©Альманах "Еврейская Старина"

Сентябрь-октябрь 2008 года


Иоланта Штернберг-Гавликовская


Годы войны и Варшавское восстание в моих воспоминаниях

Иоланта Штернберг-Гавликовская описывает свои детские воспоминания об ужасных годах немецкой оккупации, которые ей и ее семье пришлось пережить во время Второй мировой войны. Иоланта родилась 16 июня 1936 года в Варшаве в семье Эдмунда Штернберга и Клавдии Лотовой. Семья жила в Варшаве и имела собственный дом в дачной местности Юзефов под Варшавой. По образованию Иоланта врач. В настоящее время живет в городе Закопане, в Польше. Рукопись подготовлена (стиль автора сохранен) ее кузеном Штернбергом Анатолием.

1. Началась война

01.09.1939 года началась Вторая мировая война. Мне было в то время три года, сестре Але на три года больше. В Германии еще до начала войны начали преследовать евреев. Кто-то успел убежать в Соединенные Штаты, но многим жалко было оставить свое имущество, и они на свое несчастье остались. Сначала евреем в Германии считали того, у кого была еврейская мать, но в 1938 году Гитлер издал указ, в котором говорилось, что детей еврейского отца тоже надо считать евреями. Тот же самый указ был обязателен и для оккупированной к тому времени Польши. Всем евреям было предписано носить на рукавах одежды желтые звезды. Кто не имел такой звезды шел под расстрел. Через несколько дней после начала войны и оккупации Польши немцы реквизировали папин магазин. Он ушел из него, в чем был одет; ему не разрешили ничего взять с собой. Вскоре на улицах начались облавы на евреев. Их отправляли в концентрационные лагеря. Родители развелись, мама вернула себе свою фамилию Лотова, но детям уже не удалось изменить фамилию на мамину. Отцу надо было скрываться от немцев. Было очень трудно найти безопасное место, даже за деньги. Находилось немало людей, которые доносили на людей, скрывавших евреев. С начала войны и до ее окончания отцу пришлось поменять 46 квартир, и при этом три раза он попадал в руки гестапо. Это притом, что мама за то, что отца скрывали, платила громадные деньги. У нас дома, пока папа скрывался, все время гестапо делало обыски, главным образом ночью. Я это хорошо помню, меня ставили в кровати, светили фонариком прямо в глаза, и кричали: «где отец»? Но мы с Алей никогда этого не знали, на всякий случай нам об этом никто ничего не говорил.

Alice and Yolande. Алисия и Иоланта 1938 год

В 1940 году в районе Варшавы, где жила самая многочисленная часть местных евреев, немцы сделали гетто. Вокруг этого района поставили со всех сторон высокую кирпичную стену. Входы в гетто были только по одному с каждой из четырех сторон. Круглые сутки входы охраняла немецкая стража. Вдоль этих стен круглосуточно ходили немецкие солдаты. Удрать из этого района было ужасно трудно. Но когда первый раз гестаповцы схватили отца и отправили его в гетто, маме за деньги удалось его вытянуть. Когда снова немцы начали искать папу, они применили новый способ, чтобы узнать, где он находится. Однажды Алю и меня взяли из дома в комендатуру гестапо. Это была зима, нас вывели из дома без одежды и отправили куда-то далеко. Там начали спрашивать, где скрывается отец. Так нас держали трое суток. Аля была старше меня и знала хорошо немецкий язык, поэтому ей было легче. Быть в возрасте 4 с половиной года или девять лет, это большая разница. Когда они поняли, что она ничего не знает, позвонили маме, чтобы та ее забрала. Со мною никак договориться не могли, поэтому на всякий случай меня отослали в гетто. Я была невероятно испугана, никого не знала. Я не знала, что в то же время в гетто находились еще Михаил (старший брат Эдмунда) с женой Маней. В первые дни пребывания в гетто меня взяли к себе чужие люди, но у них была большая семья, кушать было нечего, денег не было, и сами они ужасно голодали. Когда они решили, что больше уже меня держать у себя не могут, отдали меня доктору Корчаку, который занимался в гетто еврейскими сиротами. Он был с ними все время, чтобы они не боялись, и даже пошел с ними в газовую камеру, держа самых маленьких за руки. Доктор Корчак, когда узнал от меня, что я не сирота, что у меня есть мать не еврейка, за стенами гетто, начал ее очень осторожно искать. Это надо было делать осторожно, так как, если бы немцы узнали, что он ищет кого-то для меня, меня бы уже не было. Так все продолжалось больше года, Я не буду писать, что мои глаза видели, это показывали уже не один раз в фильмах, рассказать это невозможно. Немцы маме сказали, что я уже давно умерла, поэтому она меня не искала. Но отец, скрываясь, ей все время говорил, что надо искать, пока не будет написано официально, что я умерла. Доктору Корчаку немцы велели заниматься только 30 детьми, а я была 31-ая. Дети в его группе много болели из-за голода и всяких инфекций, поэтому часто умирали. У него были только случайные лекарства, чтобы лечить детей. Когда умерла первая девочка в его группе, он дал мне ее фамилию, чтобы сохранить для немцев точное количество детей в группе. Трудно представить, как ему удалось найти мою маму и написать ей, что я жива, и надо всеми способами пробовать вытянуть меня из гетто. Доктор Корчак посоветовал маме, как это сделать, кому, когда и сколько надо дать за это. Еще он просил, чтобы мама или ее знакомые постарались собрать сколько-нибудь денег на лекарства и хоть какое-то питание для его ребят. У них кожура от картошки, сваренная в воде без соли была праздничной едой. Не было мыла, теплой воды; грязь и вши были везде и на всех. Мама выполнила все его поручения. Однажды ночью, имея пропуск на право хождения по улице после восьми часов вечера до пяти утра (в это время был комендантский час, и никому нельзя было ходить по улицам), мама отправилась за мной в гетто. Ночью у стен гетто не было столько жандармов, как днем. Через маленькую дырку в стене меня пихали со стороны гетто, а с другой стороны тянули, и так я оказалась на свободе. Но брать меня домой было опасно, поэтому меня повезли в Юзефов и спрятали у нашего огородника, который у нас работал, и я его хорошо знала. Сразу после того, как меня умыли, поменяли одежду, накормили (сначала только немножко, чтобы я не заболела), я почувствовала себя, как на седьмом небе.

 Я была уже на свободе, и никто меня не искал, потому, что я была в списке доктора Корчака, а их всех уже успели вывезти в Треблинку в газовую камеру. Для немецких властей я уже погибла.

В 1942 году в доме, в котором мы жили, первый этаж заняли немцы из варшавской комендатуры Вермахта. Кроме того, они в каждой хорошей квартире заняли по одной комнате для своих военных людей. У нас тоже забрали одну комнату, и у нас начал жить немец. Его звали Fritz Helwig, Это был мужчина около 35 лет. Он оставил в Баварии жену, сына и дочку и совсем не хотел воевать. Но тогда в Германии отказаться от военной службы было невозможно. Гитлер таких людей сразу убивал. Немец быстро подружился с мамой, любил разговаривать с Алей. Всем, что он покупал в магазинах только для немцев, делился с нами, а остальное посылал своей семье. В то время у нас с питанием было ужасно плохо, можно было купить еду только на карточки, а на отца, которому надо было возить питание и на меня, так как я не была в списке живых, карточек не было. Вообще и на карточки продавали очень плохие продукты. Чай был искусственный, сахар тоже, мармелад из свеклы и так далее. Мяса вообще не было, мыло надо было делать дома самим. Черный рынок существовал, но цены там были умопомрачительные. За убой свиньи, которая не была зарегистрирована у немцев, мужиков убивали. Но все-таки и свинину, и сало на черном рынке можно было купить за большие деньги. Такие дефицитные продукты крестьяне также приносили на дом людям, в которых они были уверены, что те их не выдадут. Мама очень редко, но все-таки что-то покупала из этих деликатесов, главным образом для папы, который без этих посылок умер бы от голода. Никто из тех, кто его прятал, не имел в достаточном количестве продуктов, чтобы его прокормить. В то время как меня прятали у огородника, поляки за большие деньги организовали маме встречу с папой. Она не знала, что снова гестапо будет об этом осведомлено. Папу снова схватили и отправили в гетто. Каждый раз сначала они держали его в своих казематах и били до потери сознания, а потом отправляли в гетто. В это время у нас уже жил этот немец, а мама знала, что «более темно всегда под фонарем», и меня привезли из Юзефова домой в Варшаву, так как в деревне стало более опасно. Моя няня на радостях ходила и плакала. Немец, зная мою судьбу, старался сделать мне какие-то приятные вещи. Помню, как на праздник рождества Христова он купил своей дочке куклу и купил куклу так же для меня. Он сказал мне, что бы я выбрала себе блондинку или брюнетку. Это была моя первая настоящая кукла в жизни, которую я помню до сих пор. Другие куклы моя няня делала мне сама из тряпок.

Как я уже писала, мой папа третий раз оказался в гетто. И этот раз был уже самый трудный для него. Невозможно было ему ничего послать, голод был ужасный. На улицах гетто валялись трупы-скелеты. Люди умирали от голода и всяких болезней. Тех людей, которые еще были способны к какой-либо работе, каждый день вывозили в Auschwitz. Остальных сразу везли в Треблинку в газовые камеры. В гетто уже осталось только 70.000 людей, одна четвертая часть от тех, что были сначала.

18.01.1943 оставшиеся в живых евреи под руководством Мордехай Анелевича начали восстание. Оно вошло в историю, как последний отчаянный поступок людей, которые хотели умереть свободными. Было понятно, что восстание обречено на поражение, но они и так долго терпели. Восстание в варшавском Гетто было протестом живущих в нем евреев против окончательного истребления. Когда уже было очевидно, что восстание будет подавлено, его руководители 18 мая покончили жизнь самоубийством. Много евреев погибло, но мой отец и Михаил с женой остались среди живых. Тогда ежедневно из гетто уезжали поезда в Треблинку. Это не был концентрационный лагерь, только фабрика смерти с газовыми камерами. Евреев вывозили по списку, в теплушках (вагонах для скота), в каждом столько человека, сколько могло стоять. Однажды в списках оказались мой папа и его брат Михаил с женой Маней. Они все хорошо знали, какая будет их судьба. Мой папа имел такой характер, что при любых обстоятельствах, несмотря на все трудности, всегда пробовал спастись. Этого не было в характере ни Михаила, ни Мани. Итак, ночью, когда их везли в поезде в Треблинку, папа решил выпрыгнуть через окошко. Ему помогли снять решетку на окошке. Но оно было очень маленькое, и папа в своем пальто не мог в него протиснуться. Тогда он поменялся пальто с другим человеком. Папа подумал, что раз он едет умереть в газовой камере, лучше погибнуть от пули. А ночью все же есть какой-то шанс спастись. Он очень хотел, чтобы Михаил и Маня тоже попробовали, но они ужасно боялись прыгать и остались в вагоне. Немцы, конечно, охраняли каждый вагон. В папу стреляли, и он получил три пули. Одну в колено и две в руку, но поезд уехал дальше. Утром папу нашли люди из деревни и забрали в свою хату. Они быстро уведомили маму, которая приехала с хирургом. Он оперировал папу в этой хате, без наркоза. Было опасно, чтобы о папе узнали другие люди в деревне. Поэтому папа остался у этих крестьян не больше чем на одну неделю. Мама договорилась со знакомой, у которой был дом не больше чем в 15 километрах от Варшавы, что она папу к себе примет. Они были хорошими знакомыми еще перед войной. Ее муж сидел в Германии в концентрационном лагере, а она осталась одна с двумя дочками, и ей очень нужны были деньги. Поэтому она согласилась папу у себя спрятать. Когда папе стало немножко лучше, мама надела на себя крестьянскую одежду и с этим мужиком, у которого отец провел время после операции, на телеге, запряженной лошадью, перевезла папу к этой женщине. Папа прятался у нее днем в погребе под полом кухни. Вход в этот погреб находился под столом в кухне и днем он был покрыт ковром, на котором стоял стол. В этом погребе без окна отец просидел полтора года, до момента, когда пришли советские войска. Мама каждый месяц платила этой женщине за то, что та прятала папу. Мама не работала и не имела никакой профессии. По случаю продавала кое-что из золота, которое осталось у нее еще с довоенных лет.

В начале 1944 года немец, который жил у нас, ушел на восточный фронт. Когда он расставался с нами, он плакал, так как не хотел воевать. После войны мы узнали, что он погиб на фронте. Потом началось Варшавское Восстание, которое я описала отдельно. Мы с папой встретились в конце марта 1945 года. Пока он не получил через «красный крест» письма от мамы, он думал что мы погибли во время восстания.

Может быть, я должна больше знать о жизни моего папы и о его переживаниях, но после войны у нас дома был запрет на разговоры об этих событиях. Долгие месяцы я кричала ночью во сне, а отец вскакивал из кровати и куда-то бежал. Его надо было ловить и возвращать обратно.

Так война забрала его самые хорошие годы жизни, а у меня годы детства.

В заключение отмечу, что после подавления восстания в варшавском гетто и отправки оттуда всех евреев весь район, где они жили, сравняли с землей. То же самое сделали с Треблинкой. Там ничего не осталось, только растет лес.

2. Варшавское восстание

День (1 августа 1944 года) был очень жаркий, кажется один из самых жарких дней лета 1944 года. Как это часто бывало, мама после обеда пошла в какое-то кафе, встретиться со своей подругой Ниной. Хотя носились слухи о приготовлениях к Варшавскому Восстанию, начало которого планировалось на первое августа, никто из маминых знакомых не верил, что это может произойти.

С недоверием к этому относилась и мама. Но на всякий случай мы вернулись в Варшаву из отпуска в Юзефове на месяц раньше. Если что-нибудь случится, то, как казалось маме, в большом городе будет более безопасно, чем в деревне. Позже выяснилось, что это была огромная ошибка.

Эдмунд Штернберг, примерно 1938 год

Мы с сестрой, которая старше меня на три года, остались дома под опекой кухарки Казимиры и моей няни Брони. Они работали в нашей семье еще с довоенных лет, а во время немецкой оккупации остались работать без вознаграждения. Одна и другая не имели своих семей, и им некуда было от нас уйти.

Вообще ничего необычного не было заметно, но какая-то странная атмосфера напряжения чувствовалась вокруг. Никто не мог заниматься спокойно ежедневными делами. Мама тоже чувствовала это напряжение и возвратилась домой на полчаса раньше, чем всегда. Эти полчаса, как оказалось потом, могли полностью изменить нашу жизнь. Была реальная возможность, чтобы мы никогда больше не встретились.

Вдруг, как только мама вернулась домой, мы услышали выстрелы. Сначала единичные, позже они перешли в постоянную перестрелку, а дальше начался грохот, похожий на взрывы гранат. В этот момент все уже знали, что Варшавское Восстание началось. Было пять часов дня. Это время назвали потом часом выступления „W”, и под таким названием оно вошло в мировую историю.

Домашний комитет, созданный из нескольких жителей нашего дома, решил, что все жители должны переселиться в подвал. Эти помещения были темные, сырые, пахли плесенью, а по стенам капала вода. Чтобы как-то скрасить обстановку, женщины повесили на стенах ковры, поставили раскладные кровати, принесли из квартир кресла, миски с водой, свечки, и продукты. Несмотря на то, что было лето, взяли в подвалы зимнюю одежду, пальто, а для детей зимнюю обувь. Позже выяснилось, что одежда очень пригодилась в осенние и зимние холода. Мама все время держала около себя кожаный портфель папы, в котором находились семейные документы, все мамины украшения, несколько золотых монет и две бутылки спирта.

Жизнь в темном подвале для моей сестры и для меня была ужасно скучной, но отголоски войны, которые мы слышали со всех сторон, не предвещали ничего хорошего там наверху. Поэтому мы сидели в подвале; страх все пересиливал.

Судьба не дала нам возможности долго прятаться в нашем укромном месте. Уже на третий день Восстания вдруг в повал ввалились немецкие солдаты и велели всем уходить на улицу. Трудно забыть, как они выглядели. В их глазах видна была неописуемая дикость. Все они имели желтый цвет лица, косые глаза и раздутые щеки. От жары и дыма их глаза были так налиты кровью, что они выглядели, как люди, имеющие красные глаза. Это в глазах детей выглядело еще более грозно. Они громко кричали “Rauss”, растягивая букву «С», что напоминало шипение ужа. Они одновременно поджигали наш дом, так что нам ничего не оставалось делать, как только уходить. Все дома вокруг уже горели.

Когда подожгли наш дом, нас загнали в общую группу и повели по Иерусалимской Аллее, на которой мы жили, в Народный Музей. Все покидали дом ужасно поспешно, хватая все, что имели под рукой. Только наша мама судорожно держала свой кожаный портфель.

Погнали нас, как скотину, толкая прикладами карабинов. Немецкие солдаты кричали, если кто-то выходил из колонны. Длинная колонна была составлена из жителей всех домов в округе. Наши грубые «пастухи», вооруженные по шею, погоняли нас, угрожая карабинами. Вокруг слышался шум ожесточенного сражения. Гремели мощные пушки, а пули свистели над головой.

Трудно было даже вообразить, в какой ситуации мы оказались после того, как немцы выгнали нас из подвала и погнали неизвестно куда. Даже трудно было подумать о страхе. Люди не шли, а бежали, чтобы где-то спрятаться, исчезнуть с открытого пространства широкой аллеи, ведущей к мосту Понятовского. Отовсюду веяло жаром от горящих домов вдоль всей улицы. Дым разъедал глаза и забивал дыхание. Во время этого бешеного бега несколько людей упало мертвыми, сраженные шальными пулями. Мы остались живыми и встретились в здании Народного Музея. Когда там все собрались, немцы сказали, что будут нас там держать три дня в качестве заложников. Эти три дня они дали повстанцам на капитуляцию. Если капитуляции не будет, немцы обещали взорвать музей вместе с заложниками. Началось томительное ожидание смерти. Мы сидели и прислушивались к шуму битвы. Но ничего не менялось в лучшую сторону, и наша ситуация делалась все более трагичной.

Помещения Музея, в которых нас собрали, на самом деле раньше использовались, как музейные склады. Теперь в них не было музейных экспонатов. Это были огромные залы с мраморными полами и маленьким окошками под потолком, ужасно холодные и без всякой мебели. Лежать или сидеть можно было только на холодном полу. Два раз в день нам давали еду: три маленькие и твердые как камень сухаря и холодное горькое кофе. Все это было отвратительно. Но в будущем нам пришлось еще больше голодать или есть пищу еще более ужасную. В такой обстановке, которую даже трудно вообразить, мы прожили три дня. Эти дни были заполнены плачем, стоном больных людей, криком маленьких ребят, воплями тех, чьи нервы уже не могли все это выдержать.

Через три дня немцы решили выпустить женщин и детей, чтобы склонить повстанцев к прекращению сопротивления. Если же до наступления темноты сопротивление не прекратится, немцы обещали убить всех оставшихся в музее мужчин. Теперь уже известно, что повстанцы не пошли на компромисс. Что произошло с оставшимися в музее мужчинами, никто не знает. Или их убили, или вывезли в концлагерь. Для нас же просто открыли ворота музея и выпустили нас в широкую аллею прямо под град пуль. Люди бежали, согнувшись до земли и стараясь рассредоточиться. Над головой был непрерывно слышен свист пуль, как будто в воздухе летали рои ос. За эти три дня, что мы сидели в плену, дорога, по которой нас привели в музей, превратилась в нечто ужасное; появились горы трупов, уложенных под стенами заборов и по краям тротуаров. В основном это были немецкие солдаты, так как эту часть города в основном занимала германская армия.

Во время этого ужасного бега я упала, зацепившись за ногу какого-то убитого, и свалилась в самую кучу трупов. Мама с криком бросилась ко мне, уверенная, что меня убили. Она быстро вытащила меня из той изумительной кучи, и мы побежали дальше. Трудно описать, какое впечатление произвело на меня это падение в кучу гниющих на солнце убитых людей. Я первый раз в жизни оказалась в такой куче со смердящим запахом гниения. Этот кошмар еще долго после войны возвращался ко мне в сновидениях. Во сне передо мной появлялись какие-то лица и руки, которые тянули меня в глубину этой кучи. Тогда я просыпалась с диким криком, и все в доме вскакивали, не зная, что со мной случилось.

Со временем я уже привыкла к этому сну, и он не производил на меня такого жуткого впечатления. Еще до того события я видела в гетто много мертвых тел, но их не было настолько много, и я никогда не была в их куче. Через много лет я размышляла, почему большое количество трупов не вызывает такого шока, как смерть одного знакомого человека. Мне кажется, что несмотря на ситуацию, когда страх гонит человека и не оставляет времени на размышления, ты все же понимаешь, что эта гора трупов обезличенная, не связанная с несчастьем с близким человеком. А для осознания масштаба происходящей трагедии в обстановке того страха просто не было времени.

Через много лет, когда я уже была студенткой медицинского университета, у нас были занятия по анатомии. Мы препарировали трупы. Нам говорили, что это неизвестные немецкие солдаты, погибшие в ходе Второй мировой войны. И тогда тоже мы не думали о них, как о бывших живых людях, а только как об анатомических препаратах, с которыми мы должны хорошо работать и получить хорошую оценку. Никто не думал, что этого когда-то живого человека ждали дома и не дождались, которого любили и помнят до сих пор.

Но возвращаюсь к своему рассказу. Путь от ворот Музея до первых баррикад повстанцев в конце Братской улицы казался бесконечным. Мы были уже недалеко от баррикады, когда одному из наших соседей по дому пришла идиотская идея посмотреть, что осталось от нашего дома. Не понятно, почему мама, которая имела хорошо развитый инстинкт самосохранения, согласилась на эту авантюру. И мы под градом пуль прошли эти лишние 400 метров, чтобы посмотреть на руины нашего дома. Рядом с ним была ужасная жара, пламя ослепляло глаза, а между разбитыми этажами висела горящая мебель. На нашем этаже было видно горящее фортепьяно марки Бехштейн, которое до войны было гордостью моих родителей. Все выглядело как декорации из какого-то фильма ужасов. Когда мы обернулись, то увидели немцев с наставленными на нас карабинами. На наше счастье некоторые из нашей группы знали немецкий язык. Они попробовали объяснить немцам, что мы там делали. Эту удивительную ситуацию никто не мог понять; ее можно было объяснить только нашим шоковым состоянием. Немцы тоже ничего не поняли, но выпустили нас оттуда. Снова под градом пуль надо было вернуться к баррикадам повстанцев.

Наконец мы оказались под огромной баррикадой, представлявшей собой гору мешков с песком. Ужаснувшиеся от нашего появления повстанцы начали нам помогать перебираться через баррикаду. Они не могли понять, как в такой рискованной ситуации, опасной для жизни, оказалось столько женщин и детей.

На другой стороне баррикады нас опять, к нашему удивлению, повели в подвал. От улиц Братской, Хожей, Вильчей, Познанской и Мокотовской остались одни руины. Между руинами домов были сделаны отверстия для входа в подвалы, которые образовали длинные коридоры. Улица Маршалковская и улицы, протянувшиеся от нее на юг и запад, находились в руках немцев. Причем надо добавить, что территории, подконтрольные немцам и полякам, часто переходили из рук в руки.

Уставшие, изнывающие от жажды и голода, мы нашли какой-то уголок, чтобы сесть и подумать, что нам делать дальше. Эти подвалы были ужасно темные, лишь кое-где светились маленькие свечки. Однако это была зона счастья по сравнению с тем, что творилось наверху. Мы были не одиноки в этой ужасной ситуации. Те, которые оказались в том подвале раньше нас, уже знали, что надо делать, чтобы сохранить жизнь. От них мы узнали, что существует помощь повстанцев под названием РГО, и что надо в этой программе зарегистрироваться. Как только мы попали к ним в списки, нам стали давать один раз в день миску супа. Это было наше единственное питание, так как мы не имели никаких запасов. По территории подвала были расставлены через каждые 20 метров ведра с водой, что было очень важно, чтобы не умереть от жажды. Ночью мужчины выскакивали за водой во двор, стараясь проскочить между лучами прожекторов, которыми немцы прощупывали территорию.

Запасы кухни РГО сначала давали возможность готовить супы из чечевицы или ячменной дробленой крупы, а потом, когда запасы иссякли, суп начали готовить из каштанов. Супы из круп еще можно было есть, правда после того, как мама незаметно от нас вылавливала из них тараканов. Но каштановые супы есть было невозможно; они были ужасно горькие. После нескольких дней такого вегетарианского питания в том подвале, в грязи и без всякой надежды на лучшее мама вспомнила, что недалеко от того места жили наши еще довоенные знакомые. Ей припомнилось, что это была семья Крузе. Их отец и два старших брата воевали на стороне повстанцев. Но дома должна была быть мать и младшая дочка в возрасте моей сестры. Наши отцы были знакомы по работе и поддерживали отношения, живя в Варшаве. Кроме того, у них так же, как у нас, был дом в Юзефове.

Очень хорошо помню один из наших визитов к ним домой в Варшаве. Их сыновей не было дома, а их сестра показала Але и мне их комнату. На кровати одного из них лежали скрипки, я попросила подругу, чтобы позволила мне подержать в руках этот незнакомый мне вблизи инструмент. Я думала, что игра на скрипке похожа на игру на фортепьяно, с которой я уже была немножко знакома. Однако, единственное, что мне удалось сделать, это вынуть скрипку из деревянного футляра и провести смычком по струнам. Я услышала какой-то тоскливый скрежет, как от петли испорченного старого шкафа. Никогда больше в жизни после этого я уже не пробовала играть на скрипке.

Итак, мы решили пойти к ним домой. Мы пошли из одного подвала в другой по этим подземным коридорам и, наконец, нашли их номер дома. Дом их не пострадал, и все имущество тоже сохранилось. Они нас приняли. Мы помылись. Они нам дали чистую одежду и накормили картофельным супом, приготовленным из остатков их продуктов. Мне казалась, что это самый лучший суп, который я когда-либо ела в моей жизни. К сожалению, поесть такой суп нам удалось только два раза. Повстанцы должны были под напором немцев сдать этот район, и все жители должны были покинуть свои дома и искать новые места пристанища.

Опасность пребывания в квартире по сравнению с подвалом я почувствовала на самой себе. Обычно все сидели в подвалах, а в свои квартиры, если они еще сохранились, поднимались только на очень короткое время за самым необходимым. В тот день мы все сидели за столом и ели суп из картошки, забыв о приказе не приближаться к окнам. Я встала и подошла к окну, чтобы открыть форточку, которая выходила на улицу. Был солнечный день и на мгновение в стекле форточки мигнул солнечный зайчик. Вокруг на крышах домов, в которых уже были немцы, сидели снайперы, которые прицельно стреляли по всему, что блестит. Пули, которые они применяли, назывались дум-дум. Когда они попадали в цель, они разрывались на мелкие кусочки и наносили большой вред. Как только я отворила форточку, стекло разлетелось от удара пули и посыпалось на пол.

Наше пребывание в семье Крузо после нескольких дней окончилось. Они ушли подвалами искать своих близких в более безопасных районах Варшавы, мы же вернулись обратно в подвалы. Наши желудки стали хуже переносить каштановый суп. Запасы РГО кончались, у них уже не было чем кормить столько народу. А людей без крыши над головой каждый день прибывало все больше. В первую очередь надо было кормить повстанцев, хотя и они стали питаться нерегулярно.

Мама начала беспокоиться о нашем здоровье. Мы с каждым днем становились худее, ребра торчали у нас, как у старой лошади. И, кроме того, было трудно держать нас в строгости, что в таких условиях было необходимо. С каждым днем шум боя слышался все ближе. Немцы не бомбардировали район с воздуха, так как это было опасно и для их солдат. Районы, подконтрольные полякам и немцам, были маленькие, и перепутать цели можно было очень легко.

Бой на земле, это не была только стрельба из карабинов. Все жители Варшавы ужасно боялись танков, которые имели название Тигры. А самые страшные были пушки. Их называли Коровы. Когда стреляли, они издавали такой звук, как мычание коровы. Как только был слышен этот звук, так в следующий момент начинался громкий визг и потом раздавался грохот рвущегося снаряда. Работа этих пушек была очень продуктивной, поэтому раненых и убитых ежедневно становилось все больше и больше, а в подвалах происходили частые обрушения. Люди, как кроты, расчищали подвалы и ставили деревянные подпорки. После каждого такого визга образовывалась уйма пыли, которая залепляла глаза и рот и покрывала одежду. Вокруг слышны были крики раненых и стоны умиравших. Люди искали своих близких, часто безрезультатно. Останки ночью выносили на дворики и копали могилы. На них ставили кресты с именем и фамилией. Часто никто ничего не знал о погибшем. Тогда на кресте писали только дату и “НН”.

Во многих районах не было ни одной больницы или хотя бы медицинского пункта. Поэтому врачам приходилось работать в подвалах или в квартирах домов, которые еще не сгорели. Медикаменты и перевязочные средства были в цене золота, поэтому перевязку делали полотенцами, а операции производили без наркоза. Все делали очень быстро, только везде раздавался ужасный крик, эхо от которого разносилось по всем подвалам.

Надо сказать, что почта повстанцев действовала очень исправно. В разные районы города ее разносили девочки. Это была единственная возможность связи между семьями, находившимися в разных местах Варшавы, и единственный способ найти потерявшихся родственников или знакомых или, что самое худшее, узнать об их гибели. Связные всегда очень спешили. Они оставляли почту в согласованном месте каждого района и бежали дальше. Их работа была опасная, и многие из них погибли. Как только они оставляли письма, дальше их разносили дети. Они громко выкрикивали фамилии, написанные на конвертах. Те письма, за которыми никто не пришел, оставляли на месте. Ежедневно мы с Алей тоже разносили эту почту, несмотря на то, что мама ужасно на нас кричала, если мы исчезали из ее поля зрения. Но мы были очень гордые от такой работы. До сегодняшнего дня у меня сохранилось письмо с печатью той почты.

Грязь, холод и голод снова подтолкнули маму припомнить, кто еще из ее знакомых может жить в этой округе. И ей припомнилось, что недалеко от того места жили ее знакомые Эмиль и Леон Вихеркевичи. У них не было детей, и они были очень богатыми людьми. У них был очень ценный антиквариат.

Поиск их дома занял несколько дней потому, что наш район находился в центре боевых действий, и уходить из подвала было очень опасно. Искать же дом было ужасно трудно. Номера домов и названия улиц были написаны мелом на кирпичах, а часто их вообще невозможно было прочитать.

После нескольких дней поисков, наконец, мы нашли дом, в котором жили знакомые родителей. Но он оказался на противоположной от нас стороне улицы. Пришлось подождать, пока стемнеет, чтобы незаметно найти баррикаду, перегораживающую улицу, и вдоль нее перейти на противоположную сторону.

Баррикады были сделаны из разных предметов, даже из мебели. Чтобы безопасно перейти на другую сторону улицы, надо было очень быстро передвигаться. Повстанцы пропускали по одному человеку, и пока первый перебирался на противоположную сторону, второму надо было ждать.

Проходить лучше было в темноте, чтобы немецкие снайперы не увидели. Для нас с сестрой не составило проблемы быстро пройти вдоль баррикады; мы были маленькие и очень худенькие. Взрослым было труднее.

К тому же дети не боятся так, как боятся взрослые, У них еще нет достаточного представления о страхе смерти. Наши две женщины, моя няня и кухарка молились с утра до вечера и вместе с другими пели в подвалах молитвы о спасении. Мне кажется, что этим людям легче было переносить кошмар тех дней потому, что они были уверены, что Бог сохранит их от смерти.

Несколько раз немцы и повстанцы делали перерыв в боях, чтобы договориться об условиях прекращения сопротивления. Но никакого результата переговоры не приносили. Во время переговоров в течение нескольких часов люди могли поменять место своего пребывания, но очевидно только в той части города, которая контролировалась польскими повстанцами.

В эти дни по подвалам в разные направления шли люди, которые выглядели как скелеты. Они, с надеждой в глазах, искали своих близких. Это выглядело как хоровод голодных крыс, грязных, вонючих, с дырами на одежде. Они тащили с собой свои жалкие пожитки. Как и мы, они тянулись по тем подвалам потерянные и бездомные без капли солнечного света.

После почти пяти недель войны фашисты первый раз на несколько часов перестали стрелять и сказали, что те поляки, которые захотят выйти из Варшавы, могут это сделать и тогда они останутся живыми.

Только маленькая группа людей ушла, остальные баялись обмана. Из-за пределов города доходили сведения, что тех людей, которые ушли, немцы посылали на работы в Германию, а людей, которые работать не могут, вывозили в концентрационный лагерь Auschwitz. Говорили также, что молодых матерей берут на работу, а детей убивают. Маме тогда было 34 года. Наша мама узнала об этом, и мы остались в городе. Риск оставаться тоже был слишком большой.

Прошел месяц. В начале сентября в газете, которую печатали в подвалах, появились самые грустные новости. Польский район Варшавы каждый день становился все меньше и меньше. Но сопротивление продолжалось.

В конце концов, мы нашли этих Вихеркевичей, которых так долго искали. На несколько дней наша жизнь немножко улучшилась. Дом, в котором жили эти знакомые родителей, остался целым, а в их подвале было полно продуктов. Консервы разные, сахар, макароны, свиной жир, масло. Словом все, что мы не видели уже многие годы.

Эмилия Вихеркевич, которую звали Мушкой, давала нам продукты очень неохотно. Она ужасно боялась, что им не хватит продуктов до конца войны, и они будут так же, как мы, ходить голодными. У них не было детей, они не понимали, что для молодого организма переносить голод гораздо труднее, чем для взрослого. Все-таки нам стало немножко лучше. Можно было жить в их повале, и хотя бы воды было достаточно.

Наше счастье продолжалось только несколько дней. Потом повстанцы велели всем людям в течение суток покинуть дома на тех улицах. В этом районе начинались тяжелые бои. Для нас такие перемещения были уже привычными. Снова надо было уходить, не имея с собой ничего кроме маминой сумки и портфеля.

Мушка с мужем Александром переживали эту новость, как трагедию. Им ужасно жалко было оставлять свою квартиру, дорогую мебель, картины знаменитых художников, серебро и столько продуктов в подвале. Кроме того, муж Мушки, который пережил инсульт, перемещался на инвалидной коляске. И все же она очень хотела уйти вместе с нами, чтобы найти новое место обитания. Она посадила своего Александра в коляску, на него положила дорогие вещи и столько продуктов, сколько можно было увезти. Чемоданы с едой несли наша прислуга и наша мама. Мушка обещала, что часть продуктов отдаст маме.

Мы все шли в полной тишине. Была договоренность о перемирии на несколько часов, чтобы люди могли уйти из Варшавы, или поменять место пребывания. Можно было идти только в одном направлении по назначенным улицам.

Через некоторое время мы нашли дом, в котором со двора находилась пустая химическая лаборатория. Это была одна большая комната, коридор и уборная. Вода была только на дворе. Все-таки в сравнении с условиями, в которых мы жили до сих пор, это можно было назвать роскошью. В лаборатории были длинные столы с химической аппаратурой и много стеклянных банок с химическими реактивами. На этих столах мы могли спать, что было гораздо удобнее, чем на полу.

Жители этого дома в большинстве своем давно ушли из Варшавы. А кто остался, занимались торговлей всем, что только можно было продать. Они продавали суп, старый хлеб с плесенью, а также мясо собак. Это не была торговля в прямом смысле. Это был обмен на золото или ювелирные изделия. Бумажные деньги не имели никакой стоимости.

В новом месте пришлось нам прожить весь сентябрь. Но легко не было. Артиллерийские снаряды разрывались все ближе и ближе. Каждый день добавлял убитых и раненых. Больниц не было, кладбища не было.

У всех нервы не выдерживали, существование без надежды делало жизнь невыносимой. Все сорились друг с другом.

Наша мама несколько раз меняла маленькие золотые русские монеты, которые звали «свинками», на горшок супа. Но она расставалась с этими монетами очень расчетливо. Она знала, что может наступить момент, когда от этих монет будет зависеть наша жизнь.

Для наших голодных глаз каждая трапеза Вихеркевичей была страданием. Они давали нам (не всегда) только маленькие остатки своей еды, а нас было пять человек.

После 10 дней наступило снова перемирие на половину дня. Тогда Мушка взяла с собой нашу прислугу и пошла в подвал своего еще уцелевшего дома, чтобы принести новые продукты.

Они вернулись нагруженные, как верблюды, не только продуктами. Они принесли много вещей из своих ценностей. После войны они купили себе за эти ценности красивую квартиру в Кракове и жили хорошо до своей смерти.

Теперь у Мушки снова было много продуктов, но нам от этого легче не стало. Они сами ели и не делились ничем, даже не давали детям.

Однажды наша мама поменяла золотую монету на половину буханки старого хлеба. Эту сцену я запомнила на всю жизнь. Моя мама попросила у Мушки немножко сальца на два кусочка хлеба для детей. Тогда с Мушкой случилась истерика. Она начала громко кричать, бить головой о стену и плакать. Она кричала, что если этот щенок (это я) съест их свиной жир, они умрут от голода. Она выглядела как колдунья; черные и седые волосы торчали вокруг головы, а губная помада была размазана по всему лицу. Вид у нее был, как у ведьмы из сказки Андерсена, только не хватало метлы между ногами.

С того момента между нашими семьями установились прохладные отношения. Говорили между собой только при большой необходимости. Все симпатии испарились.

В голодных кишках играли марши, и главное дети с каждым днем становились все худее и худее. Наша прислуга, две женщины, каждый вечер молились с благодарностью, что еще один день удалось пережить.

Во второй половине сентября немцы снова приостановили боевые действия на один день, чтобы дать возможность жителям покинуть город. Но многие опять остались в городе.

О самом Варшавском восстании, его идее и исторических событиях тех лет писать не буду. Это можно найти во многих книгах. Теперь уже по истечении 60 лет начали писать правду.

Я только хочу показать, какое влияние имел этот жестокий мир на психику 8 – летнего ребенка. Для меня восстание существует как безобразное воспоминание, борьба за существование в условиях, в которых никакие законы человеколюбия не соблюдаются. Кто сильнее – тот выигрывает, кто идет напролом – тот выживает. Для многих людей Варшавское восстание было шоком, для тех, кто мог размышлять – невероятным. Как говорят – это был бой с мотыгой в руках против солнца, революционный порыв самой лучшей варшавской молодежи, вовлеченной в авантюру борьбы с немцами, которые в тот период были еще сильные. Эти молодые люди были плохо подготовлены, с плохим оружием. И их было очень мало в сравнении с немецкими войсками. У них был только огромный энтузиазм юности. В конце восстания среди польских солдатах можно было увидеть 13-ти, 14-ти летних мальчиков, можно сказать детей. Начать восстание решили не они, не солдаты польской армии, а польское правительство в Лондоне, которому хорошо и безопасно там жилось. Большинство этих людей убежало от советских войск и от немецкой армии через Румынию в 1939 году. В результате, можно сказать, что в Варшавском восстании погиб весь цвет образованной польской молодежи.

В последние дни сентября Варшава сдалась. Повстанцы опубликовали акт о капитуляции и сложили оружие. Немцы взяли повстанцев в плен и увезли в лагеря на территорию Германии. Офицеры оказались в лучших лагерях, а рядовые - в намного более трудных условиях, и таких было большинство.

Остальным жителям Варшавы дали три дня, чтобы покинуть город. Были назначены сборные пункты, к которым шли колонны поляков под охраной немецких солдат. Мы решили уходить самостоятельно. Наша мама подождала один день. Она думала, что станет известно, что немцы делают с беженцами. Но никто ничего не знал. На следующий день она решила уходить. Конечно, Вихеркевичи присоединились к нашей группе. Они упаковали все свои вещи, Мушка посадила своего мужа на инвалидную коляску, и все пошли на сборный пункт. Около 25-ти км за Варшавой немцы сделали два временных лагеря. Первый, с лучшими условиями, был уже заполнен. Мы должны были идти во второй лагерь, который находился в маленьком городе Урсус. В этом месте прежде находился завод, на котором изготавливали тракторы и другие сельскохозяйственные машины. Заводские цеха стали пристанищем для жителей Варшавы. Трудно забыть этот марш голодных, оборванных, часто больных или покалеченных людей. На 16-ти километровом пути по обеим сторонам колонны шли немецкие солдаты с автоматами, чтобы никто не убежал. Сначала мы шли вместе с Вихеркевичами, но они со своими чемоданами и коляской передвигались так медленно, что наша мама решила идти быстрее. Она баялась, что нам станет трудно вынести столько часов такого медленного движения, и мы упадем по дороге. Надо добавить, что всех, кто падал в пути, немецкие солдаты убивали выстрелом в голову.

Мы отправились с утра, а к лагерю дошли только вечером. Во всех цехах места вдоль стен были уже заняты. Найти, хотя бы уголок оказалось невозможным. Лучше устроились те, которые пришли раньше. Они заняли пустые деревянные настилы. Нам остался только каменный пол. В лагере мы провели три дня. Каждое утро разносили холодное пойло, называвшееся «кофе», без сахара. Получали его только те, кто имел посуду. У нас не было ничего. Быстро появились продавцы посуды. Они за золото или доллары продавали горшочки. И снова мама поменяла золотую монетку на два горшочка. Иначе мы бы вообще не имели что попить; ни этого «кофе», ни воды. В качестве еды все получали четыре кусочка сухого хлеба в сутки. Это было мало, чтобы жить, но достаточно, чтобы не умереть.

В этом страшном беспорядке Вихеркевичам удалось нас найти. Но их пребывание в лагере было недолгим. За золото можно было купить все, включая свободу. Весь вопрос был только в цене, а у них были значительные средства.

Несколько раз в сутки немецкие солдаты ходили по цехам завода и читали по своим спискам польские фамилии. Сначала мы не знали в чем дело, но вскоре стало известно, что это были фамилии людей, которым удалось откупиться или их выкупили их семьи, которые были на свободе. Цена за одного человека была высокая. Маме не хватало денег на выкуп пяти человек. Она не могла оставить наших няню и кухарку. Они с 1939 года работали у нас без оплаты, а их чувства к нам были теплее, чем между родными в некоторых семьях.

Ежедневно длинные поезда, полные жителей Варшавы уезжали из лагеря в неизвестном направлении. Люди ехали в товарных вагонах без крыши. В таких вагонах в мирное время перевозили скотину. Впереди и сзади каждого вагона находилась платформа, на которой были солдаты с пулеметами. Перед отъездом надо было пройти проверку. Вызывали людей по фамилиям по спискам, которые составляли при приеме в лагерь.

Через четыре дня перед рассветом вызвали и нас. Надо было всем мерзнуть в очереди, потом по узкой дорожке пойти на проверку. Там стояли столы, за которыми сидели немецкие офицеры и польские переводчики. Молодых, сильных мужчин и женщин направляли влево, на работу в Германию, а направо направляли матерей с детьми и старых и больных. В нашей маленькой группе началась драма, так как наша прислуга была отправлена налево. Бедные женщины подняли громкий визг. Они ужасно боялись остаться без мамы, так как не знали немецкого языка и чувствовали себя, как дети без семьи. Маме удалось убедить чиновников, что эти женщины ужасно больны, и они остались с нами.

В течение этих трех дней, которые мы провели в лагере, маме удалось сообщить людям, у которых скрывался наш папа, что мы живы. Он не знал ничего о нас с момента начала восстания.

Итак, наступил очередной этап нашего скитания.

3. Дальнейшее путешествие по жизни

После загрузки в товарные вагоны наш длинный, как червяк, поезд с многочисленной охраной начал свое медленное движение. Толкотня была ужасная, сесть было невозможно, только присесть на корточки. Не было никакого ведра для физиологических отправлений. В таких условиях люди теряют стыд. Чтобы поддерживать хотя бы немного чистоту, среди людей пустили курсировать небольшую банку.

Поезд ехал со скоростью черепахи. Польские железные дороги были разрушены войной, да еще в первую очередь пропускали военные составы.

Остановок в пути было очень много. Стоять в вагоне и не иметь возможности выйти из него, было очень трудно. Остановки продолжались по несколько часов. Когда проехали несколько километров, люди из деревень, которые находились по дороге, начали нам бросать хлеб и лук. Одна буханка хлеба упала на голову одной женщине, и та потеряла сознание. Мы с сестрой ужасно страдали, так как наша мама не велела нам есть лук, а хлеб давала только маленькими кусочками.

Вскоре оказалось, что она была права, и мы не заболели поносом, как другие. После двух месяцев голода бесконтрольная еда свежего хлеба с луком оказалась губительной. В тех ужасных условиях, в каких мы ехали, возникла реальная опасность эпидемии тифа. Отделять больных было невозможно. Можно было только верить в свою судьбу.

Через два дня путешествия мы доехали до города Каменная. Это один из самых больших железнодорожных узлов в Польше, который находился на границе Селезской и Краковской областей.

В этом моменте мама начала подозревать, какой может быть цель нашей поездки. Остановка была длительной, перед нами стоял поезд, в котором тоже были люди. Время тянулось невероятно медленно. Когда наступила ночь, мама вынула из папиного портфеля, в котором находился остаток нашего имущества, две 20- долларовые банкноты и бутылку спирта. Ей удалось, поднявшись на цыпочки, за одну монету начать разговор с немецким охранником. Уже в начале того разговора мама узнала, что нас везут в Auschwitz. Ее решение было быстрым, выбор был небольшой. Можно было ехать дальше, но чем бы это закончилось, все знали. Можно было попробовать убежать, пока темно. Побег был опасен, потому, что охранники стреляли по беглецам. Но все же в этом случае было немножко надежды на спасение.

Разговор после второй монеты и бутылки спирта продолжился. В конце концов, охранник согласился нас выпустить, но когда это случится, мы не знали. Где-то через час, когда мама уже думала, что охранник ее обманул, вдруг он подал знак, что наступило время, и помог нам выбраться через верх вагона. Из толпы нас подсадили другие пассажиры, а на земле мы ловили друг друга. Первая прыгнула мама, потом мы с сестрой и, наконец, наши две женщины. Немец показал нам направление бегства. И таким образом начался наш следующий этап жизни.

Так сложилось, что таких сбежавших было много и все бежали в том же самом направлении. Сразу за нами пустилась погоня с собаками, но следов было так много, что собаки быстро теряли след. Через минут 15 бега, которые казались вечностью, вдруг в темной улице нас схватили незнакомые люди и вмиг спрятали в своем подвале под кухней. Люк в подвал закрыли ковром и поставили на нем стол и стулья. С раннего утра по домам ходили гестаповцы и искали жителей Варшавы. Снова в нашей жизни случилось счастье, что нас не нашли. Лишь только через двое суток, когда все поезда уехали, хозяйка выпустила нас из укромного места, позволила умыться, дала чистое белье и, очевидно, накормила.

Нашим спасителем оказалась необыкновенно сердечная семья железнодорожников, которая знала, что ждет людей, ехавших этими поездами. После войны наш папа долгие годы два раза в год на праздники рождества и пасхи посылал им деньги в подарок за их доброе сердце. Надо сказать, что они все сделали бескорыстно. Никакими деньгами нельзя отблагодарить за спасание жизни пяти человек.

Их поступок очень благородный и удивительный, так как они помогли богатеям из Варшавы под страхом смерти или отправки в Германию. Я уже теперь не помню их фамилии, но они спасли мою жизнь и жизнь моих близких.

После двух дней, которые мы прожили в их доме, надо было придумать, что делать дальше. Тогда маме припомнилось, что в малом городке, находящемся около 20 км южнее, живет семья папиной секретарши, которая проработала с ним много лет. Ее звали Наталия, и она часто рассказывала о своих каникулах, которые хорошо проводила с дочкой в богатом доме своих родителей. Наталия говорила, что это очень богатые люди, имеющие много земли, скотины; одним словом помещики. А таким людям во время войны живется лучше других, так как они производят продукты питания, что в трудное время всегда дорого стоит.

И так мама решила, что будем надеяться на их помощь, рассчитывая на сочувствие. Долгое время у нас не было такого оптимизма, хотя до сих пор судьба была к нам благосклонна. Нам всем удалось спастись и уйти из кошмарных условий.

Идти по шоссе, ехать поездом или в телеге на лошади – такие варианты даже не рассматривались. Охота на жителей Варшавы продолжалась по всей округе. Наши хозяева узнали, что более безопасно будет пойти пешком ночью через большой лес. Надо сказать, что это была громадная чаща, старый бор, как в фильме о Снежной Королеве. Не надо иметь большой фантазии, чтобы представить, как выглядит такая чаща ночью в октябре. Долгие годы я видела в своих снах то, что перед нами открылось в свете луны. Мы шли через чащу, переступая через поваленные стволы деревьев, видели все, что было вокруг и чего не было, и слышали крики сов и голоса разных зверей. Мы с сестрой от страха прямо висели на нашей маме, а у нее не было уже достаточных сил. В конце концов, ранним утром мы дошли до города. Подождали, пока люди начнут выходить из домов, чтобы у кого-нибудь спросить, где живет семья Зюлковских, которую мы искали. Найти их было не трудно, так как они имели очень большое хозяйство, со многими зданиями не только для людей, но и для животных и зерна. И все это находилось напротив костела.

Клава, жена Эдмунда и их дочери Иоланта и Алисия, примерно 1948 год

Когда мама узнала, где они живут, мы все с радостью вошли во двор их хозяйства. Мама кратко рассказала нашу историю, объяснила кто мы и попросила нас приютить, а также немножко еды на первые дни, пока она и две наши женщины не найдут работы.

Но произошло неожиданное. Зюлковский и его жена отказали нам в приюте и помощи. Они сказали, что в их ситуации, они не могут рисковать и держать у себя людей из Варшавы, так как могут потерять свою собственность. А если бы они начали давать еду всем, кто просит, то быстро бы разорились и остались голодными.

Нам казалось, что наступил конец света, и что нет для нас никакого спасения. Няня и кухарка плакали, у мамы было напряженное лицо, а мы с сестрой, голодные и уставшие, ждали, что будет с нами дальше.

Оказалось, что в маленьком городе новости распространяются со скоростью молнии. Как только нас выставили на улицу за огромные ворота, перед нами выросла, как гриб после дождя, маленькая худенькая женщина. Темные волоса, косынка вокруг головы, одета очень скромно, с большими темными, добрыми глазами. Это была Стефания Стоянская, учительница школы, которая, как только увидела наше безнадежное положение, решила взять нас к себе.

У нее была только одна квартира, а до нас она уже приняла к себе нескольких жителей Варшавы. В первые минуты трудно было поверить, какое нам привалило счастье; невозможное стало возможным.

Пани Стефания начала оперативно отправлять свою мебель в другие места, чтобы было более свободно в ее квартире. У соседей она одолжила детскую кровать с сеткой, поставила ее в углу, сетку откинула в сторону и положила на нее плед. Моя сестра спала в кровати, а я на сетке. Няня и кухарка спали на топчане, а мама и пани Стефания в одной кровати.

Обогрелись у печки, поставили греть много воды, все выкупались в бане, поели хлеб с маслом, попили молока и пошли спать, забыв обо всем на свете.

Так начался следующий этап нашей жизни.

4. Живем в городе Шыдловец

Начало нашего пребывания в городе Шыдловец не было легким. Надо было для начала новой жизни купить самые необходимые вещи. Денег больше не было, остались только мамины ювелирные украшения, которые она вынесла из Варшавы и все время берегла в папином портфеле. С деньгами было расставаться легче. А теперь каждый маленький предмет вызывал воспоминания о каком-либо событии из ее жизни с папой или с ее тетей Милой (которая в детстве заменяла ей маму).

 После смерти моей мамы в Канаде, мои дети поделили оставшиеся украшения, которые прошли с нами такой длинный путь. Когда я получила список этих вещей, я знала, что для моих детей – это только предметы, имеющие ценность, но не семейную память. Мне припомнилось, что каждый раз, когда надо было что-то продать, мы долго думали, с чем же легче расстаться. Такова жизнь.

 Но невозможно без конца жить только за счет продаваемых вещей, так как не известно, сколько времени будет продолжаться война.

 То, что умели делать няня и кухарка, никому в то время было не нужно; этим нельзя было заработать. В маленьком городе няня никому не была нужна, и все женщины готовили дома сами, а с продуктами было ужасно трудно. Думаю, что о таких профессиях местные женщины читали только в книгах. Одним словом наши две женщины никак не могли заработать. Осталась только мама. Она начала вязать перчатки, носки, свитера, с которыми няня и кухарка два раза в неделю шли на рынок. Зима была морозная, поэтому продать теплые вещи не составляло труда. В том районе люди держали в хозяйствах много овец, поэтому купить недорогую шерсть было нетрудно.

 В конце октября, моя сестра поступила в школу, единственную в этом городке. У нее появились школьные товарищи, и она начала жить как все другие дети. Зимние пальто, в которых мы ушли из Варшавы, все время осложняли наше передвижение, но зато теперь они стали сокровищем. Хуже было с обувью. Та, в которой мы ушли из дома, износилась. Кроме того, ноги у детей растут, и обувь стала мала. Чтобы мне выйти из дома, надо было ждать, когда сестра вернется из школы, и одолжить ее обувь. Когда мама заработала немножко денег, она заказала для сестры валенки. Они были валенные из шерсти, спереди и сзади отделанные кожей, а подошва была из кожи с шерстяной стелькой в несколько слоев. Я получила старую обувь сестры, так как на покупку второй пары денег не было. Мне в обувь на подметку клали газеты, чтобы было теплее.

Имея свою обувь, я могла уже уходить из дома независимо от сестры. В связи с этим мама решила, что я также пойду в школу. Надо сказать, что хотя мне было уже 8 лет, я никогда в жизни ни в какую школу до той поры не ходила.

Во время оккупации из-за опасности передвижений по улицам я училась дома. Поэтому это был мой первый опыт посещения школы. Однажды утром моя няня повела меня в школу и оставила одну в классе. И тут начались проблемы. Для остальных детей это был уже второй год обучения, они все были знакомы не только по школе, но и жили недалеко друг от друга. В одном классе было около 50-ти кричащих учеников, я была охвачена ужасом. Первый день, можно сказать, вытерпела, но второй был уже выше моих сил. Оказалось, что учительница тех, кто плохо приготовил уроки или непослушных, бьет линейкой по рукам или выкручивает им уши. Это было для меня невыносимо. Меня никто в жизни не бил. Я отказалась ходить в такую школу, а другой не было.

 Для мамы это стало проблемой. Что делать с моей учебой? Ее просьбы к учительнице, чтобы та меня не трогала, не принесли никакого результата. Я боялась этой школы больше, чем войны.

 Мне помогла наша хозяйка, которая была учительницей. Она решила учить меня дома. Она сказала, что в свободное время проработает со мной программу второго класса. Это оказалось для меня легко, потому что моя варшавская учительница прошла со мной на много больше, чем было в программе второго класса этого городка. Я много читала и, чтобы не забыть пройденное ранее, решала много задач по математике. После обеда, когда наша хозяйка приходила с работы, она проверяла, что я сделала.

 Темнело зимой рано, и это ограничивало время занятий. Кончился керосин, купить его было невозможно, и поэтому вечером зажигали в нашей комнате только одну лампу.

 Были у нас еще две лампы на карбиде, но их свет был слишком яркий для глаз. Читать при них было трудно, глаза очень болели. Кроме того, они ужасно пахли, а купить карбид тоже стало трудно.

 Но все думали, что конец войны уже близко, хотя пока ничто не изменялось.

 Были слухи, что советские войска уже недалеко, и что фронт скоро приблизится к нам, но точно, что вообще происходит, никто не знал. Немножко можно было понять по поведению немцев. Они перестали искать людей из Варшавы, а занимались перегруппировкой своих войск. Но радио нельзя было иметь, за радио расстреливали.

 Перед Рождеством мама купила на рынке несколько метров голубой фланели, чтобы нам сшить ночные рубашки. До сих пор у нас еще их не было, это считалось тогда роскошью.

Одна женщина, у которой была швейная машинка, сшила нам эти рубашки за небольшие деньги. Сначала она начала шить ночную рубашку для моей сестры. Я очень хорошо запомнила фасон этой рубашки в связи с тем, что потом произошло. Это было за несколько дней перед Новым Годом. Эта рубашка имела впереди вшитые белые ленточки, и эти ленточки завязывались вокруг шеи. Рубашка была не длинная, узкая в поясе и могла сойти за платье.

 На бал для молодежи мою сестру пригласили Зюлковские. Их дети были в одном классе с моей сестрой. В их сына влюблены были все девочки из класса. На этот бал пришла так же дочка портнихи, которая шила наши рубашки. Так как мама не нашла ничего, в чем Аля могла бы пойти на этот бал, то она решила одеть ее в рубашку, думая, что никто не будет знать, во что Аля одета. Моей сестре такая идея не очень понравилась, но она очень хотела погулять и, в конце концов, решила идти в этом «платье».

 Не прошло и часа, как Аля вернулась с бала и влетела в комнату, как бомба, заливаясь слезами.

 Оказалось, что завидущая дочка портнихи, видя, что хозяин слишком много времени проводит с моей сестрой, всем рассказала, что Алино платье на самом деле является ночной рубашкой. Все начали смеяться, и Аля этого не выдержала.

 После этого случая она рассорилась с некоторыми друзьями. Но как часто бывает в молодости, она быстро нашла другой объект любви и начала, в связи с этим, каждое воскресенье ходить в костел. Там они могли встретиться и вместе пойти на прогулку.

Эти прогулки были очень необычные. Недалеко от города находилась заброшенная каменоломня. Я ее ужасно боялась. Вдоль длинных коридоров, прорубленных сквозь каменные породы, были проложены на высоких подпорках рельсы узкоколейной железной дороги для вывозки камня. Они выглядели, как паутина. Вагончики, казалось, висят в воздухе.

Всем детям и молодежи родители строго запрещали туда ходить. Это было очень опасное место. Но скажи детям, что туда нельзя, можешь быть уверен, что они туда полезут.

 Иногда старшие ребята брали меня туда на прогулку. Сказать, что не пойду, было невозможно, так как было стыдно.

 Игра заключалась в следующем: кто пройдет дальше по этим рельсам и быстрее вернется на место старта, и при этом не будет звать на помощь.

Мне выиграть никогда не удавалось, я тогда еще не знала, что я от рождения боюсь высоты. Я только понимала, что дети смеются надо мной.

В то время, о котором воспоминаю, неплохо работала организация «Красный Крест». Она помогала людям после восстания найти друг друга. Через них мама послала папе письмо, в котором написала, что мы живы, и где мы находимся. Наш папа (тогда он был под фамилией Зелинский) продолжал скрываться от фашистов. Он жил в доме знакомой по имени Станислава Куровская, которая жила в городке Влохи недалеко от Варшавы. Несмотря на то, что перед войной Куровские дружили с моими родителями, перед восстанием мама каждый месяц возила Куровской большие деньги, за то, что она согласилась прятать папу. Мама никогда не жаловалась, хотя ей было очень трудно каждый месяц находить столько денег. Она хорошо помнила, что происходило с папой до того, как его приютили Куровские. Но теперь, в наших новых условиях, мама никак не могла платить Куровской.

 Сразу, как только папа получил наше письмо, он ответил, что очень счастлив, что мы живы и здоровы, но вместе с его письмом пришло письмо от Станиславы, в котором она писала, что без денег дальше папу у себя держать не будет. Она нигде не работала, ее мужа немцы вывезли в Германию, и у нее были две дочки, одна на год моложе Али, другая – на несколько лет старше. Они все жили только на деньги, которые давала им наша мама.

 Нормальная почта не работала, денег послать не было никакой возможности. Надо было придумать какой-то способ их доставки, чтобы не выбросили папу на улицу, что было равносильно смерти.

 Моя няня решила, что она с этими деньгами поедет сама. Она была более образованная, чем кухарка, которая не умела ни читать, ни писать.

 Мама продала папину цепочку от часов, купила свиное сало, мыло, быстро связала для папы свитер, перчатки, шапку, носки. И с этими вещами и деньгами няня уехала в опасный путь. Маленькая, некрасивая женщина никого не интересовала и свою миссию она выполнила хорошо. Она вернулась примерно через десять дней. Как мне помнится, она так ездила примерно 4 раза, до тех пор, пока фронт был еще далеко.

Письма Куровской к маме, в которых она требует денег, до сих пор хранятся в моем архиве. Мой папа даже из Канады продолжал ежемесячно до её смерти посылать ей деньги. Так продолжалось в течение сорока лет после войны.

 Наступило время, когда поездки няни пришлось прекратить, потому что фронт уже был близко. Радость была огромная, все ждали дня разгрома оккупантов.

5. Советская Армия входит в город

В энциклопедии мало информации о городе Шыдловец. В ней написано только следующее: Город Шыдловец расположен в Келецкой области на реке Коженювка, в 4 км от главного железнодорожного узла, в нем 8.296 жителей. Известен своим изготовлением бочек, повозок, водки и ликеров. В нем находятся мельницы, кожевенные заводы, электростанция и каменоломня. Известен также своей торговлей корнеплодами. Статус города получил в 1470 году. В нем находится костел 15-го века. Принадлежал до 1532 года семье Шидловецких, потом перешел к Радивиллам. Все остальное это уже мои воспоминания.

 Советская Армия входила в разные районы Польши в разное время, в зависимости от немецкого сопротивления, количества своих войск и оружия. Во время Варшавского Восстания, уже в конце августа Советы находились на правом береге реки Вислы, в районе Варшавы, который называется Прагой. Но Варшаву они в то время не освобождали. В Краков они вошли 11 января 1945 года, а в Келецкую область еще позже.

 Я не помню точный день, когда они вошли в наш город. Помню только, что уже дни были длиннее, таял снег, и начинало светить весеннее солнце. Дома стало теплее. Гром пушек и другого оружия был слышен уже хорошо. Слышен был характерный «голос» катюш, которые в народе звали «Органами Сталина». Немцы ужасно боялись этого оружия.

 Однажды в город въехала длинная колонна советских танков, на них сидели молодые солдаты, за ними ехало множество грузовых самоходок, а в конце колонны - автомобили с офицерами. В один момент везде стало полно советских военных.

 Они выбрали наш город, чтобы отдохнуть перед дальней поездкой. Офицеры велели жителям принять к себе солдат. Солдатам велели умыться, побриться и надеть чистую одежду.

 Сначала люди боялись советских солдат. Ходили сплетни, что они крадут, что они насильники и что разносят заразу. Опасаясь проблем, мама решила не говорить, что она знает русский язык. На счастье все сплетни оказались полной ерундой. Это были бедные, кошмарно измученные, простые мальчики, которым вдолбили в головы шаблонные ответы на всякие вопросы. Поэтому происходили очень смешные истории. Им велели говорить, что в Советском Союзе все самое великое и самое лучшее, а люди там самые умные.

 Некоторые поляки подшучивали над советскими солдатами и спрашивали их о совсем абсурдных вещах, а эти мальчики всегда повторяли только выученные ответы. У большинства поляков советские солдаты вызывали сочувствие. Бедные молодые мальчики, которые мечтали иметь собственные часы и шли на всевозможные обмены, чтобы осуществить свою мечту. Оборванные, грязные, и часто вшивые, но с доброй улыбкой и хорошим словом для каждого, они вызывали у всех нормальных людей огромную симпатию.

В квартире нашей хозяйки не было уже свободного места даже для одной дополнительной кровати. Но была печка в углу, на которой можно было греть воду, поэтому солдаты приходили мыться. Одну сцену хорошо помню, но не знаю назвать ее смешной или трагичной. Подозреваю, что эти солдаты прежде жили в деревне и ванну видели первый раз в жизни, хотя и в нашем городе это была редкость. Но сцена, когда солдат мыл голову в уборной, а второй солдат помогал ему и раз за разом спускал воду, показалась мне смешной.

 Сегодня, по прошествии многих лет, я иначе смотрю на эту молодежь, которая как попугаи только повторяла «у нас всего много», молодежь, которая в своей короткой жизни ничего не видела, только за Сталина и Родину погибала, как мухи на всех фронтах той войны.

 Наша мама, как только осознала, что ничего опасного не происходит, начала говорить по-русски. Сразу вокруг нас появилось много офицеров, которые хотели нам помогать. Они были обрадованы, что нашли соотечественницу, делились с нами тем, что имели, хотя сами многого не имели.

 Во-первых, принесли нам бензин для керосиновых ламп. Мы вечерами сидели в темноте без керосина. Но пользоваться бензином надо было уметь, так как бензин иногда взрывался. Как сделать, чтобы не было взрывов, офицеры знали; они подсыпали в бензин соль. Но, несмотря на это иногда взрывы происходили. Поэтому надо было убрать вокруг лампы все предметы, которые могли загореться. Но теперь стало светло.

 Вместе с новыми знакомыми у нас появились беседы за самогоном и вечера с гармошкой, обязательным музыкальным инструментом советских солдат. Мальчики прекрасно пели грустные русские песенки или задорные частушки. Они не хотели уходить от нас до утренней зари.

 Так шло время в ожидании новых приказов, а разленившиеся мужчины ничего не делали. Они грелись на солнышке, сидели на улице перед домами и ухаживали за молодыми девочками.

 Однажды в такое прекрасное утро вдруг случилась трагедия. Я уже успела с детьми побежать на полянку посмотреть танки, как послышался страшный грохот с неба. Там летело множество бомбардировщиков. «Наши» солдаты начали радоваться и смеяться, что легче будет наступать дальше после удара авиации. Но радость была преждевременной. Из советских самолетов вдруг полетели на землю бомбы. Кроме того, они начали в нас стрелять из пушек, находящихся на самолетах. На земле все превращалось в пыль. Мы с детьми побоялись бежать домой, и спрятались в саду. Недалеко от сада упала одна бомба, но кроме огромной пыли, которая нас окутала, с нами ничего не случилось.

 Трудно себе представить такую огромную военную ошибку. Летчики убили около половины своих людей, испортили оружие и убили много гражданского населения.

 Для нас такие сцены не были новостью, но для людей, живущих в том городе, это был абсолютный шок. Они увидели войну у себя первый раз в жизни. Тела, разорванные на кусочки, мозги на стенах домов - это были молодые люди, которые несколько минут тому назад наслаждались жизнью. Такая картина могла свести с ума.

Командование сначала совсем растерялось, не было никакого контакта между ними и их начальством. Срочно начали искать радистов и проводить линии связи. А налет продолжался.

 В конце концов, им удалось наладить связь и сообщить об этой страшной ошибке. Все сразу прекратилось, и стало тихо.

 На городском кладбище срочно организовали похороны. Всем стало очень грустно.

 В течение двух дней оставшиеся в живых солдаты отремонтировали свои машин и танки и двинулись на Берлин. Стало очень спокойно. Люди начали ремонт разрушенных зданий. Убитых провожали на кладбище. В городе начали создавать новую власть Польской Республики. Медленно начала развиваться легальная торговля. Люди начали уезжать в места своего прежнего проживания. В комнате нашей хозяйки становилось свободнее; наконец остались в ней только мы.

 Отец написал маме, что скоро он к нам приедет. Мы тоже начали с нетерпением ждать изменений в нашем положении. Мы ждали несколько недель, и вдруг однажды утром в апреле 1945 года перед нами появился седой скелет, совсем не похожий на человека, которого мы видели на снимках. Это был наш папа. Он остался с нами еще на некоторое время, чтобы покушать, набраться сил и одеться. Его одежда вызывала жалость. Можно сказать, что это была не одежда, а только куски тряпок.

 Примерно через 10 дней папа с мамой решили уезжать и попробовать добраться в Юзефов, так как папе сообщили, что наш дом уцелел.

6. Итак, домой

Однажды ранним утром мы упаковали наши вещи, попрощались с хозяйкой и всеми людьми, которые нам помогали, и ушли на железнодорожную станцию.

 Это было очень удивительное время. Люди садились в любой поезд, не спрашивая, куда он едет. Выходили на первой большой станции и пересаживались на другой поезд, который едет в южном направлении. И так меняя несколько поездов, нам удалось попасть в город Демблин. Это было совсем в другом направлении, чем нам было надо. Но там мы нашли поезд, который ехал в Варшаву. Людей в нем было столько, что найти несколько свободных сантиметров было ужасно трудно. О том, чтобы сесть, можно было только мечтать.

 Папе удалось всунуть меня на скамейку около окна. Хотя я была невысокой, мне надо было держать голову, наклоненной вниз. Над моей головой была полка с чемоданами. Когда голова начинала сильно болеть, я скрючивалась, чтобы изменить позу. Так мне пришлось ехать 16 часов. Но многие ехали на крышах вагонов, так мое положение было замечательным. Мама с Алей, няней и кухаркой тоже ехали в вагоне, но не могли сделать ни шага. Таким образом, мы доехали до города Отвоцк, расположенного в 8 км от Юзефова. Мы вышли из поезда радостные с надеждой на лучшую жизнь. Теперь надо было только пройти несколько километров. И, наконец, мы дома.

 Об одном мы не подумали, поэтому, когда пришли домой, были в шоке. Оказалось, что наш дом полон людей, которые в нем жили и имели документы от власти, что это их собственные квартиры. Власть думала, что мы все погибли, так как считалось, что владельцы – евреи. А так как наш дом был один из самых лучших в городе, квартиры в нем получили самые важные чиновники современной власти.

 Первый этаж занимал полковник внутренней службы, который встретил нас с пистолетом в руке. Нас приняли за воров. Но в подвале в двух маленьких комнатах жил наш садовник. Он впустил нас в одну из своих комнат. Так снова нам пришлось жить в подвале 6 человек в маленькой комнате с окошком под потолком.

 Началась длительная тяжба с привлечением свидетелей, чтобы доказать, что мы – это мы. Это продолжалось несколько недель и, в конце концов, суд окончился успешно. Это были дела взрослых. А мое огромное счастье было в том, что моя любимая кошка, которую перед восстанием мама вывезла из Варшавы и оставила садовнику, осталась живой. Она была ужасно худенькая, но живая. Мой любимый зверь был так ко мне привязан, что я могла с ним все делать. Я его одевала в кукольные платья, возила в кукольной коляске, надевала на него шапочки, а он все терпел и спокойно лежал.

Вот и снова началось тяжелое время. Денег не было, еды не было, одежды не было.

Знакомые крестьяне одолжили нам жизненно необходимые продукты, а один из них ежедневно приносил один литр молока. Хорошо помню, что моя кошка получала 4 ложки молока каждый день.

 Полковник службы безопасности, который жил в нашем доме, был очень недоволен таким оборотом дел. Трудно смириться с тем, что вилла с большим садом ушла из-под его носа. Наконец он сумел получить дом в городе, и в результате комнаты на первом этаже стали свободные. Это были три большие комнаты, ванна и маленькая кухня. Но кроме 3 железных кроватей и стола, который пережил войну, у нас больше мебели не было. Все остальное украли. В начале мы все спали на матрацах из сена на полу и под старыми покрывалами, полными дыр, которые никто не украл, так как они никому не были нужны.

Вторая слева – Иоланта, остальные слева направо: ее кузина Бетя Абросимова, ее кузен Анатолий Штернберг, ее кузен Михаил Вишневецкий, жена Анатолия Ирма, жена Михаила Лиза. СССР, Малаховка 1959 год

 Отец каждый день вставал ранним утром и в ужасных условиях отправлялся в Варшаву в поисках заработка. Там на одном мосту, который остался целым после войны, он продавал бумагу для сигарет и шнурки для ботинок. Когда он собрал немного денег, которых хватало на билет в город Лодзь, он уехал туда. Этот город во время немецкой оккупации был на границе с Германией и потому остался целым. Папа надеялся найти там фабрикантов, у которых он до войны долгое время покупал медикаменты для своей фирмы. Он их нашел, и так как они его хорошо знали, то одолжили ему немного товара.

 Теперь надо было найти в Варшаве помещение, чтобы снова открыть торговлю медикаментами. Многие варшавские аптеки уже работали, и потребность в медикаментах росла изо дня в день. Папа нашел здание, в котором перед войной находился его оптовый магазин. Он сгорел в большей его части, но папа получил разрешение городской власти на ремонт своими средствами, за что это помещение после ремонта передавалось ему в собственность.

 Ремонтируя комнату за комнатой, покупая одну полку, а затем другую, он сумел в компании с людьми, которые работали у него перед войной, открыть свою фирму и начать новую главу нашей лучшей жизни.

 В Юзефове дела с освобождением нашего дома застопорились. Второй этаж нашего дома арендовали еще со времен войны несколько женщин. К нашему возвращению они сидели в тюрьме и чтобы их выселить, надо было подождать их освобождения. История с этими женщинами несколько странная, поэтому я ее опишу.

 Во время оккупации, когда у мамы сложилось трудное материальное положение, она решила сдать этаж нашего дома в Юзефове. Кто-то из далеких ее знакомых рекомендовал ей семью Барчинских. Их представили, как мать, сестру матери и двух взрослых дочерей. Они хотели жить около Варшавы, недалеко от города.

 Женщины быстро приехали, не торговались и сразу согласились с довольно высокой ценой, которую назвала мама. Они заплатили за два года вперед. Казалось, что все в порядке, но так продолжалось не долго.

 Немного позже на субботу и воскресенье начали к ним приезжать немецкие высокопоставленные военные. Вечерами они пили, ели и веселились в саду, и их было слышно во всей округе.

Начались разговоры среди соседей. И выяснилось, что эти две дочки, это настоящие проститутки, мамочка держит дела в своих руках, а тетя, это кухарка и прислуга. Вот так в нашем доме начал работать бордель.

 Сначала маме не хотелось в это верить, Но когда мы на лето все туда приехали, она сама все увидела. Не было возможности их выселить, так как они заплатили за два года вперед, и, кроме того, их опекали немцы. Они сняли еще гараж, потому, что у одного немца была лошадь.

 Надо сказать, что для меня эта ситуация была очень интересная. Я чувствовала, что вокруг меня происходят странные дела, но в чем дело – не знала. Столько секретов, на мои вопросы нет ответов, или такие ответы, которые меня не устраивали. Эти женщины охотно со мной говорили, Улыбались мне, показывали свои комнаты. Помню, что в одной под окном стояла огромная кровать, на окне голубые занавески, а на них много разноцветных бабочек. Ой, какая красота, ничего подобного прежде я не видела.

«Сестры» были разные. Одна темная, высокая, такой спортивный тип. Она ездила на лошади, бегала и иногда невежливо огрызалась своей «матери».

 Вторая яркая блондинка, деликатная. В понедельник садилась в саду на подушку. Эта подушка под попой была для меня очень интересная, и я ее спрашивала, почему она на ней сидит. Я думала, что она мне скажет правду. Но она всегда мне отвечала, что у нее на попе чирей, который она не может вылечить.

Варшавское Восстание эти женщины пережили в Юзефове, далеко от войны. Юзефов был быстро занят Советской Армией. После этого вскоре девушки снова начали «работать», но теперь уже с советскими солдатами. А в этом мире много услужливых людей, и они быстро донесли новой власти, что девушки делали во время войны. В связи с этим им сбрили волосы и посадили в тюрьму. Но их очень быстро выпустили, только с приказом покинуть район Варшавы. Они оставили в комнатах, где жили, много насекомых в мебели. Эту мебель, как позже выяснилось, они забирали из домов евреев, вывезенных в гетто. За мебель они взяли у мамы чемоданы, которые сохранились в Юзефове.

Началась генеральная уборка. Мы, наконец, оказались одни в нашем собственном доме, но, как потом выяснилось, ненадолго. А что было дальше – это уже совсем другая история.


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 1415




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Starina/Nomer5/Shternberg1.php - to PDF file

Комментарии: