Мой приятель Леопольд на шестидесятом году своей
жизни и на седьмом году жизни американской сподобился стать обитателем земного
рая, то есть поселился на Флориде, причём на побережье, там где пляжи. Эка
невидаль Флорида, захочу и там буду жить, скажет любой американец. Эх, братец,
пожил бы ты сперва в нашем "нерушимом", тогда понял бы о чём речь. А
пока не встревай, пожалуйста, о'кей? Читай себе свои газеты и дайджесты.
Возраст у Леопольда, как видите, довольно почтенный
и не было бы ничего странного, когда в такие лета удостоился бы он стать
обитателем не земного рая, а небесного, что совсем не удивительно для бедной
нашей родины, где мужеский пол отбрасывает коньки, не дожив до шестидесяти,
статистика не даст соврать.
Но здесь вам не Союз и незачем торопиться на
небеса, когда ты ещё не всё вкусил от земных радостей - "вкушая вкусих
мало мёду", говоря по церковно-славянски. И Леопольд, простой советский
эмигрант - стал вкушать сей мёд, поселясь, как уже было сказано, на полуострове
Флорида, на самом побережье, куда ездит вся Америка как на курорт. От его дома
до пляжа было рукой подать. Это всё равно, как если бы он жил где-нибудь в
Сочах или Ялте, во "всесоюзной здравнице", в каком-нибудь санатории
ВЦСПС, говоря по-советски. Даже получше, чем в санатории. Солнце, пальмы,
океан, лёгкий бриз. Красота! И так, считай, круглый год. Тем более что казённый
пенсион тебе платят, дети и внуки - при тебе, живут неподалёку.
Скажи ему такое кто-нибудь полтора-два десятка лет
назад, когда он ещё был киевлянином, что ты, мол, Леопольд, заживёшь, как на
курорте, на Флориде, он бы нервно рассмеялся в лицо тому, кто это сморозил.
Нервно - потому что жизнь для него была там не очень сладкой - горьковатой
была.
Он и теперь иной раз, проснувшись поутру и глядя
через окно, как катит к берегу Атлантический океан пенные свои гребешки,
замирал на некоторое время, смаргивал и протирал глаза - не верил глазам.
И вот идёт он как-то вдоль берега, расслабленно
так, по-курортному фланирует себе, обдуваемый океанским бризом, бронзовый, в
шортах, седая грудь, бейсбольная кепка с длинным козырьком - ну прямо, как не
знаю кто, как Хемингуэй, - глядь, на пальме сидит красавец попугай. Большущий,
красный, слегка также синеватый и желтоватый - породы макао, или как-то так,
боюсь соврать. А надо сказать, что Леопольд очень понимал в попугаях. Имел к
ним слабость и держал дома в клетках, живя на родине, в Киеве, то есть, на
Подоле. И тут - на тебе. Как говорится, на ловца и зверь... Да ещё какой!
Леопольд посмотрел туда-сюда - нет ли кого
поблизости, хозяина или кого ещё, поскольку попугаи здесь и всякие мартышки
сами по себе не живут, всё-таки не совсем полный здесь рай. Итак, посмотрел он:
никого вокруг нет, кроме как роскошного этого попугая и его, Леопольда,
знающего с ихним братом обхождение. Он протянул руку к пернатому красавцу и
начал его приваживать известными ему способами. Как-то защелкал, зацокал
языком, заурчал, загулил ласково, стал делать какие-то специальные пассы. И
представьте себе, уговорил птицу покинуть пальмовую ветвь и слететь к себе на
локоть. Обрадованный удачей, Леопольд скорым шагом поспешил восвояси, то есть в
свой односпальный апартамент, что находился в многоквартирном арендном доме,
неся попугая, как сокольник, на локте, дополнительно, правда, пригасив другой
рукой ему крылья, буде птице вздумается сняться и улететь. Он нёс его с
учащённым биением сердца, которое прыгало ему прямо под горло, как нёс бы
русский сказочник Ершов свою жар-птицу или, скажем, свою "синюю
птицу" - бельгийский драматург Метерлинк. В голове у Леопольда завертелся
старый советский шлягер: "Птица счастья завтрашнего дня прилетела,
крыльями звеня. Выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня."
Выходит, что - выбрала.
Принёс он этот трофей в односпальный свой апартамент
и стал на него любоваться да подкармливать. Потом на радостях бросился сзывать
своих детей и внуков, чтобы и они полюбовались. Вскоре съехались они на
машинах.
Даже супруга бывшая явилась, с которой они
разругались и развелись, живя в этом земном раю. Между прочим, распространённое
эмигрантское дело: на родине жилось трудно - были вместе, а как полегчало -
расплевались.
Увидав такую славную птицу, их старший сын прыгнул
обратно в машину, дал газу и вскоре вернулся с красивой клеткой и такой
большой, что там можно было держать не то что попугая - орла. За клетку он
выложил ни много ни мало - сто восемнадцать долларов денег. На радостях
Леопольд тут же вернул ему наличными.
Вставили внутрь попугая, он тут же занял место на
жёрдочке, будто никогда с неё не слезал. Внуки чуть ли не хороводы водили
вокруг попугая. Тут же нарекли ему имя Цезарь, поскольку вид у него был царский
и клетка ему соответствовала.
Так прошло несколько дней. Леопольд никак не мог
нарадоваться на Цезаря. И орешков ему солёных, бананов, фруктов сушёных
подкладывает. Водички подольёт. С удовольствием следит, как Цезарь щелкает
орешки да фисташки, как, не спеша, разбирает скорлупу и достаёт ядрышки, как
висит вниз головой на трапеции. А то палец ему просунет сквозь прутья, пусть
покусает для обоюдного их удовольствия. Даже резкие крики, как у
саксофона-сопрано, которыми Цезарь изредка пронзал апартамент, радовали
Леопольда. Они как бы привносили в одинокий его, монотонный быт романтическое
дыхание джунглей и сафари. Леопольд был очень счастлив обладать такой птицей и
всё напевал под нос про "птицу счастья завтрашнего дня". Забегая
вперёд, скажу, что насчёт "завтрашнего дня" - это он пел напрасно,
одинокий мой приятель Леопольд. Но пусть поёт человек, пока ему поётся.
И вот попадается на глаза Леопольду местная
газетка с объявлением. Нет, прошу прощения, - газетки не было. Пожилые русские,
или те же кубинцы, каковых здесь куда больше, не станут и брать в руки
американских газет. Податель объявления прекрасно знал об этом. Я просто
позабыл эту подробность. На столбах и заборах прочитал Леопольд с листка о
потере попугая, где хозяин умолял нашедшего вернуть птицу за вознаграждение.
Он вернулся домой с глубокой думой на челе.
С одной стороны ему, привыкшему в Киеве держать в
доме попугаев, не хотелось расставаться с Цезарем. Одинокий Леопольд в лице
Цезаря как бы обрёл себе товарища. Объединяла его также с Цезарем в чём-то
схожая судьба. Оба они, по сути говоря, были беженцами из постылых им мест. Тем
более что сей птичий полиглот уже успел схватить кое-что из могучего,
свободного и правдивого. Очень переимчивый оказался - даже для попугая. А
именно, он ухватил от Леопольда фразу - прошу прощения у дам - "ну и
мудаки!", которой мой приятель сопровождал ежедневный просмотр дневного
телешоу Джерри Спрингера, где ругаются и дерутся жёны, мужья и любовники. Их
сперва там стравливают, а потом растаскивают. Леопольд с пренебрежением взирал
на этот идиотизм. Но в то же время был не в силах не смотреть - всё это
отдавало чем-то родным, напоминало подольские дворовые распри, которые тоже
происходили на людях.
С другой же стороны Леопольд питал род сочувствия
к отчаявшемуся хозяину птицы, ставя себя на его место. Он знал за собой, что не
будет иметь покоя от своей совести, которая ему будет напоминать, что радость
его основана на чьей-то беде. Он не понимал, например, как бросившая его жена,
могла безмятежно жить теперь с другим человеком, зная о его, Леопольда,
покинутости.
Сутки потерзавшись, он всё же решил вернуть
попугая. Опять же, ему не помешает вознаграждение от хозяев птицы, каковое
должно покрыть также расходы на торопливую покупку дорогой клетки. Сумма,
которую он собирался испросить, должна быть не менее трехсот долларов.
Рассуждал он просто: если за какого-то ничтожного кота или заблудшую собаку
счастливые хозяева, он слышал, давали сотню-другую долларов, то уж за этакого
красавца попугая - не менее трехсот отвалят, это самое меньшее. Он знал цену
этой редкой породе, будучи попугайным специалистом. Цена ей была не менее
тысячи баксов, а то и все полторы. Здесь на Флориде народ при достатке.
Решив так, он снял трубку и набрал указанный в
объявлении номер. Когда отозвались на другом конце провода, он торжественно
объявил о находке искомого попугая. Ему показалось, что его сообщение было
встречено суше, чем он предполагал. Мужской голос поблагодарил скороговоркой и
справился, куда явиться за попугаем. Леопольд слега опешил, так как никакая
цифра вознаграждения не присутствовала. И он, помявшись, задал этот
основополагающий вопрос. На том конце довольно грубовато ответили, что двадцать
долларов. "Как двадцать!" - воскликнул в сердцах Леопольд, - "За
простую кошку и собаку дают сотню." Да одна клетка ему обошлась ему в сто
восемнадцать долларов, сказал далее он. Это, конечно, был смешной довод, про
клетку. И вырвался он у него из-за того, что Леопольд взволновался мизерностью
наградной суммы. "А кто вас просил её покупать," - совсем уж грубо
отвечала трубка. Но после паузы всё-таки поинтересовались на том конце -
сколько же Леопольд хочет вознаграждения. Леопольд, понимая, что не очень
растрогал хозяина попугая своим звонком, назвал минимальную цифру - триста
долларов, уже не упоминая о клетке. "О'кей, - неожиданно легко согласился
тот. - Куда приходить за моим попугаем?" Леопольд, настороженный
несентиментальным поведением хозяина, не стал давать свой адрес, а назначил
встречу на ближней улице. "Я выезжаю," - сказал голос.
"Постойте, а как я вас узнаю," - спросил мой приятель. "А вам
незачем узнавать. Я сам узнаю своего попугая?" "И всё же, во что вы
будете одеты?" "Я буду в шляпе с пером" "О'кей".
Леопольд положил трубку и подумал: "От попугая и перо".
Он взял клетку с Цезарем, который не долго поносил
это имя, и подался с ним на улицу.
Он остановился в назначенном месте, осмотрелся по
сторонам и стал ждать, поставив клетку с попугаем на асфальт.
Надо сказать, что место он назначил беспокойное.
Улица была запружена горячими демонстрантами. В основном это были местные
кубинцы, что протестовали против решения Верховного Суда силой отнять кубинского
мальчонку у флоридских его тёток и дядьёв и возвратить его в руки отцу, что жил
на коммунистической Кубе. Но даже горячие демонстранты с плакатами, уже не
говоря о мирных пешеходах, поневоле замедляли шаг и даже останавливались, чтобы
полюбоваться на роскошного попугая в не менее роскошной клетке. Из проезжавших
мимо машин также обращались восхищённые взоры. "Птица дорогая. Может, даже
на все полторы тыщи тянет", - размышлял Леопольд, которому были
безразличны все эти народные волнения. "Чего шуметь? Вернуть отцу пацана -
и все дела. Кто ближе: отец родной или тётки? - вяло рассуждал он, ставя себя,
конечно, на место отца. - Вот и я сейчас верну. Придёт законный владелец - и
верну. А как иначе. А триста долларов за возврат - цена вполне божеская. Одна
клетка больше сотни. А попугай, точно на полторы тысячи тянет. Можно было
больше спросить».
Тут подошёл к нему человек в условленной шляпе с
пером да ещё во фраке с фалдами. И точно - перо было попугайское. Надел,
видимо, чтобы не сомневались, что попугай его. Леопольду он почему-то показался
похожим на плакатного дядю Сэма - сухощавый, строгий лицом, да ещё с козлиной
бородкой, только что не в цилиндре, а в тирольской шляпе. Одновремённо резко у
тротуара затормозили две полицейские машины и из всех разом распахнувшихся
дверей быстро выскочила группа "копов"-полицейских, увешанных
оружием, рациями, дубинками и прочей амуницией. Леопольд поначалу подумал, что
они собираются укрощать горячих демонстрантов. Но вся группа решительно направилась
к нему.
"Это моя птица! А это он, тот самый,
русский!" - воскликнул этот в шляпе, наставив на Леопольда палец - совсем
как дядя Сэм на известном плакате.
"Копы" без лишних слов завели ему руки
за спину, защёлкнули на запястьях наручники, схватили его под микитки и
впихнули в свою автомашину. В другую же машину был приглашён хозяин со своим
попугаем. Леопольд и не думал упираться, будучи человеком советским, то есть
привыкшим терпеть над собою произвол. Следует сказать, что в этот день
городская полиция была несколько взвинчена из-за упомянутых волнений по поводу
насильственного отъёма упомянутого мальчонки.
В молчании они доехали до полицейского участка.
Только раз, когда Леопольд, ломая язык, стал спрашивать, за что его забрали,
один из "копов", сидевших по обе стороны от Леопольда, вдруг сказал
по-русски: "Сейчас тебе всё объяснят." Леопольд совсем опешил от ещё
одной такой неожиданности. Скорее всего, решил он, что это эмигрантский сын,
который вырос здесь. То-то он усердствовал более других своих товарищей. Вместо
того чтобы иметь снисхождение к земляку. Наружно он ничем не отличался от своих
коллег - такой же мордоворот. Именно он первый стал без нужды заламывать руки
покорному Леопольду, грубо заталкивать его в машину, придавив голову сверху
рукой. Хотел показать своим товарищам, что для него на службе нет различий и
снисхождений. Не полицейский, а сущий полицай.
Уж и не знаю всех обстоятельств и перипетий,
происходивших в участке и затем в КПЗ, куда был помещён мой приятель Леопольд.
Не стал он мне всего рассказывать, ограничивался только возмущёнными
междометиями и ругательствами. А выдумывать я не хочу, мне не интересно
выдумывать, живая жизнь ярче всякой выдумки. Я и без того на свой страх и риск
взялся реконструировать события на основе расшифровки междометий и ругательств
моего приятеля. Вы скажете: почему бы не разузнать об этом у него самого? Зачем
же я буду его допрашивать для сомнительных своих целей, если видел, как
непросто ему далось изложение этой истории, не отболела она у него в душе.
Сообщу только, что мне стало известно от него: вчинили ему иск чуть ли не за
похищение дорогостоящего попугая и вымогательство с целью получения выкупа.
Ничего себе, да?
И вот ещё одно. В момент составления протокола
дознания от обеих сторон Цезарь успел вставить и от себя пару слов из
новоприобретённых: "Ну и мудаки!". Будто его о чём-то спрашивали.
Вставил без повода и, по мнению Леопольда, совершенно не к месту. Потому как
его земляк-полицай, чтобы снова показать своё усердие, тут же перевёл на американский
лад слова Цезаря, позаимствованные у Леопольда. И, видно, перевёл грубее, чем
есть, поскольку хозяин попугая как-то уж очень радостно возмутился и настоял,
чтобы слова эти приобщили к протоколу задержания, как свидетельство того, что
этот русский успел развратить чужую пернатую собственность, и теперь птица
может брякнуть эти слова во время шоу, а вы же сами, ребята, знаете, что шоу у
меня для детей. "Вон почему на нём шляпа с пером, - сообразил Леопольд. -
Он артист, шоумен, а Цезарь - цирковая птица, или что-то в этом духе." Он
только не понял, почему русские слова - допустим, и не очень цензурные - могут
повредить американским детям. Леопольд пытался просить, доказывать свою
порядочность и лояльность. Даже о клетке стоимостью в 118 долларов не заикался.
Бог с нею, с клеткой. Удовлетворили лишь единственную его просьбу позвонить
домой, точнее, к сыну.
Сын со всех ног бросился искать адвоката. А пока
суд да дело пришлось Леопольду провести больше суток за решёткой. Большинство
здесь составляли кубинские иммигранты. Они и тут продолжали выражать между
собой протесты против произвола с мальчонкой, который стал яблоком раздора
между кубинской эмиграцией и американскими властями. Леопольда их протесты не
очень трогали. Хотя он, и сам, претерпев от произвола, расположился к ним.
Наконец-то найден был бывалый адвокат, который за
четыре тысячи баксов согласился участвовать в судебном разбирательстве.
Оказался он зубастым малым и отсудил Леопольда от тюремного заключения и
огромного штрафа.
Выйдя из суда, мой приятель обнаружил на улицах
ещё больше гражданских страстей. И он, прошедший через горнило испытаний
несправедливостью и движимый порывом, влился в протестующие ряды и дал выход
своему негодованию. На рожон, правда, сильно не лез поначалу, зато орал во всю
глотку и потрясал руками. Здесь в толпе он узнал, что группа захвата,
направленная властями для отъёма мальчугана, применила чрезмерную силу -
наставляла стволы на мирное семейство, имела на лице маски, вырывала из рук
дитя. И он проникся общим возмущением. Вот так и у него насильно отняли Цезаря,
и Леопольд ещё больше стал изливать свой гнев вместе со всеми. Совсем позабыл
прежние свои рассуждения, что и Цезарь, и мальчонка должны вернуться к законным
владельцам. Какая-то беременная дамочка вручила ему плакат на палке, видать,
начались у неё схватки и помешали ей, выражаясь фигурально, участвовать в
схватках уличных. И теперь он высоко вздымал плакат, не совсем разбирая, что
там написано и мало-помалу до того распалился, что его вынесло в передние ряды
протестантов и там, на передовой, в своём азарте - так уж вышло - ткнул
полицейского своим плакатом. Тот его огрел дубинкой промеж глаз.
Словом, опять сковали ему руки стальными
браслетами, и с группой таких же горячих кубинцев снова он оказался в КПЗ. На
этот раз обиды у него не было. Более того, только теперь он чувствовал себя
жителем свободной страны, способным, если чуть что не по нём, идти даже
наперекор правительству. Хотя и время от времени саднила ему мысль о четырёх
тысячах долгу перед адвокатом.
На этот раз обошлось без суда и следствия.
Продержали их за решёткой, пока не поутихло. Там он коротко сошёлся со своими
кубинскими подельниками. Когда их выпустили на волю, они вместе двинули в
пивбар. Тут Леопольд и вовсе с ними сдружился. Кубинцев трогало, что он так
близко к сердцу принял их проблемы, что имел вследствие этого синяки на лице.
Они его называли "рашен мачо", и между ними произошло настоящее
братание. Не известно до каких степеней развилось бы это фронтовое братство,
кабы захмелевший Леопольд не стал в своём интернациональном порыве
провозглашать, поднимая стакан с пивом: "Куба - да, янки - нет!"
Через этот призыв он хотел ещё больше породниться с компанией. Это был
официальный клич, звучавший по советской стране к приезду в неё экзотического
Фиделя Кастро, умноженный песнями Евтушенко и Пахмутовой. Что он там лопочет на
своём языке, кубинцы не могли понимать, но они чуяли братские чувства в словах
этого русского и навстречу ему поднимали свои стаканы. Но когда Леопольд вдруг
вспомнил этот призыв в оригинале и с ещё большим пылом на всю пивную объявил:
"Куба - си, янки - но!" да ещё стиснул по-"ротфронтовски"
кулак над плечом - вышел изрядный конфуз. Кубинским его побратимам, конечно, не
мог понравиться кастровский лозунг, от которого они, собственно, и бежали на
Флориду чуть ли не вплавь. Они спросили у "русского мачо", не
коммунист ли он часом? Он - и точно - был в Киеве коммунистом. Не таким уж,
скажем, казённым - он, например, любил, как мы уже знаем, попугаев, в чём можно
было усмотреть определённые элементы ренегатства, - но всё ж коммунистом при
партбилете. И он с нескрываемой гордостью отвечал: "си", спьяну не
разобравшись в местном политическом раскладе. Он ожидал найти ещё большее
уважение у побратимов, которых вдруг принял за тех романтических повстанцев
против режима Батисты и американского империализма, о которых пели Пахмутова с
Евтушенкой, а за ними весь народ и Леопольд вместе с ним. Но вместо этого
встретил недоумение и даже афронт. Оно и понятно - выходила нелепость: зачем ты
одной рукой протестуешь против возвращения мальчика коммунистическому режиму, а
другой - хвалишься, что коммунист. Но мы-то знаем, что протестовал Леопольд,
скорее, против нахального отъёма попугая Цезаря, который обернулся ему в 4
тысячи долларов. Да 118 долларов за клетку. Кубинский же мальчик просто
подвернулся под горячую руку. Ясное дело, что далее последовало полное
охлаждение к нему всей честной компании и разбратание. При этом один из бывших
товарищей по борьбе, самый из них горячий, из тех, у кого всегда кулаки
чешутся, поставил ему пару новых синяков: рад был представившейся возможности
взять хоть какой-то реванш у коммунистов за отнятого мальчика.
Мне осталось лишь присовокупить, что денег на
оплату адвокатских трудов, дала Леопольду в кредит, конечно, не Куба (которая
"си"), а "янки" (который "но"), а точнее, его
американский приятель, с каковым он сошёлся на общей любви к морской рыбалке. И
теперь Леопольд возвращает ему по сотне-другой долларов в месяц из нежирного
своего пенсиона, к которому, правда, там и сям прирабатывает: кому траву
подстрижёт, кому бассейн почистит, в магазине подсобит, да мало ли где можно
подработать, если голова и руки у вас на месте.
Пустая же клетка, которую также отсудил адвокат,
без пользы висит в его холостяцком дому. Осталось в ней лишь случайно
обронённое Цезарем красноватое пёрышко.
