©"Заметки по еврейской истории"
Октябрь 2008 года

Катя Компанеец


Записки со второго этажа

Зимой, под Новый Год, 1951 или 1952 года, родители устроили нам праздник с маскарадом. Я захотела нарядиться цыганкой. У меня была любимая кукла, цыганка Аленка, с нарумяненным смуглым глиняным личиком, в пестрых юбках, с монетами в черных волосах. Цыгане, вообще, занимали меня, они пестрой толпой появлялись у нас во дворе, няньки пугали ими детей. Моя подруга, Нюта Щелкина, открыла дверь, когда мать стирала, и цыгане вошли и ограбили квартиру.

 По слухам цыганский табор находился в парке, на Воробьевых горах, я связывала их с большой водосточной трубой на склоне. Иногда, убежав вперед от нянек или бонны, мы прятались в ней. Как мне хотелось, чтобы цыгане меня похитили, и тогда я жила бы с ними в парке и ночевала с ними в уютном и таинственном водостоке. Возможно, идея нарядиться цыганкой была шагом к тому, чтобы смешаться с их толпой.

А.С. Компанеец, 1960 годы

Мама и нянька соорудили мне наряд, а папа собрал копеечные монеты и отнес на работу слесарям, те просверлили в них дырочки и сделали «монисто». Наконец, к вечеру назначенного дня, наряд надели на меня, распустили волосы, обычно мама заплетала их в тугие косы. Маме не нравилось, что волосы у меня непокорно вились, и косы были средством борьбы с кудрями. Но тут было решено, что у цыганки должны быть кудри, а никаких орудий для сооружения кудрей, ни щипцов, ни бигудей у нас в доме не было, не было и румян, и бижутерии, по причине упрощенческого взгляда на жизнь. Так что на праздник меня привели в «полуфабрикатном» виде.

 Мы пришли в дом Ландау, и Кора открыла нам дверь. С Гариком Ландау мы были однолетки и с ним, Мишей Лифшицем, Ильей Лейпунским, моей любимой хохотушкой - Нютой Щелкиной и, иногда, Лялей Эмануэль мы ходили в английскую группу. Собирались по утрам во дворе Института Физпроблем или Химфизики. Гарик выходил недовольный и молчаливый, мы копали лопатками снег и при этом что-то должны были говорить по-английски, а потом шли к Лифшицам в дом, (мать Миши была очень приветливая и добрая Леля Березовская), вырезали из цветной бумаги и клеили мучным клеем в альбом или лепили из пластилина и тоже говорили что-то по-английски. В общем, получали приличное «дворянское» воспитание. Весной мы сажали на балконе у Миши Лифшица рассаду, и через месяц уносили домой по крошечной морковке и редиске. Гуляли вокруг дома Капицы, газон был ухоженный, за ним непрерывно ухаживал садовник, но дом был пустой, и сколько мы ни заглядывали в окна (хотя бонна не разрешала), ничего кроме шкафов, покрытых простынями, не видели.

 У Гарика в квартире, дверь в дверь с Мишиной, мы не собирались, так что я увидела её впервые. Говорили, что Дау (домашнее имя Л.Д. Ландау) не занимается Гариком, во всяком случае, когда они проходили с Лифшицем мимо нас-детей на обед, никогда не останавливались, полюбоваться нашими розовыми щечками.

Воспитанием Гарика занималась Кора, и ее рассказы об этом смехом пересказывались моими родителями. Гарик ни за что не хотел есть и соглашался только при одном условии, если его сажали в черный ЗИМ, и шофер возил его по Москве. Как в точности это происходило: по ложке супа за километр или был какой-нибудь другой тариф, не знаю. Другая история была, как Гарик в грязных ботах пришел с прогулки и оставил их у дверей, а когда вышел опять гулять, оказалось, что боты вымыли. Он страшно обозлился и кричал: «Намажьте мне боты грязью!» Пришлось намазать. Не хочу сказать, я была более покладистой, но это то, что я помню о детстве Гарика.

 Квартира Ландау была уникальна для Москвы, она была двухэтажная. Комнаты были покрашены в яркие цвета. Посреди большого холла была лестница на второй этаж. Может быть, из-за этого детского впечатления я живу в Лос-Анджелесе в двухэтажной квартире, я её долго искала, зная, что хочу именно двухэтажную. Но в отличие от моей, где спальня на втором этаже, спальня Коры была слева от входной двери на первом этаже. В нее Кора меня и повела, для придания окончательного глянца. Кора мне очень нравилась, яркая блондинка, сильно накрашенная и пестро одетая (похожая то ли на голливудскую, то ли провинциальную актрису, что одно и то же, так как Голливуд был создан провинциальными евреями, придумавшими классическую «шиксу»).

Катя с отцом, 1948 год

 Спальная комната Коры показалась мне великолепной, ярко освещенной с огромной кроватью у стены против окна, какой-то другой будуарной роскошью и белым туалетным столом c трельяжем. Стол был уставлен духами (которыми сильно пахла и сама Кора) и притираниями. Кора нарумянила мне щеки, подкрасила губы, подвила локоны и надела, к моей радости, клипсы.

Все это великолепие произвело на других детей мало впечатления, да и меня порадовало ненадолго, а клипсы противно жали уши.

 Мы играли в комнате Дау на втором этаже. На полу была разложена большая железная дорога, с деревьями, домиками и станциями. Только паровоз проезжал по кругу слишком быстро, мешая полюбоваться на них. Ландау, Лифшиц и мой отец сидели у письменного стола и говорили о своем.

Ландау в центре, сзади Е.М. Лифшиц (слева), А.С. Компанеец, 1933 год

 В середине 1950-х мой папа, А.С. Компанеец, популярный в своей среде поэт, написал стихи, из-за которых произошла ссора с Ландау, точнее Ландау устроил скандал по поводу стихов. Стихи эти цитируются и в книге Майи Бессараб, и в книге Коры, и в книге Бориса Горобца. Но каждый раз с искажениями и купюрами, поэтому я хочу восстановить точный текст, как он сохранился у нас в доме, потому что стихи надо цитировать точно и полно. Как говорится «из песни слово не выкинешь».

 Увы, презренной молвы укоры

Попали в цель,

Вчера я видел, как был у Коры

Эмануэль.

 

Неплотно были прикрыты шторы,

Зияла щель

И в кулуарах манила взоры

Её постель…

 

К чему сомненья, к чему все споры

И канитель,

Я убедился, что был у Коры

Эмануэль.

  Даже и теперь, люди, знавшие Ландау и моего папу, говорят, не надо было писать, а уж тем более нельзя публиковать, да и не он это видел, а Леля (Илья) Лифшиц и всем рассказал. Но род приходит, и род уходит, а стихи остаются. Стихотворение кажется мне красивым и совершенным по форме. Классическая эротическая щель перекликается со скважиной, сравни «Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и вся внутренность моя взволновалась от него» («Песня песней Соломона»). Не думаю, что пикантная ситуация сама по себе послужила толчком к написанию стихотворения. Тут всегда гораздо важнее слово, в данном случае богатое слово Эмануэль с двумя «э» и желание его использовать. Папа написал и другие стихи о нем.

 Хотя по правилам игры

Влетают черные шары,

Эмануэля торжество

Не удивило никого.

Пусть переменчива игра,

Уже давно пришла пора.

  А в стихотворении «Вторая ода Эмануэлю» есть куплет, где его фамилия является рифмой. Привожу только этот один куплет.

 Всегда большому кораблю

Большая цель,

Но не за то тебя люблю,

Эмануэль!

 Здесь также как и в разбираемом мною стихотворении цель рифмуется с Эмануэлем, но какое было написано раньше, я не знаю. «Вторая ода Эмануэлю» написана в честь того, что он вошел в Горком КПСС.

Интересно, что Н.М. Эмануэль занимался явлением, которое называется «щель Вреде», возможно оттуда щель попала в стихи.

Стихи начинаются с элегической строчки:  

Увы, презренной молвы укоры...

 Возможно, прообразом послужило лермонтовское:

 Убит!... К чему теперь рыданья…

 Тем более что в этом стихотворении есть и «оклеветанный молвой» и «мненья света». Папа использовал и другие стихи Лермонтова для переделки, но другие его стихи были более домашнего свойства, и я их здесь не привожу.

Можно увидеть параллель и в «Письме Татьяны».

 Увы, заслуженным укором…

 Молва в начале нашего стихотворения называется презренной и тем самым отвергается, но далее поэт всматривается и проникает взглядом в щель, а затем кулуары, то есть место для неофициального общения, в святая святых. Само действие, происходящее в кулуарах, не названо, все иносказательно, но тем не менее, автор точно убеждается и рассеивает все сомнения и споры. То есть, ползучий эмпиризм, как любил говорить папа, цитируя Энгельса.

 Вуаеризм автора делает сцену более глубокой и интересной, и сам автор становится соучастником сексуального происшествия. Щель окна перекликается с женской щелью, куда поэт попадает, рассмотрев в кулуарах или глубине сцены постель.

 Стихи перекликаются и с «Романсом» Козьмы Пруткова.

 

 На мягкой кровати

Лежу я один

В соседней палате

Кричит армянин.

 

Кричит он и стонет,

Красотку обняв,

И голову клонит;

Вдруг слышно: пиф-паф!..

 

Упала дивчина

И тонет в крови…

Донской казачина

Клянется в любви…

 

А в небе лазурном

Трепещет луна;

И с шнуром мишурным

Лишь шапка видна.

 

В соседней палате

Замолк армянин

На узкой кровати

Лежу я один.

 

Папа был очень хорошо знаком с русской поэзией и собирал стихи, многое знал наизусть. Он часто брал известные ему стихи и использовал их ритм и форму.

 Разбираемые стихи не по ритму, но по приему похожи на стихи Пушкина «Ночной зефир струит эфир», с его эротической «дивной ножкой, продетой сквозь перила» и со звучной испанской рифмой «Гвадалквивир».

В нашем стихотворении «Эмануэль» занимает всю строку и забивает собой эротическую щель. Введение иностранного слова Эмануэль в стихотворение делает его более романтическим. К тому же это не просто еврейская фамилия одного из персонажей. Эмануэль – это целое выражение «С нами Бог», таким образом из эротического плана стихотворение переносится в сакральный.

 Почему обиделся Ландау, ведь именно он проповедовал взгляды на брак в духе марксистов-утопистов. Он настаивал на сексуально свободных отношениях для обоих супругов. Роман Коры проходил нарочито демонстративно, и Ландау им гордился, об этом пишет Кора в своей книге воспоминаний. Ландау настаивал на том, чтобы познакомить Кору с красавцем Эмануэлем, зная о его репутации сердцееда. Не думаю, что Эмануэль был только проходимцем и карьеристом, как его описывает Кора, у него была репутация доброго и отзывчивого человека. Зачем ей нужно так чернить своего бывшего любовника? Но такова уж Кора, у неё то, что называется по-английски, Midas touch, все обращается золото, которое бочками возят.

 Взгляды Ландау на гуманитарные науки и искусство были вполне базаровскими. Вкусы его были простыми, если не сказать примитивными. В конце 1950-х по телевизору показывали фильм «Прощайте голуби», папа и я его посмотрели, и папа сказал: «Плохой фильм. Почему Дау его так расхваливал, и Женька (Лифшиц) тоже»? Стихи, которые Ландау любил цитировать: Рылеева, Перовской к Желябову, какие-то домашнего сочинения, вряд ли можно считать тонкой поэзией. Может быть, его задело, что стихотворение было сложно для его эстетического восприятия? С другой стороны стихи достаточно прозрачны, и «по сути всё верно».

 Ландау пользовался огромным влиянием и властью в своей среде. Рассказывали о его безошибочных суждениях в науке, друзья распространяли эту безошибочность и на все другие области. О том, как он распекал и прогонял дураков на своих семинарах ходили легенды. Конечно, он иногда ошибался, ведь все ошибаются. Я слышала мнения, что он обливал презрением и тем закрывал дорогу людям, которые потом достигли больших успехов. Знаю, что он отверг теорию хаоса, но будучи далека от науки, не могу подробно об этом писать.

 Обаяние и харизма его, по-видимому были очень сильны, но для поддержания своего авторитета, он, конечно, нуждался во властном поведении и им владел в совершенстве. Так что разгон за стихи был начальническим окриком «не моги» или «жена Цезаря вне подозрения», вернее стихотворения. Вот как описывает скандал Кора: - Дау… что ты сделал с Компанюшей? … Вот, как я умею прорабатывать своих учеников… За что ты его так?... Он посмел написать очень плохие стихи о тебе… А ты говорил, что он хорошо пишет стихи... Коруша, в общем, я ему объяснил, что ты есть моя жена.

 Отношение к физической науке в этой среде было религиозным, я помню горение, с которым папа, Ландау и Лифшиц беседовали на прогулках в Кратово, когда я, совсем маленькая, за ними увязывалась. Этот священный пыл, как пример любви к своему делу, запомнился мне навсегда. Правда, как заметил мне Боря Зельдович, пыл этот был в послевоенные времена поддержан большими зарплатами. Но это не важно, деньги не могут являться мотивировкой работы, всякое серьезное дело держится на любви и служении.

 Под конец, хочу сказать, что Кора, видимо, самое яркое проявление дурного вкуса Ландау, своими воспоминаниями с обсуждением его «телесного низа» внесла в его личность голливудский сенсационный душок сплетни. Ненависть возбуждает раздоры, но любовь покрывает все грехи. («Книга притчей Соломоновых»).

 
E ia?aeo no?aieou E iaeaaeaie? iiia?a

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1276




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer10/Kompaneec1.php - to PDF file

Комментарии:

Марина
Н.Новгор, РФ - at 2019-03-03 21:26:16 EDT
у Ландау был дурной вкус, так как Кора обнажила его "телесный низ".Следовательно,у жены Компанейца тоже был дурной вкус, так как Компанеец обнажил "телесный низ" Коры. Правильно ему говорили коллеги,что не надо было сочинять эти стихи,они задевают не только честь женщины, но и честь самого Ландау,который становился посмешищем в глазах мужчин,не знакомых с теорией счастья Ландау
Айрин
Москва, Россия - at 2012-11-11 12:53:10 EDT
О чем речь, не поняла? О стихотворных задатках папы, о книге Коры или все-таки о том как хочется ту же Кору лягнуть и дать ход еще одной сплетне! Местечковое благородство!