как родного. Два часа мы сидели в его кабинете, пили кофе с коньяком, все подробно распросил и выслушал. Вердикт был такой: «Это дело дорогое. Под вас нужные миллионы не дадут. Но ничего, мы найдем вам непьющего начальника, и дело пойдет. Но сейчас я очень занят и займусь этим через два месяца».

Окрыленный, я приехал в ИФП и все выложил шефу. Реакция была мгновенной: «Когда он этим займется, через два месяца? Через два месяца его выберут в академики, и ничего он не сделает». Так оно и произошло.

Через полгода, а может несколько больше, мы поехали в Черноголовку на докторскую защиту Славы Тулина. И там Н.М. Крейнес буквально взяла меня за руку, подвела к Осипьяну и спросила: «Юрий Андреевич, что же вы Думешу не поможете?» Академик улыбнулся: «Так ему же нужен непьющий начальник. А где такого возьмешь». Помнил, однако.

Я рад, что все так закончилось. Строительство мезонной фабрики сильно затянулось и ничего путного из проекта твердотельных исследований там не вышло. А я ушел в Институт спектроскопии и занялся хорошей физикой.

Юбилей

Юбилеи Боровик не любил. Справить день рождения (не только свой) в узком лабораторном кругу с казенным спиртом[44] и непритязательной закуской, это с удовольствием, но официальных мероприятий старался избегать. Поэтому на свое шестидесятилетие он уехал в академический санаторий в Мозженку и надеялся, что пронесло. Поэтому, когда по возвращении ему сказали, что во вторник состоится очередной магнитный семинар с докладом профессора Р.З. Левитина из МГУ о моделировании магнитных структур, он ничего такого не заподозрил. Впрочем, уходя на работу, сказал жене: «Наверное, они меня все-таки поздравят». Что дело плохо, он понял, только войдя в зал и увидев там Заварицкого, Хайкина, Шальникова, Шарвина, которые наш семинар обычно не посещали. Но было уже поздно. Впрочем, Рудольф Зиновьевич сделал заявленный доклад, только в качестве иллюстративного материала он весьма эффектно использовал различные коньячные бутылки. А затем пошел просто капустник с различными номерами, подарками и шампанским. По-моему, шеф остался доволен.

О тривиальности мышления

Шеф часто сокрушался, что люди ленятся думать, склонны повторять известные, хотя и не оптимальные, решения и приводил яркий пример такого подхода: устройство сливных бачков от унитазов. Действительно, во всей просвещенной Европе в течение многих десятилетий для лучшего слива бачки водружали на двух метровую высоту, что было очень громоздко и весьма неудобно. Наконец, кто-то не поленился, рассчитал поток воды в сливной трубе, и оказалось, что все преимущества высоты бачка съедаются сопротивлением трубы. После этого бачки стали ставить прямо на унитазы, и сливается ничуть не хуже.

О технике безопасности

Как-то я схлопотал вполне заслуженный выговор за нарушение техники безопасности. Это послужило поводом для дискуссии с шефом. Дело в том, что при строгом выполнении всех инструкций по ТБ экспериментаторская работа просто невозможна. Да и пишутся они совсем не для выполнения, а затем, чтобы в случае любой аварии соответствующая комиссия могла констатировать нарушение целого списка правил.

Шеф рассматривал эту ситуацию просто. В нашем деле существует профессиональный риск, и дело самого экспериментатора, его умения и квалификации свести его к минимуму. А за содержание минимума следует приплачивать к зарплате, как, например, каскадерам. Причем само осознание риска нашей работы позволяет избежать многих неприятностей. Если бы сотрудники Чернобыльской АС не были так уверены в безопасности реактора, они бы не довели дело до взрыва. А обилие инструкций по ТБ не только мешает работать, но и само способствует возникновению аварий, так как работники теряют представление о том, что можно, а что нельзя нарушать.

Последний диплом

В 1990 году в возрасте 70 лет Боровик снял с себя обязанности директора ИФП (редчайший случай в академической практике) и занялся наукой в собственное удовольствие. Через некоторое время у него появился способный и работящий студент Леша Тихонов, и шеф предложил ему исследовать ЯМР в антиферромагнетиках с треугольной магнитной структурой. Эти вещества были уже изучены почти всеми мыслимыми способами, но шеф чувствовал, что есть еще что покопать и можно найти что-то интересное. Интуиция его и на сей раз не подвела. К работе привлекли и меня, тем более, что за несколько лет до этого я разработал оригинальный спектрометр, позволяющий измерять ЯМР в сильных магнитных полях.

Мы дружно взялись за работу, которой хватало, так как собирали установку с нуля, и через год к маю спектрометр был собран, но не испытан. Перед последним рывком Леша уехал набраться сил домой и сломал руку. Ситуация стала критической: защита диплома через месяц, а надо еще работу написать.

Вечером позвонил шеф: «Боря! Приходите завтра пораньше. Я заказал жидкий гелий, будем запускать». В десятом часу иду по совершенно пустому физпроблемовскому коридору, но наша дверь открыта и академик заливает жидкий азот для предварительного охлаждения установки. Привезли жидкий гелий, залили и были весьма рады, что справились, так как ни он, ни я уже лет десять этим не занимались. Тут появился Леша с загипсованной рукой, а за ним Слава Тулин из Черноголовки. Я спросил: «Ты что, в президиум ездил?» «Да нет, академик вызвал тебе в помощь». Я настроил установку, записали вполне приличный сигнал ЯМР в MnCO3, выпили по 50 грамм спирта и довольные собой разошлись[45]. Диплом был готов. Осталось только написать.

Дальнейшую работу я описывать не буду. К сожалению, шеф не дожил до ее окончания. На поминках мы с Лешей пообещали доделать ее так, чтобы ему не было за нас стыдно. Надеюсь, нам это удалось.[46]

***

У Боровика не было никакого высокомерия. Он, конечно, знал себе цену, но не давал это почувствовать окружающим и не носил себя. В последнюю нашу совместную статью в ЖЭТФ он хотел вставить радиосхему сделанной Тихоновым автоподсройки частоты ЯМР спектрометра. При обсуждении я заявил: «Что вы, Андрей Станиславович. В ЖЭТФе радиосхемы не публикуют». «Вы так думаете?» – ответил шеф и снял схему. И только потом до меня дошло, что я учил главного редактора.

Боровик любил жизнь, искусство, путешествия, просто общение с интересными людьми. У него была аневризма аорты, он знал, что когда-нибудь стукнет, но предпочитал жить полной жизнью. Все это проявилось и в его последней поездке в Австралию на конгресс по магнетизму. В посольстве ему заявили, что выдадут визу только при условии предоставления справки, что он здоров и выдержит такое путешествие. Он понимал, что в академической поликлинике застрелятся, но такую справку ему не дадут. Поэтому пошел в районную, навел шороху и таки получил нужный документ.

Последний раз мы с ним виделись дня за два до отъезда. Обсуждали его доклад, планы будущей работы, но больше всего его волновало, попадет ли он на экскурсию на большой коралловый риф. На риф он съездил, а доклад сделать не успел. Мне кажется, такая смерть вполне соответствует его характеру.

Светлая ему память!

 

Приложение III. Русин

 

Федор Сидорович Русин – типичный самородок, если только типичные самородки бывают. Родился он в 1926 году в хуторе на Полтавщине, затем семья перебралась в небольшой донбасский поселок. Мать он не помнит, так как она умерла вскоре после его рождения. В начале 30-х на Украине начался голод, и отец с двумя старшими сыновьями подался в Запорожье на заработки. Малого Федьку оставили у деда. Вскоре отца ограбили и убили. Один брат добрался к деду через полгода, другой отыскался после войны. Федька учился в школе, читал книжки и был способным учеником. Как-то его заинтересовало, что в кругосветных путешествиях матросами были в основном норвежцы, и он докопался, что они не только хорошие моряки, но еще мало едят. В результате и он приучил себя мало есть, что сильно помогло ему в голодные годы.

Времена были суровые. Большой террор Федькиных близких, слава Богу, не коснулся, но все же запомнился.

Из воспоминаний Русина:

- У нас в поселке арестовали все заводское начальство. В 1938 году главного инженера вернули и он погиб уже в 1941. А в Харькове, рассказывали, сначала арестовывало НКВД, потом их пересажали, и вместо них работала милиция, когда забрали и этих, на аресты гоняли пожарных.

Пришла война, а с ней и оккупация. Федьку три раза забирали немцы на принудительные работы, и три раза он сбегал.

Из воспоминаний Русина:

- А что немцы, тоже люди. Как-то мы строили дорогу, так работавший с нами немец, металлург из Гамбурга, не давал нам, пацанам, тяжелые камни таскать. Сам ворочал.

- На Украине осталось много отбившихся красноармейцев. Бабки их подкармливали, выдавая за свих сыновей. Но уж какая мобилизация случится, то выдавали их. Как-то я работал в такой компании. Один даже был лейтенант. Так по вечерам они все размышляли, как бы податься к власовцам, а как пошлют на фронт, перебежать к своим. Не дай Бог, чтобы они этот замысел исполнили.

Потом пришли наши. И Федьку, хотя ему еще не исполнилось семнадцати, забрали в армию.

Из воспоминаний Русина:

- Ребят необученных прямо с сидорами бросили на Днепр. Там они и полегли. Их не жалели, так как после оккупации мы были подозрительные.[47] А нас самых малых отправили урожай убирать, а потом обучили на саперов.

- Разминировать было даже интересно. Стоишь и думаешь, где она прячется, как будто задачку решаешь. А вообще тут, как повезет, никакой опыт не помогает. У нас и командир взвода, и командир роты подорвались. Красавец был грузин, без ноги остался.

Именно из рассказов Русина я осознал, что великую войну в большой степени выиграли пацаны. К слову, В.Г. Колошников[48] рассказывал, что у его родственника, примерно в том же возрасте попавшего в армию и воевавшего в Венгрии, любимым занятием было забраться в чей-нибудь подвал и до отвала наесться варенья.

На 98 мине Федя подорвался. Дальше полгода госпиталя, хорошо, ноги остались целы. Его должны были комиссовать, и послали на верх соответствующие документы. Но тут начались сильные бои в Будапеште, госпиталь срочно бросили туда, а недолеченных солдат обратно отправили служить. И служил Федя до 1950 года.

Из воспоминаний Русина:

- Я, конечно, расстраивался, но сейчас думаю, что мне повезло. Там надо было бы хозяйство восстанавливать, затянуло бы, так бы из деревни не выбрался.

Демобилизованный Русин вернулся на Украину, работал грузчиком на складе, за два года кончил в вечерней школе три оставшихся класса и в 1952 году поступил в МФТИ.

Из воспоминаний Русина:

- А что Сталин. Я к нему относился прохладно. Это ж какая несправедливость так долго держать нас в армии! Да и дед говорил: «Ленин он в ботиночках, грязь-то обойдет. А Сталин в сапогах, так по грязи и прет».

- Были мы во время похорон на Трубной площади. Ну что. Ребята обхватили друг друга руками, сделали кольцо, девиц в центр. И ничего, обошлось.

В 1958 году Русин кончил институт, и как раз в это время П.Л. Капица решил взять к себе на работу специалистов по СВЧ электронике.

Из воспоминаний Русина:

- Отбор был серьезный. Сначала с нами беседовал Л.А. Вайнштейн, затем сам Капица. Взяли нас двоих с Нарусбеком, думаю, за гренадерский рост[49].

Так Русин стал сотрудником П.Л. Капицы. Он хорошо разобрался в капицинском СВЧ генераторе ниготроне и даже регулярно консультировал конструкторов.

– Капицинские каракули понять было тяжело. Приходилось переводить. А я мог разобраться, что он хотел сказать.

Работать непосредственно с Капицей было непросто. Ему требовались квалифицированные исполнители, выполнявшие его указания, поскольку думал он сам. Поэтому работа была не сильно творческая, что Русина не устраивало. Кончилось тем, что он устроил восстание.

Из воспоминаний Русина:

- Капица, приходя в лабораторию, спрашивал: «Как дела, Федя?». Обычно я отвечал: «Хорошо, Петр Леонидович!». Однажды на стандартный вопрос я ответил: «Плохо, Петр Леонидович!». Капица удивился: «Что случилось?» «Я кончал физтех, чтобы физикой заниматься, а не для того, чтобы ручки крутить». Капица мрачно на меня посмотрел, и, ни слова не говоря, ушел. Ситуация возникла сложная, могли и выгнать. После этого Капица перестал со мной здороваться, но, проходя мимо, задавал разные вопросы по физике, на которые требовалось тут же отвечать. Через несколько недель я получил самостоятельную тему.

Она была связана с преобразованием СВЧ излучения в постоянный ток. В те времена были модны идеи выработки электроэнергии солнечными батареями космического базирования и передачи ее на землю с помощью СВЧ излучения. Так что тема исследования была актуальна. Уже первые опыты дали неплохой результат, но тут у Русина родилась идея принципиально нового типа СВЧ генератора, названного впоследствии оротрон. Здесь не место описывать его принцип действия, но поскольку все существующие типы СВЧ генераторов можно пересчитать по пальцам, понятна важность и оригинальность изобретения. К тому же оротрон оказался прототипом модного сейчас лазера на свободных электронах.

Капица идею не одобрил: «Не стоит, Федя, разбрасываться». Поэтому первый прибор пришлось вместе со студентом Генрихом Богомоловым собирать почти подпольно. И только когда оротрон заработал, его продемонстрировали Капице. Он посмотрел и сказал своему заму по физ. лаборатории С.И. Филимонову: «Выделите им толкового конструктора».

Но уж новый прибор демонстрировали всем академикам. Корпус оротрона был стеклянный, поэтому все внутренности были хорошо видны. И не только они. Так как вакуум был не очень, электронный пучок светился слабым фиолетовым светом. Наблюдателей особенно поражала сама возможность увидеть электронный пучок. Вот что значит наглядность.

После этого Русин с Богомоловым защитили кандидатские диссертации и дружно занялись совершенствованием оротрона. Были хорошо проработаны почти все основные узлы прибора и получена весьма высокая частота генерации - 0.4ТГц. И даже вместе с Л.А. Прозоровой применили оротрон для исследования магнитных резонансов. Когда я начал втягиваться в оротронную деятельность, я спросил у Милы, насколько надежен этот прибор. Она ответила: «Когда эти двое при нем сидят, то вполне надежен».

В конце 1960-х Капица тяжело болел и понял, что он не бессмертен. После выздоровления он решил форсировать работы по плазме и для этого убрать из физ. лаборатории боковые темы. Оротрон попал в их число.

Из воспоминаний Русина:

- Капица вызвал меня и спросил: «Вы, Федя, конечно, выберете оротрон?» Я ответил: «Конечно, Петр Леонидович». Генрих оказался умнее и выбрал Капицу.

Для продолжения работы Капица обещал устроить Федю во Фрязино, которое было столицей нашей СВЧ электроники, но тут у П.Л. пробежали какие-то кошки с академиком Девятковым, и перевод затянулся. И в 1969 году Ф.С. Русин устроился работать во ВНИИФТРИ.

Все пришлось начинать сначала. Правда, в ИФП было принято отдавать бывшим сотрудникам сделанные ими установки и кое-какое оборудование. Русинское приданное благодаря распоряжению Капицы оказалось весьма богатым. Так он получил новенький импортный турбомолекулярный насос, который работает до сих пор.

Пошли работы по совершенствованию оротрона. В результате были существенно улучшены эксплуатационные параметры, и на его базе была создана образцовая мера частоты 2-3 миллиметрового диапазона. Кроме того, Федор Сидорович занялся водородными стандартами частоты и серьезно уменьшил их габариты и вес без ухудшения качества.

Но и став известным ученым, Федор Сидорович не утратил добротной крестьянской закваски. Так в голодные 1990 годы Русины не паниковали, а на своем садовом участке завели поросят, кроликов, кур и неплохо перезимовали. Интересно, что корни ярко проявились у него на защите докторской диссертации. Он, конечно, волновался и к удивлению присутствующих вдруг заговорил с сильным украинским акцентом, которого мы у него ни до, ни после не слышали.

Эта защита запомнилась еще одним забавным эпизодом. Выступавший оппонентом С.П. Капица заявил, что если и есть лазер на действительно свободных электронах, то это оротрон. После этого мы с Генрихом Богомоловым с места скандировали: «Советские свободные электроны – самые свободные электроны в мире!»

Осталось рассказать, как мы познакомились с Федором Сидоровичем. В ИФП мы практически не пересеклись, но я, конечно, и про него и про оротрон что-то слышал. Шли годы, я оказался в ИСАН и занялся молекулярной спектроскопией. Для этого мне потребовался спектрометр миллиметрового диапазона. Идти по проторенным дорожкам не хотелось, и я задумал сделать его на основе открытого резонатора. И естественно, поехал проконсультироваться с Генрихом Богомоловым. Он мне выдал свою диссертацию и объяснил, что там все написано. Я диссертацию изучил, заодно выяснил, как устроен оротрон и подумал: «Зачем мне два резонатора, когда в оротроне один уже есть. И если загнать в него исследуемый газ, получится неплохой спектрометр». Все это я изложил Генриху, и получил в ответ: «А не поехать ли тебе к Феде?»

Русин выслушал меня и сказал: «Это интересно, и можно попробовать. Вы будете делать то, что сможете, а что не сможете, так и быть, сделаем мы». А затем обратился к своему сотруднику Костромину: «Володя! Там на втором этаже есть вот такой корпус. Принесите его, он возможно подойдет». Мы пошли на второй этаж, где лежало старое оборудование, уже не нужное, но которое еще жалко выкинуть. Нашли нужный корпус, стерли с него пыль, принесли в лабораторию и начали работать.

Прошло двадцать лет. Развалился могучий Советский Союз, а мы с Федором Сидоровичем продолжаем возиться с оротронами. Несмотря на годы, Федор Сидорович продолжает находиться в хорошей спортивной форме. Как-то мы в ИФП встретили Л.А. Прозорову, и она его не признала. Русин даже слегка обиделся, все-таки 10 лет вместе у Капицы проработали. Потом она мне призналась: «Я вижу, что он похож на Федю, но не может же Федя так молодо выглядеть!»

 

Приложение IV. Разные разности

Александр Иосифович Шальников

Александра Иосифовича мы полюбили с первого взгляда. Произошло это во время нашей первой экскурсии в лаборатории ИФП. Представьте себе длинный высокий коридор с множеством дверей, за которыми находятся сложнейшие установки и работают великие ученые, и почтительно шествующих по нему второкурсников. А в конце стоит страшный Ю.В. Шарвин[50] с маленьким старичком в потертой кожаной куртке. И вдруг до нас доносится: «Ну, Юрий Васильевич, вы подумайте, ведь вы же не абсолютный идиот!». Ну как тут было не влюбиться.

В институте Александр Иосифович пользовался колоссальным уважением, тем более, что большинство наших великих экспериментаторов были либо прямые его ученики, либо выпускники руководимой им кафедры низких температур МГУ. При этом, несмотря на почтенный, по нашим тогдашним понятиям, возраст, Александр Иосифович обладал прямо-таки юношеским темпераментом. За глаза его все называли Шурик. И существовало эмпирическое правило: «Если вам нужен Шурик, встаньте в любой точке института. В течение десяти минут обязательно пробежит». Он был не просто добрым, но и с большим участием относился к окружающим. Я уже писал, что мы могли в коридоре пристать с вопросами к любому великому, Но зачастую, нам отвечали первое, что придет в голову. А Шальников вникал. Впрочем, свою доброту он компенсировал тем, что был большой ругатель, а слово идиот было одним из самых распространенных в его лексиконе. В сочетании с темпераментом это периодически приводило к взрывам. Один я запомнил.

Шальникову изготовили в Черноголовке металлический криостат для жидкого гелия, что по тем временам представляло большую ценность. Криостат выставили на всеобщее обозрение. Собралась толпа зрителей, довольный А.И. ходил вокруг него и давал пояснения. И тут ехидный Крутихин заметил: «Александр Иосифович! А фланец-то у криостата не поворотный». (Это было модно и удобно, хотя и не принципиально). Шальников изменился в лице и заорал на всю комнату: «Межов, скотина, не доглядел!» Хорошо, что Межов[51] находился в это время в Черноголовке, но и там ему, наверное, икалось. Костя Кешишев,[52] выскочив из комнаты и вытирая пот: «Ведь сам же говорил – зачем нам этот поворотный фланец?» Зато А.И. быстро отходил и забывал свои вспышки.

Из личных встреч мне запомнились два случая, относящиеся уже к 1980 годам, когда я уже работал в ИСАН. Мне потребовалось делать высокотемпературные склейки слюды, и я пошел за советом к Шальникову. А.И. меня внимательно выслушал, объяснил, что есть подходящая методика клейки стеклоцементами, нашел телефоны специалистов и напоследок спросил: «Боря, а хорошая слюда у вас есть?» Я что-то пробурчал в ответ. Тогда Шальников полез в свой знаменитый шкаф, долго в нем копался и вынул несколько завернутых в папиросную бумагу пластинок телевизионной слюды. «Вот Боря, ищите такую же. Ну, если не найдете, я вам листочек уделю». Я вежливо поблагодарил, после чего пошел в расположенный в том же коридоре институтский склад и получил там целую пачку такой слюды.

Вторая история была с электромагнитом. Мне потребовался электромагнит, а в ИФП их было. По ряду причин удобный магнит конструкции С.П. Капицы мне не дали, а в магнитном зале сиротливо стояло очень старое сооружение весом примерно с тонну. На мой вопрос: «Чье это?» ответили: «Шурика». Я пошел к Шурику. Александр Иосифович вздохнул и сказал: «Понимаете Боря, это очень хороший магнит. Я сделал на нем много хороших работ. Я вам его дам, но вы его берегите и вернете по первому требованию. Впрочем, тут есть еще Астрахарчик, вы спросите, может, ему нужен». Ловлю Астрахарчика как раз около магнита. - Это тебе нужно? - Это дерьмо? Забирай к … матери, и чтоб больше я его не видел!

Магнит действительно оказался не очень, а экспериментальным искусством Шальникова я не владел. Помучившись, мы заменили магнит на более легкий и удобный. К этому времени Александра Иосифовича не стало. И хотя я догадывался о дальнейшей судьбе магнита, не выполнить свое обещание я не мог. И магнит был возвращен в ИФП.

Крокодил

В 1996 году трем американским физикам была вручена Нобелевская премия за открытие сверхтекучести в жидкости из легкого изотопа гелия 3Не. И все лауреаты в своих нобелевских лекциях ссылались на работы московского ученого Юрия Ануфриева. Чем же он заслужил такую честь? Попробую это объяснить. Жидкий гелий – уникальное вещество, которое при нормальных давлениях не замерзает вплоть до самых низких температур. И естественно в таких условиях проявляются уникальные квантовые свойства. При 2.18К гелий переходит в сверхтекучее состояние, то есть начинает течь без всякого трения[53]. Это явление связано с возникновением в жидкости когерентного макроскопического состояния, так называемой бозе – конденсации.

Основное отличие легкого изотопа гелия 3Не в том, что его атомы – ферми частицы и просто так в нем бозе - конденсация происходить не может и для перевода его в сверхтекучее состояние необходимо в тысячу раз понизить температуру. В шестидесятые годы достижение таких низких температур было хрустальной мечтой физиков экспериментаторов, но адекватный метод отсутствовал. И разработанная Ю. Ануфриевым в ИФП методика охлаждения гелия с помощью эффекта Померанчука явилась прорывом, проложившим дорогу к сверхтекучему 3Не. Это была блестящая работа, а ее автор настолько ярок, что получил почетное для ИФП прозвище Крокодил[54]. Естественно, первая экспериментальная установка была недостаточно мощной для получения температуры 0.001К, но она хорошо продемонстрировала перспективы метода. К тому же Юра разработал принципы методики и основные экспериментальные узлы. Так что будущим нобелевским лауреатам было что почерпнуть из его работы.

Затевать в одиночку более мощную машину было тяжело, к тому же Ануфриева пригласили поработать в Финляндии. Для начала 1970 - это редкая честь и везение, и отказаться было невозможно. Там за строительством мощной низкотемпературной установки его и застала весть об открытии сверхтекучести 3Не. Он даже успел получить нужную температуру и провести эксперименты по прямому измерению вязкости в этом состоянии.

В 1974 году Крокодил вернулся из Финляндии, засучил рукава и начал строить установку для получения температуры около 0.001К для изучения сверхтекучего 3Не. И даже учинил со мной спор, кто из нас раньше запустит криостат растворения (первая ступень низкотемпературной установки). Я даже обиделся. Конечно, Крокодил – это Крокодил, но у меня почти все железо готово, а у него голое место. Через год он мне честно поставил бутылку коньяка, и мы ее вдвоем и распили.

А у Крокодила все сложилось неудачно. Его деятельность впала в противоречие с основным принципом работы в ИФП: одна установка – один экспериментатор. К тому же его шеф В.П. Пешков панически боялся требовать у Капицы большой объем заказов в опытном производстве. Пришлось делать установку в маленьком подаренном Боровиком гелиевом дьюаре. Крокодил хорохорился, обещал сделать самый маленький в мире криостат для изучения сверхтекучего 3Не, но эта миниатюризация оказалась не по силам даже для него. Работа слишком затянулась, Крокодил начал запивать. Его продолжали держать в институте за уважение к былым заслугам, но ничего путного он больше не сделал.

Мы жили недалеко друг от друга. Как-то в 80-е иду с работы и вижу слегка пьяненького Крокодила, за которым ковыляет роскошный белый щен. Я затащил их к себе, щену дали молока, для Юры нашелся портвейн. Мы долго говорили, вспоминали. Крокодил сидел грустный, он хорошо понимал свою силу и свою нереализованность. Это была наша последняя встреча.

В молодости все мы прилично злоупотребляли, и я думаю, если бы его работа была обеспечена, как следует, он бы много еще сделал в науке.

Postscriptum

Единственным положительным результатом Крокодильского, да и моего,[55] печального опыта явилось осознание Боровиком, что сверхтекучий 3Не без больших, адекватных задаче усилий не получишь. И когда на мое место пришел мой бывший студент дипломник Юра Буньков, шеф пробил ему «зеленую улицу» в опытном производстве. В результате был сделан мощный криостат, и в ИФП наконец начались исследования сверхтекучего 3Не. Недавно Ю.М. Буньков и В.В. Дмитриев (вместе с теоретиком И.А. Фоминым) получили за эти работы престижную международную премию Фрица. Лондона.

Андрей Юрьевич Якубовский

Я уже писал, что Капица в наказание Хайкину не оставил в ИФП способного дипломника. Это был Андрей Якубовский. За день до защиты дипломов мы собрались для последней тренировки, и я попросил Андрея рассказать про плазменные волны в металлах. Он улыбнулся и сказал: «Не волнуйся Боб, тебя об этом не спросят». И надо же, Капица начал его гонять именно по плазменным волнам. А тут еще И.М. Лифшиц тоже начал задавать вопросы. К нему подскочил Питаевский и начал что-то шептать. Лифшиц вышел из игры, но Андрея это не спасло.

Помню, после защиты мы с ним и Борей Котюжанским стояли около входа в ИФП. Нас двоих распирала радость, но в то же время было очень жалко Андрея. И тут к нам подошел умудренный Валера Эдельман (он уже кончал аспирантуру) и сказал: «Что ты, Андрей, переживаешь? Ясно же, что ты защитишь кандидатскую раньше этих типов, да и докторскую тоже». Так и произошло. Но было это не так просто.

Люди в ИФП хорошие, и обиженного студента не бросили на произвол судьбы. Интересно, что с предложением помощи первым из великих к Андрею подошел Ю.В. Шарвин, вообще-то человек жесткий и особой добротой не отличавшийся. В результате Боровик с Хайкиным пристроили Якубовского в аспирантуру МФТИ, причем работа выполнялась в Курчатовском институте. И за три года он подготовил хорошую диссертацию. Тут и начались сложности. После аспирантуры, как известно, следует распределение. В курчатнике Андреем были довольны и хотели взять на работу, но его маму зовут Сара Абрамовна. А это был большой дефект, тем более для заведения, подведомственного комитету по атомной энергии. Тем не менее, бумага с просьбой направить в МФТИ заявку на Якубовского была в Комитет отправлена. А дальше возник затык. Дело в том, что анкетные данные были веской причиной, но не достаточным основанием для отказа. Поэтому в Комитете просто тянули время и заявку не отправляли.

Главный начальник Андрея – И.К. Кикоин, академик, дважды герой социалистического труда, человек достаточно авторитетный мог бы вмешаться и легко разрулить дело. Но он боялся обвинений в сионизме и в подобных ситуациях не вмешивался. К счастью, он не знал, как зовут Андрюшину маму. В.И. Ожогин, непосредственный руководитель Якубовского – большой дипломат. Он подождал, когда до распределения осталась пара дней, ворвался в кабинет к Кикоину и завопил: «Исаак Константинович! Что происходит? Эти бюрократы в Комитете никак не могут отправить на Андрея заявку!» Раздумывать было некогда. Исаак Константинович снял телефонную трубку, набрал номер и сказал: «Гав!» Так Якубовский стал сотрудником Курчатовского института, где и работает до сих пор.

Однако, подготовить хорошую диссертацию и защитить ее – не одно и то же. Андрей занимался ядерными спиновыми волнами. Спиновые волны похожи на звуковые, только существуют в магнитоупорядоченных веществах. А специфика ядерных спиновых волн в том, что они могут быть и в неупорядоченных ядерных магнитных системах. Тем они и интересны.

На защите присутствовал известный теоретик Ю.М. Каган. Тема его очень заинтересовала. Он спросил диссертанта: «А при какой температуре вы работали?» - «От полутора до четырех градусов Кельвина». – «И что, ядерные спины при этом упорядочены?» - «Конечно нет».[56] Тогда Каган вскочил с места и закричал: «Товарищи, нам мозги дурят! Какие же могут быть спиновые волны в неупорядоченных системах!» Представьте себе чувства диссертанта, когда авторитетный человек такое выдает, а добрая половина ученого совета не в курсе дела.

Вопреки регламенту в защите объявили перерыв. К счастью ядерные спиновые волны придумал знаменитый французский ученый нобелевский лауреат де Женн. Кагану тут же предъявили его статью. Он быстро сообразил, что не прав. В это время объясняли членам совета, что Юрий Моисеевич не в курсе дела. Я, сам тогда аспирант, успокаивал оппонента, написавшего весьма положительный отзыв.

После перерыва Каган вышел на сцену и сказал, что он погорячился, диссертация очень хорошая, и он всех призывает голосовать за. Так что защита прошла успешно. Но каково было Андрею.

Когда через много лет я защищал у них докторскую, Якубовский, уже член совета, успокаивал меня: «Не волнуйся, Кагана не будет, так что все пройдет нормально».

И даже на докторской защите у Андрея возникли проблемы. Одним из его оппонентов был Слава Тулин из Черноголовки. Он простыл, не очень соображал, к тому же утром спешил и вместо своего паспорта с вложенными допуском и предписанием прихватил паспорт жены. С этим документом он за полчаса до защиты приехал в Курчатовский институт. Езды до Черноголовки больше двух часов, так что поменять паспорта не было никакой возможности, а отсутствие оппонента автоматом означало срыв защиты. Но безвыходных положений не бывает, и через час телефонного боя Славу пропустили по паспорту жены.

Так что предсказание Эдельмана полностью оправдалось.

P.S. Тут уместно добавить о моих столкновениях с государственной политикой, касающейся лиц с пятым пунктом в анкете (национальность). Обычно они возникают при приеме в институт или на работу. Первый такой барьер – поступление в МФТИ. К счастью, в этом институте не было системы проходного балла на приемных экзаменах, то есть вас могли не принять с весьма приличными баллами и наоборот. Зато у принимающих экзамены преподавателей не было необходимости заваливать нежелательных абитуриентов, а при желании завалить можно любого. Как выяснилось впоследствии, для лиц с национальностью проходной балл все-таки был и составлял 19 из 20 возможных (письменные и устные физика и математика). Но экзаменаторы действительно давали возможность показать, на что вы способны. Я набрал 19, думаю не потому, что был так уж хорошо подготовлен, а просто мне повезло, тем более что отличие между оценками 4 и 5 небольшое и скорее даже вкусовое.

С другой стороны отсутствие проходного балла давало возможность принять талантливых ребят из деревни или непосредственно с армейской службы, которые просто не могли подготовиться к приемным экзаменам как следует. В нашем потоке таких тоже было не мало и оказалось, что экзаменаторы не ошиблись.

Следующий барьер мне пришлось преодолевать после успешного завершения аспирантуры, которое попало на середину 70-х годов – пик эпохи застоя. Поэтому и без национальности найти приличную работу было не просто. А заведующей лабораторией фотоядерных реакций Института ядерных исследований АН СССР Л.Е. Лазаревой был очень нужен специалист по сверхнизким (меньше 1К) температурам. Мой личный рекорд низкой температуры к этому времени составлял 0.03К, что было по тем временам очень прилично. Существенно также, что муж Любови Ефремовны – М.А. Марков был академиком секретарем отделения ядерной физики АН СССР. Так что в моем назначении были заинтересованы, по крайней мере, два академика. Тем не менее, потребовалось полгода разных согласований, чтобы меня взяли на работу младшим научным сотрудником. А нескольким нашим ребятам после блестящей защиты кандидатской диссертации все же пришлось расстаться с фундаментальной наукой.

Директор института спектроскопии АН СССР Л.И. Мандельштам не боялся обвинений в сионизме. Поэтому мой переход в ИСАН в 1985 году обошелся без проблем, связанных с пятым пунктом.

Ландау-Лифшиц

Строго говоря, я тут совсем не компетентен, так как Льва Давыдовича я не застал, да и к теор. отделу ИФП не был близок. Но в последние годы вышли две книги[57], абсолютно по разному описывающие взаимоотношения этой пары, что и побуждает высказать свое, пусть вторичное, мнение. Конкордию Дробанцеву я несколько раз встречал на институтском дворе. Она производила впечатление не совсем здорового человека, об ее книге я ничего хорошего сказать не могу, поэтому промолчу. По-моему, таково же в основных чертах мнение институтской общественности.

Книга Б.С. Горобца существенно серьезней, и о ней уже можно поговорить. Сам пафос книги – защита доброго имени Е.М. Лифшица представляется несколько чрезмерным, но хорошо, что о Евгении Михайловиче будут судить не только по книге Дробанцевой. В ИФП он пользовался большим уважением, особенно за гигантскую работу в ЖЭТФ. Боровик говорил, что Лифшиц читает все статьи, приходящие в редакцию. Конечно, ходили шутки о знаменитом курсе теоретической физики, что одному из авторов в нем не принадлежит ни одного слова, зато другому – ни одной мысли, но это явная натяжка. Да и в любом случае, написание такого курса – великое дело. Для нас молодежи Е.М. был застегнут на все пуговицы. Это не способствовало его популярности, но и не является криминалом. Возможно в теор. отделе отношения были более теплыми.

В целом книга Горобца достаточно серьезна и интересна. Однако, к Ландау и его семье отношение более пристрастное, и чувствуется стремление как-то их опустить. Так автор тщательно перечисляет все случаи, когда Л.Д. Ландау был не прав в оценке чужих работ. Конечно, гигантский авторитет – штука опасная, и Л.Д. не всегда аккуратно им пользовался. Разница между школой Бора и школой Ландау хорошо известна.

Тем не менее, во-первых, ошибаются все. Во-вторых, бывает, что совершенно справедливое вчера оказывается неправильным завтра. Так известная критика Ландау полевых подходов в теории сильных взаимодействий была полностью справедлива до тех пор, пока не открыли асимптотическую свободу. Но это произошло после смерти Л.Д.. А главное, необходимость отстаивать свою правоту даже перед весьма авторитетными экспертами является важной обязанностью ученого. Далеко не всегда это просто, но занятие наукой и вообще не простое дело. В конце концов, убедил же А.А. Абрикосов Ландау в ценности своей работы о расслоении фаз в сверхпроводниках второго рода и получил заслуженную нобелевскую премию.

Гораздо сильнее достается в книге Горобца семье Ландау. Так, основываясь на изучении дела Ландау, автор приходит к выводу, что у КГБ был информатор в самом близком окружении Л.Д. и делает прозрачные намеки на К. Дробанцеву. Но у Лубянки есть разные способы получения информации. Я уже писал, что наша служебная квартира в ИФП прослушивалась. Но если такая честь оказывалась студентам, то тем более знаменитому академику. Вот вам и источник конфиденциальных сведений.

Достаточно неприглядно выглядит в книге и сын Ландау Игорь (Гарик). Мы с ним почти ровесники, проработали в соседних комнатах восемь лет и дальше периодически встречались в ИФП, и я Гарика знаю хорошо. Так вот, мое мнение о нем совершенно не пересекается с написанным Горобцом. Это очень приличный и вполне скромный человек, хороший ученый. Не помню случая, чтобы он когда-нибудь пользовался своей знаменитой фамилией. Вероятно, она работала помимо его желания, облегчая его путь в науке, но, во всяком случае, И.Л. Ландау крепкий доктор наук и вполне соответствует тому, чего достиг. Вот все, что я могу сказать по поводу этой книги.

О силе теоретиков

У меня много друзей теоретиков. Но самый сильный из них – Н.Н. Николаев. Причем не только потому, что он, единственный из сотрудников ИТФ, может починить электрический выключатель, вставить дверной замок и сделать еще кучу полезных вещей. Как известно, сила теоретиков определяется степенью катастрофического воздействия, оказываемого ими на экспериментальные установки. И Коля мне свою силу продемонстрировал. Он защитил докторскую диссертацию и пригласил меня на банкет в Черноголовку. Я поблагодарил, но вынужден был вежливо отказаться. Мы как раз запускали криостат растворения, вокруг которого надо было непрерывно крутиться несколько суток, и я никак не мог поехать. Но Коля сказал: «Ничего, он у тебя сломается!» И действительно сгорел основной насос, работу пришлось прекратить, и я поехал на банкет. Следует отметить, что воздействие было произведено на значительном расстоянии, так как от Черноголовки, где находился Коля, до ИЯИ километров 70.

С этой точки зрения А.Ф. Андреев – не очень сильный теоретик. Его даже пускали в экспериментальную лабораторию. Правда, тут же давали в руки большой ни к чему не присоединенный тумблер, чтобы он ничего случайно не переключил на установке. Но это уже совсем другое воздействие.

О пользе теоретиков

Основная теория, с которой работали в нашей лаборатории, термодинамическая теория магнетиков И.Е. Дзялошинского. Она основана на представлении свободной энергии магнитной системы в виде разложения по инвариантам группы симметрии кристалла. Для нахождения этих инвариантов нужно умение, но на наше счастье для основных групп Игорь Ехиельевич их вычислил. Как-то Прозорова делала на семинаре доклад о резонансе в новом кристалле и выписала на доске его свободную энергию. Боровик спросил: «Мила! А откуда вы взяли это выражение?» «Мы месяц считали, все время получались разные результаты, а потом поймали Дзялошинского, и он за пять минут нам все написал».

Аспирант Боровика-Романова

Большое видится на расстоянии. Что означает аспирант Боровика-Романова я понял на конференции в Донецке. В местном ФТИ была лаборатория по изучению ЯМР в магнетиках. Ее заведующий пригласил туда в гости М.П. Петрова, уже известного специалиста по ЯМР. Я тоже увязался. Ученые активно общались, я скромно стоял сбоку и иногда задавал вопросы. Но вдруг случайно выяснилось, что я не просто Мишин мальчик, а аспирант Боровика-Романова. С этого момента М.П. Петров перестал существовать. Обращались только ко мне, причем со всей возможной почтительностью. Мне было весьма неудобно, но я не знал, как выйти из этой ситуации. К счастью, у Миши было достаточно чувства юмора. Выйдя из лаборатории, мы просто расхохотались

Юбилейные совпадения

Когда был закончен цикл работ по ЯМР в треугольных антиферромагнетиках, я написал обзор в УФН. Было естественно посвятить его А.С. Боровику-Романову, что я и сделал. На рецензию обзор попал к моему хорошему Екатеринбургскому приятелю М.И. Куркину. А надо сказать, что по поводу некоторых аспектов этой работы у меня был серьезный конфликт с физпроблемовским теоретиком В. Марченко. В обзоре я, естественно, отстаивал свою точку зрения. Будучи в курсе этой истории, Куркин постарался смягчить, или убрать из обзора все, что, по его мнению, могло раздражить Марченко. У нас началась длительная переписка и, в результате, процедура рецензирования растянулась больше, чем на пол года. Поэтому обзор вышел из печати точно к восьмидесятилетию Боровика.

Почти аналогичная история произошла с нашим следующим обзором, посвященным молекулярной спектроскопии. На сей раз, задержка произошла из за моего соавтора Лени Сурина, который на последней стадии оформления начал сильно тормозить, вылавливая из обзора всякие мелкие блохи. А так как я находился в Москве, а он в Кельне, работа сильно затянулась, и обзор угодил прямо к восьмидесятилетию Ф.С. Русина. Сам Бог велел посвятить ему эту работу, тем более, что он нам много в ней помогал.

Приложение V. Немного об авторе.

Отзыв на автореферат диссертации Думеша Б.С. "Коррелированные ядерные спиновые системы в антиферромагнетиках" на соискание ученой степени доктора физико-математических наук.[58]

Один известный в прошлом Homo sapience как-то заметил, что "самое высшее наслаждение сделать то, что, по мнению других, вы сделать не можете". Бориса Самуиловича Думеша я знаю как человека, который фанатично стремится сделать то, что сделать невозможно вообще. Хотя эта черта характера не может не раздражать окружающих, справедливость требует отнести её к достоинствам, а не к недостаткам диссертанта. Дело в том, что я знаю пару примеров, когда ему такое удавалось.

Первый относится к обнаружению сигналов ядерных спиновых эхо в условиях динамического сдвига частоты, когда частота колебаний ядерных спинов сильно зависит от их амплитуды. Ясно, что в этом случае добиться больших амплитуд таких колебаний невозможно из-за нарушения условий резонанса с возбуждающим полем. Правда, потом выяснилось, что в данном случае сигналы эха формируются за счёт механизма частотной модуляции, поэтому добиваться точного резонанса нет необходимости. Более того, при нерезонансном возбуждении удалось даже обнаружить ряд новых эффектов, в частности, одноимпульсное эхо. Но в то время об этом ещё не было известно, поэтому идея обнаружить сигналы эха в условиях динамического сдвига частоты воспринималась как навязчивая. Видимо поэтому А.С. Боровик-Романов сплавил Думеша подальше от глаз в Ленинград, где он и обнаружил своё вожделенное эхо.

Второй пример относится к разработке непрерывной методики ЯМР в магнетиках для дециметрового диапазона частот. Мало того, что это была технически трудная задача, её реализация казалась бессмысленной, так как весь учёный мир поголовно перешёл на импульсные методики ЯМР, оценив их неоспоримые преимущества перед непрерывной. Тем не менее, всего через несколько лет разработанная Б.С. Думешем методика оказалась вне конкуренции при исследовании с помощью ЯМР квазиодномерных антиферромагнетиков. Эти исследования, как следует из автореферата, составляют основную часть обсуждаемой диссертации.

Не скрою, что её автореферат содержит ряд положений, против которых очень хочется возразить. Я не стал этого делать по двум причинам. Во-первых, из боязни быть неправым, если Б.С. Думеш опять окажется прав. Во-вторых, своими достижениями в радиоспектроскопии, а в последнее время и в спектроскопии субмиллиметрового диапазона, Б.С. Думеш завоевал себе право иногда ошибаться.

В любом случае, по моему мнению, работа "Коррелированные ядерные спиновые системы в антиферромагнетиках" вполне удовлетворяет требованиям, предъявляемым к докторским диссертациям, а её автор, Б.С. Думеш, несомненно заслуживает присуждения ему учёной степени доктора физико-математических наук.

Зав. лабораторией теоретической физики

ИФМ УрО РАН доктор физ.-мат. наук М.И.Куркин

 Примечания

 

(В организациях, где есть локальные сети, знают, что Абонентское обслуживание компьютеров - залог качественной работы)


[1] Так в ИФП называют бывших сотрудников, ведущих в Институте совместные работы.

[2] Сейчас академик А.Ф. Андреев.

[3] Когда МФТИ построил для старшекурсников общежитие в Москве, эту квартиру у студентов отобрали.

[4]Назван в честь нашего сокурсника, ныне доктора физ.-мат. наук М.Е. Компана, предложившего эту идею. Миша возражал против этого названия, резонно утверждая, что тот, чьим именем названо дело, получает больший срок.

[5] Ныне профессор, ведущий научный сотрудник ИС АН.

[6] Забавную историю про прослушки рассказывала Л.А. Прозорова. У ее подруги был настолько высокопоставленный муж, что домашний телефон постоянно прослушивался. А ребенок учился в физ.-мат. школе и Милу часто просили решить задачку, или что-то объяснить по физике. Как-то объяснение растянулось настолько, что третий на проводе не выдержал, влез в разговор и тоже начал объяснять.

[7] Фактически это полновесная научная работа, которая публикуется в приличном журнале.

[8] Академик А.С. Боровик-Романов, мой научный руководитель.

[9] Здесь температура отсчитывается от абсолютного нуля: -273 градуса Цельсия.

[10] Согласно советским законам нельзя было держать сверхнормативные запасы, поэтому в нормальных институтах все, приходившее на склады, тут же растаскивалось по углам, а потом попробуй что-нибудь найти.

[11] В ИФП все было на верхнем уровне. Даже скромная начальница первого (секретного) отдела Е.В. Смоляницкая имела чин полковника КГБ.

[12] Иконостасами называли наборы орденов на груди знатных шахтеров, доярок и т.п.

[13] Электроэрозионных станков тогда еще не было.

[14] Впрочем, этот эпизод не помешал нам с ним подружиться.

[15] Не считая П.Л. Капицу.

[16] Без умения паять за криостат растворения не стоило и браться. Я в это время паять не умел.

[17] Будущий Нобелевский лауреат.

[18] По молодости я считал, что честь этого открытия полностью моя. Но потом задумался. Конечно, я был наглый, но ведь не настолько. И сейчас я понимаю, что этот эксперимент хотел сделать мой предшественник по ЯМР В.А Тулин, но у него кончилась аспирантура, и он подсунул эту идею мне. Не могу также не поблагодарить моего шефа А.С. Боровика-Романова, разрешившего мне тратить время на этот «безнадежный» эксперимент и потом много помогавшего, моего бывшего студента Ю.М. Бунькова и ленинградских коллег М.П. Петрова, А.А. Петрова, В.П. Чекмарева, с которыми мы дружно проводили эту работу.

[19] Магнитной водой занимались, в основном, физхимики.

[20] К счастью, эти пессимистические сценарии пока не оправдались, но проблема остается.

[21] Тут же появился анекдот. Отныне дни недели переименовываются следующим образом: начинальник, продолжальник, решальник, определяльник, завершальник, субботник, воскресник.

[22] Ныне д.ф.-м.н., ведущий научный сотрудник ИФП.

[23] Николай Евгеньевич – член корреспондент АН СССР Алексеевский.

[24] Отчасти этим определяется и очень хорошая атмосфера в ИСАН, где я сейчас работаю.

[25] Утверждали, что автор этой фразы – многолетний зам. директора ИФП профессор Малков.

[26] Капица надеялся получить таким способом термояд, но для этого плазма должна быть горячей.

[27] Подробнее об этом эпизоде в разделе Ф.С. Русин.

[28] Имеется в виду запрет советского правительства вернуться на работу в Кембридж.

[29] Начальник личной охраны Сталина.

[30] Хорошо бы эту фразу выбить на фронтоне Государственной Думы, да и других гос. Учреждений.

[31] Л.А. Прозорова (Мила) – в настоящее время член-корреспондент РАН.

[32] Эта история приведена в книге Гранина «Зубр».

[33] Недавно в своей компании я вспомнил, как мы в лаборатории справляли 50-летие Боровика. На меня странно посмотрели и спросили: «Ты хочешь сказать, что ему тогда было меньше лет, чем нам сейчас?»

[34] Так официально называлось наше вторжение. По этому поводу ходил анекдот: «Татарское иго – это временный ввод ограниченного контингента татарских войск по просьбе русских князей».

[35] Я не гарантирую, что было именно так, но знавшие Капицу утверждают, что вполне похоже. Но существенно, что ни сам П,Л., ни близкие к нему ученые в травле Сахарова не участвовали.

[36] И он проделал этот эксперимент. К сожалению, результат ИТЭФ не подтвердился. А то была бы у наших физиков еще одна нобелевская премия.

[37] В то время президент АН СССР.

[38] По тогдашним понятиям мы жили неплохо: блоки из двух комнат (на двух и трех жильцов), крошечной прихожей с умывальником и туалета. Плюс общие кухни на этаже и душевые в подвале.

[39] Физтеховского пропуска у него не было, а академическое удостоверение забыл.

[40] Это явление и было названо слабый ферромагнетизм.

[41] Надеюсь, эта работа не пропала даром. Во всяком случае после моей кандидатской защиты Капица сказал шефу: «Наконец-то ваш Думеш научился говорить».

[42] Одна научная дама заявила мне: «Если вы на эту программу истратите меньше 20 миллионов, вас уважать не будут».

[43] Директор института физики твердого тела АН СССР.

[44] Он и научил нас, как пить неразведенный спирт.

[45] MnCO3 – одно из любимых соединений нашей лаборатории, но котором сделано немало дипломов и кандидатских диссертаций.

[46] Наши результаты опубликованы в посвященном Боровику обзоре УФН №4 2000 год.

[47] Комментарий Русина: тут вопрос сложный. Если бы дали немцам закрепиться на Днепре, может еще больше бы людей потеряли.

[48] Заведующий отделом молекулярной спектроскопии ИС АН.

[49] Рост Русина 178 см.

[50] Он периодически принимал в МФТИ экзамены по физике и больше двойки, как правило, не ставил.

[51] Л. Межов-Деглин, д.ф.-м.н., зав.лабораторией ИФТТ РАН, ученик Шальникова. Почему-то ему больше всех доставалось.

[52] К.О. Кешишев, член-корреспондент РАН, главный научный сотрудник ИФП, ученик Шальникова.

[53] За открытие сверхтекучести П.Л. Капица в 1979 году получил нобелевскую премию.

[54] Так Капица называл Резерфорда.

[55] Шеф задумывал мой криостат как промежуточную ступень к сверхтекучему 3Не. Хотя я и получил приличные по тем временам 0.03К, достраивать установку до требуемых 0.001К было почти безнадежным делом.

[56] Ядерные спины упорядочиваются при очень низких температурах.

[57] К. Ландау-Дробанцева «Академик Ландау. Как мы жили. Воспоминания»; Б.С. Горобец «Круг Ландау» 2006 год.

[58] Подлинник этого отзыва хранится в архиве РНЦ «Курчатовский Институт». В отличие от сложившейся практики он был написан без просьбы диссертанта.

 
К началу страницы E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 630




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer11/Dumesh1.php - to PDF file

Комментарии:

Хвостиков
Монтреаль, Канада - at 2012-03-03 22:33:27 EDT
Тот линк уже удален.Вот новая ссылка.
http://depositfiles.com/files/0wsalnj27
Будет действовать несколько дней.

Хвостиков
Монреаль, Канада - at 2012-03-03 22:24:28 EDT
Спасибо большое за воспоминания.Вот есть и другие воспоминания про этот институт
http://depositfiles.com/files/0qhvfrhco







Citilux светильники и люстры из дании потолочные светильники citilux дания.