©Альманах "Еврейская Старина"
Июль-август 2008 года

Элла Рындина


Из архива Софьи Ландау

Эти письма я нашла в архиве моей матери Софьи Давидовны Ландау. Они все относятся к тому периоду, когда ее брат академик Лев Давидович Ландау лежал в больнице после автокатастрофы, в которую попал по дороге в Дубну 7 января 1962 года. Мама жила в это время в квартире на окраине Ленинграда, и телефона у нее не было. Она очень беспокоилась за брата и пользовалась любой возможностью получить сведения о его состоянии. В ее архиве сохранились письма сестры из 50-й больницы Надежды Ивановны Копыловой, Лели (Елены Константиновны Березовской – первой жены Евгения Михайловича Лифшица), и письма Ирины Р.– последней, и, наверное, самой большой любви Льва Давидовича (Дау – как все называли его).

Письма пролежали долгие годы после смерти мамы – мне не хватало душевных сил снова погрузиться в атмосферу тех страшных дней. Когда же я, наконец, решилась заглянуть туда, меня поразили письма Ирины их трагизмом и силой настоящих чувств. Помню, что мама была неприятно удивлена ее длинными серьгами и легкомысленным видом, которые так не соответствовали тяжелой атмосфере больницы и грустным ожиданиям первых дней после случившейся катастрофы. Но позднее мама поняла, что Ирина цельный и преданный человек, и оценила искренность и силу ее чувств к брату. Ирина стала часто писать маме, и они прониклись теплыми чувствами друг к другу. Мама сохранила ее письма, несмотря на неоднократные просьбы Ирины уничтожить их, по-видимому, она была не в силах сделать это. Письма эти удивительны по накалу чувств и написаны хорошим языком и рукой опытной журналистки. Они отражают изменения в состоянии больного, поведение окружающих и разговоры врачей изо дня в день. Перерывы в письмах объясняются тем, что мама или папа ездили в Москву посетить Дау.

Письма, прочитанные через много лет после описываемых событий, произвели на меня столь сильное впечатление, что захотелось разыскать Ирину. Это оказалось непросто, почти целый год я искала ее, но никто из прежних знакомых ничего не знал о ней .В конце концов, после долгих усилий мне удалось раздобыть ее адрес и телефон. Я позвонила, разговор был взволнованным с обеих сторон, говорить было сложно: она была замужем, и муж ничего не знал об этих событиях в ее предыдущей жизни. Договорились написать друг другу.

Вот несколько выдержек из ее письма 98 года ко мне:

« … Ваша неожиданная весточка меня очень обрадовала и многое всколыхнула… Да, все пережитое и увиденное в сущности никуда не девается, а подспудно таится в нас».

«Вы так тепло и сердечно оцениваете мои письма к маме, что мне стало даже неудобно. Боюсь, что в них много неверных запальчивых оценок. Годы учат лучше понимать людей, а я как-то медленно взрослела. Сейчас многих тех людей нет на свете».

К сожалению, уже нет на свете и Ирины. Я очень уговаривала ее саму написать воспоминания, отредактировать эти письма, и выбрать то, что она считает возможным для публикации. Но последствия инсульта не позволили ей сделать это. Она не возражала против публикации отрывков, но просила, чтобы ее фамилия упоминалась в сокращенном виде, поэтому я оставила только первую букву. Письма настолько ярко отразили характер этой талантливой тонко чувствующей и любящей женщины, что мне показалось правильным привести их почти целиком, несмотря на резкость некоторых ее суждений.

Письма Ирины прерываются письмами Лели и Надежды Ивановны для того, чтобы можно было судить о состоянии Дау одновременно с разных сторон.

Элла Рындина

Софья Давыдовна Ландау

Телеграмма

21.01.62.

Наступило ухудшение состояния приезжайте = леля

Письма Ирины

09.02.62.

Дорогие Сонечка и Сигизмунд Миронович![1] Я решила написать письмо, хотя пока ничего принципиально нового не произошло, тогда напишу еще раз. Сегодняшние новости Вы, вероятно, узнаете раньше, чем получите это письмо, но, на всякий случай повторю: консилиум признал улучшение по терапевтической линии, – лучше работает сердце, кишечник, почки, уже может дышать без аппарата, (но пока не отключают) в смысле же сознания все то же. Сознания нет. Применяли французское лекарство для улучшения питания клеток мозга – пока нет результата, применяли люцидрил – лекарство из психиатрической лечебницы для возбуждения деятельности нервной системы, – оно оказало неожиданно снотворное действие, но, говорят, спал Дау очень хорошо, спокойно, разок сладенько по-детски зевнул, во сне не дрожала рука. Что будет дальше, – неизвестно. Надо ждать. Врачи, естественно, многого не понимают сами, хмуро отвечают на вопросы, сердятся, когда к ним пристают. Однако, сегодня было высказано предположение о «тяжелом двустороннем поражении подкоркового слоя», а что с корой мозга неясно. Рапопорт (знаменитый нейрохирург) выразил мнение, что Дау придет в сознание, но каково будет состояние психики и умственных способностей после этого в первое время и вообще – тоже сейчас неизвестно. Конечно, эта неизвестность – ужасная пытка, и нас всех ждет еще много тяжелого, страшного. Однако, я, Миша,[2] Оля,[3] Змей[4] – все друзья – поддерживаем в себе и друг в друге надежду на хорошее. Еще Рапопорт сказал, что даже в лучшем случае, по его мнению, для полного излечения Дау понадобиться около 2-х лет. (Но он тоже не знает, естественно).

Милая Сонечка, я представляю, что переживаете Вы, какую боль и муку. Я тоже буквально извелась: ведь он лежит такой беспомощный, беззащитный, ручки и ножки хрупкие исхудавшие, как прутики, на лице – страдание. Лежу по ночам и думаю, думаю без конца: вот он приходит в себя, не охватит ли его отчаяние, не будет ли он смертельно испуган своим бессилием? Ведь Дау так боялся физической боли, так не был закален. Меня мучают воспоминания о том, как тяжело он переносил даже зубную боль и легкую простуду!

Милая Сонечка и Зигуш, Вы сами были в больнице и видели, как вся любовь к Дау и преклонение перед ним выразились в заботах физиков. Все эти заботы, дежурства и волнения продолжаются, и все так же люди готовы достать из-под земли нужную вещь. Так что с этой стороны, слава Богу, – беспокоиться нечего, несмотря на подлое омерзительное поведение Коры. Теперь я верю всему, что говорил о ней Зигуш, частично Вы и все друзья. (Раньше многое казалось субъективным, преувеличенным). Больно и мучительно стыдно, что это поведение, которое, все-таки, знали лишь близкие люди, теперь знают и обсуждают громко и широко все ученики, аспиранты, далекие и близкие знакомые. Я считаю позором, что на Дау пришлось собирать деньги, что ее патологическая жадность стала известна каждому. По-моему, она просто ненормальная, это объясняет все, в какой-то мере, может, оправдывает.… Но, бог с ней.

Из Новосибирска приехал Румер, заходил в палату, потом рассказывал, что в «Известиях», где была помещена статья его и Дау о чем-то важном, приходят разные письма друзей и врагов, надо бы ответить, но придется отвечать одному: он был потрясен видом Дау, а ведь не видел самого худшего, – того, что было в первые дни…

Видела в больнице Сему Герштейна, он очень убит, расстроен, – мне показался добрым и славным мальчиком. Без меня была и Эллочка, и очень понравилась персоналу больницы – мне говорила Ира-секретарь. Дорогая Сонечка, Миша говорил мне, что у Вас в Ленинграде хорошие друзья, я порадовалась за Вас, что Вы хоть не одна и не остались с той соседкой, которая могла только злорадствовать сейчас. Я каждый день нескольку раз говорю с Зиной[5], Мишей и Змеем, иногда с Борисом Шпарбергом[6], мне легче, когда я могу с кем-то поговорить, посоветоваться о положении Дау. Легче делается на душе, когда сейчас пишу это письмо. Случилось так, что это страшное горе произошло в то время, когда мы с Дау так сильно любили друг друга и так крепко привязались друг к другу. И вот сейчас у всех людей, переживающих наше несчастье, все же есть какая-то отдушина, какая-то еще другая жизнь: дети, мужья, другие близкие люди, – у меня же абсолютно ничего, даже близких друзей: я как-то от них отошла, (мать меня не понимает в любви), поэтому самая для меня счастливая мысль и надежда – это думать, что любовь и нежность в будущем пригодятся Дау, помогут морально.

Целую крепко. Ира

Сема сказал, что у Сигизмунда Мироновича умерла мать. Я очень сочувствую этому горю, желаю ему самому здоровья, он выглядел очень усталым, у вас такая чудесная незаурядная дочка и внук, если можете сейчас, радуйтесь за них. Будут новости и впечатления – обязательно напишу еще. А если Вы надумаете скоро приехать, дайте мне через Мишу знать, где Вас найти, я хотела бы зайти. Ира.

Письмо Ирины

16.02.62.

Дорогая Сонечка, пишу это письмо после разговора по телефону. Конечно, мнения Коновалова – тоже лишь предположения; ясно, что о размерах поражения можно будет судить только, когда Дау придет в сознание. Сердце, конечно, обливается кровью, но остается только ждать.

Мне очень хочется, чтобы, Вы, родные, были теми первыми людьми, которых он увидит, придя в себя, от которых услышит родные, ласковые слова. Но будущее так в любом случае страшно, что я уж не знаю, помогут ли слова, и любовь, и нежность вернуть ему интерес к жизни. Ведь он по отношению к житейским радостям во многом был человек бескомпромиссный, и не было у него той закалки и туповатой привычки к лишениям, которые вырабатываются у неудачливых и часто болеющих людей.

Думаю обо всем этом неотступно, думаю, а окажусь ли я способна помочь ему переносить все его муки – моральные и физические? Я уже писала Вам, что сознание своей полезности Дау сейчас дало б мне какие-то силы и утешение. Но иногда я начинаю убиваться еще и мыслью, что, несмотря на все свое желание, не смогу ему помочь, хотя без этого мне просто тошно думать о жизни. Почему я сомневаюсь? – Вы знаете, как Дау ценил земную любовь, как с иронией говорил о «родстве душ» и «душевной близости». И я ужасно боюсь, что, увидев себя разбитым, он просто даже не захочет меня видеть, как воспоминание о тех радостях, которые утрачены. Уход обеспечит Кора, Гарик станет ему ближе, роднее. (Все теории Дау о семье и быте были теориями здорового человека, чувствующего себя еще очень молодым. А всей правды о кооперативе (Дау называл брак кооперативом – ЭР) он не знал и не чувствовал, и, бог не приведи знать!) Господи, но был бы он жив и спокоен!!!

Сонечка, если не трудно, ответьте мне, пожалуйста, на это письмо. Мать обычно не читает писем на мое имя, но сейчас она очень взволнована моим нескрывающимся отчаянием, многого не понимает и может прочесть письмо. Поэтому я пишу Вам не домашний адрес: Москва-В35, до востребования Ирине Р.

Целую крепко, кланяюсь С.М. Ира

22.02.62 г.

Дорогие Сонечка и Сигизмунд Миронович, опять не могу сообщить ничего отрадного, обнадеживающего, – в общем, все то же самое. Пару дней назад я была у Дау снова, и снова он слабо и бегло улыбнулся, но ведь это подсознательно! Значения слов он не понимает, ответить даже жестом не может. До сознания далеко, как до неба, а функции тела как будто улучшаются. Решено перевезти его в Институт нейрохирургии. (Он недалеко от метро Площадь Маяковского). Но это Вы, конечно уже знаете.

Елена Константиновна продлила отпуск и по-прежнему каждый день в больнице. (Приглядывать там, как выяснилось, необходимо!) Если она устанет, или больше не будут давать отпуска, то я могу взять отпуск, – я говорила Жене и ей, они это имеют в виду. (Шальникова стряпает). Время течет так медленно, невыносимо уже столько жить в состоянии неизвестности, – худшей нравственной пытки не придумаешь! Миша говорит, что Вы пока ему не звонили, очевидно, решили отложить отъезд.

Если вздумаете до отъезда написать, напишите, как Ваше и С.М. здоровье – сердце и т.п. У Вас впереди так много тяжелого.

Целую крепко. Ира

22.02.62 г. Москва

Дорогая Сонечка! Получила Ваше ответное письмо. Как я и надеялась, дела немножко поправились у Вас. Вам предстоит канитель со сменой зубных коронок, но это, кажется, не больно? Температура Шурика, конечно, по-моему, способна внушить тревогу, но, говорят, у детей такие неожиданные периоды бывают, и трудно докопаться до причины.

Когда я была больна и не выходила из дому, то как-то позвонила Элле на работу, (Вы мне присылали телефон), но мне также сказали, что она нездорова, соединили с квартирой, там никто не подошел. Очевидно, в это время она была как раз в Ленинграде. На работе ей мой телефон не дали абсолютно случайно, однако, из дому мне все равно было б неудобно ее обо всем расспросить, да и о себе рассказать: квартира-то не отдельная. Телефон в коридоре. С работы мне гораздо удобнее. Там у нас много комнат пустых.

Я пока еще не работаю. М.б., придется лечь на исследование в клинику, т.к. я, нарушив запрещения, в легком костюме поехала в доме отдыха кататься на лыжах и вызвала обострение болезни почечной. (Она называется «пиелонефроз»). Если попаду в больницу, то мне будет скучно, я часто буду писать всем письма, – и Вам тоже. Впрочем, обследование длится недолго, а хронических больных, как я, держать не любят. Сейчас у меня – диета, кутаюсь, но от слабости мне тяжело таскать на себе теплые одежки и я хожу по улице медленно, как старушка.

Температуры нет, хотя силы и прибывают, но бюллетень мне продлевают из-за плохих анализов, – много в моче белка и «поле зрения густо усеяно лейкоцитами».

Все это обидно, т.к. в Москве великолепная снежная зима, которая манит из дому, но это скоро кончится. Такое время мне милее всего.

… «Теперь моя пора! Я не люблю весны…» (Пушкин!)

Книги, перечисленные Вами, Сонечка, я прочла все, кроме «Жаркого лета…». Про рассказы Солженицына я, кажется, Вам писала, Вы, наверно, забыли. Они мало того, что написаны хорошим языком. Я считаю, что это настоящая литература – сильная, ударяющая в сердце и в голову. После них как-то не хочется говорить о мастерстве, о том, «как это сделано», а хочется раздумывать о явлениях жизни, человеческих характерах. Мне как раз второй рассказ понравился больше. Я узнавала в нем знакомые образы, штрихи быта. Когда началась война, мне было 9 лет. Зимой 42 года я приехала к бабушке на Волгу в село и там жила почти три года с ней. Городскому ребенку все казалось в диковинку и западало в память. И так образ войны мне запомнился вдовьими слезами, «похоронками», беспомощными старухами, у которых сыновья холостые ушли на фронт, а они остались одни. Я помню, например, как по воскресеньям в наше окно стучал старик-нищий с вытекшим глазом. Он начинал издалека:

– Васса Николаевна, сынок-от на позиции? Пишет чего?

– Прислал, слава тебе Господи, в четверг. Иронок, достань письмо, почитаем еще раз. И я читаю письмо в 15 строчек, и мы втроем пытаемся найти в нем что-то между строк, какой-то глубокий смысл, какую-то надежду. Это письмо от дяди – бабушкиного младшего сына. Старичок продолжает:

– Ну а как Павел Никандрыч? Экой парень был, - козырь! (Это уже о моем отце).

– Да, Господь с тобой, Павлу Никандровичу от Ильина дня 3-й год пойдет, как схоронили. На-ко ватрушки, помолись за упокой. Нищий заходит в избу, его сажают за стол. Он говорит:

– И то сказать, Васенюшка, и ты, Иронька, может, и лучше, что Пашеньку Бог прибрал! Оторвало б ему сейчас на позиции руки, а то, спаси Господь, контузия, помаялся бы, да все равно б помер…

Я не могу согласиться, что смерть лучше, влезаю в разговор со всем пылом читательницы «Пионерской правды», но меня не слушают. Старик, пригревшись, начинает клубком разматывать разные истории-«бывальщинки», где он что видел, что слышал, бродя по деревням, ночуя «у добрых людей». Его потчуют, он крестится и все рассказывает, рассказывает. Сейчас припоминая кое-что уже взрослыми глазами глядя, я понимаю, что все эти рассказы – такая повесть народного горя, «лиха», что ни в какой литературе не найдешь, а рассказано все так певуче, ярко, образно. Вспоминались мне и характеры, похожие на Матрену, но это редкость. Таких, как ее родственники – больше. Причитания их – кусок жизни. Мне даже казалось, что я нечто подобное слышала. В Солженицыне я чувствую крупного писателя, удивительно точного, по-хорошему народного.

Однако, он болен раком. Мне рассказал об этом автор статьи о нем в «Литературной России» Буханов, который учился со мною в МГУ.

Вот так, Сонечка, я снова написала очень много. Желаю Вам всех благ, распутаться с зубами, пишите, как температура Шурика; наверное, он каждый день приносит из детского сада новые слова и понятия. Журнал «Наука и жизнь» утверждает, что четырехлетний ребенок задает старшим в среднем 437 вопросов в день. Так ли это??! Если так, то Вы должны быть непрерывно заняты, когда же успеваете читать?

Я тоже кланяюсь Шурику и Сигизмунду Мироновичу.

Целую. Ира

Письмо Лёли Лифшиц

02.03.62.

Дорогие Соня и Зигуш!

Как всегда имею только несколько минут. Хочу передать Вам заключение Пенфилда, которое я несу в больницу, а пока перепишу.

«Семь недель назад серьезная автомобильная авария. Перелом таза и ребер. Рентгеновское исследование обнаруживает двусторонний перелом черепа и оперативное трепанационное отверстие в левом средне-фронтальном положении около 5 см перед центральной извилиной.

В течение 24 часов больной находился в децеребрационной ригидности. Затем это исчезло. Он продолжал оставаться без сознания, и его жизнь была спасена только благодаря героическому уходу и лечению. Постепенно начали развиваться в левой руке непроизвольные движения типа базальных ганглиев.

Результаты осмотра:

Движение глаз хорошо координировано. Когда его жена заговорила с ним, он кивнул и затем посмотрел на меня, фиксируя свой взгляд. Когда профессор Лифшиц попросил его показать свои зубы, он сделал быстрое движение, которое я истолковал как ответ. Это было с левой стороны рта, и не похоже на то подергивание, которое я наблюдал время от времени в этом месте. Я сделал бы вывод, что отсутствие контакта не следует относить за счет афазии. Это подтверждается и тем фактом, что профессор Егоров при трепанации вблизи зоны Броха в левом полушарии не нашел отклонений от нормы.

Рассеянное повреждение мозга, вызванное несомненно мелкими ушибами глубоко в мозгу, вполне может нарушать центрэнцефалическую проводимость субкортикальных узлов.

В настоящее время нет признаков повышения внутричерепного давления. Я делаю вывод, что консервативная терапия, примененная в случае профессора Ландау, была правильной. Ничего больше сделать нельзя было.

Прогноз очень затруднителен. Сейчас больному лучше. Если улучшения будут продолжаться, он приобретет, как я полагаю, способность говорить. Но я опасаюсь, что нарушение двигательной способности правой руки сохранится постоянно. Похоже, что непроизвольные движения левой руки будут продолжаться, но, как ни странно, он может в настоящее время до некоторой степени контролировать движение как правой, так и левой руки, что свидетельствует о некотором улучшении в этой области.

Я советую в лечении применить принцип "secundum artem". Со временем физиотерапия и терпеливый уход в нормальном окружении дома.

Уилдер Пенфилд».

Физиотерапию уже начали. Очень спешу. Простите, что кратко пишу.

Просил позвонить Сергей Николаевич. (Он очень занят и просил ему позвонить). Его телефон Е-306-93

Привет от Жени и Миши.

Целую. Леля

Письма Ирины

20.04.62.

Дорогая Сонечка! Вот я и дома. Получила Ваше письмо, – как видно, Вам несладко, набросились разные хвори, заботы, болезни Эллочки! Очевидно, это ее астма, – да?

В Москве дружная жаркая весна, какой давно не было, боюсь, однако, что скоро начнутся заморозки, – слишком уж тепло и солнечно.

В больнице я читала разные газеты и журналы, – в частности, и те вещи, которые Вы упоминаете: Стейнбека, критические статьи о Солженицыне. Последние я считаю демагогией, сделанной по заказу людьми, которые не знают и не чувствуют деревни, а только умеют держать нос по ветру. Отвлекусь немного в сторону. Недавно мы разговаривали с одним моим дальним родственником – начинающим, не очень умным прозаиком. Он очень верно заметил, что с недавних пор в связи с блестящими успехами науки в нашем (и вообще мировом) искусстве господствовала идеализация людей науки: их изображали таинственными, романтичными, всезнающими – чуть ли не сверхчеловеками. Но теперь настало какое-то отрезвление: он показал мне одну западную статью и одну советскую по этому поводу. В них подчеркивалось, что несмотря на знания и научные авторитеты, физики, математики и т.п. все же просто люди, люди своего времени. Я мысленно усмехнулась, т.к. уже знаю на десятках неотразимо убедительных примеров, что среднечеловеческий уровень физика не выше, а ниже общепринятой нормы: я вспомнила их азартные сплетни друг про друга, мелочную жадность, бессовестную демагогию. Я вспомнила, что они говорят друг про друга «эгоцентрист», – это звучит даже кокетливо, но на самом деле про многих из них справедливо сказать «шкурник», всего дороже собственная шкура! (Кстати, это то же самое, что «эгоцентрист», только звучит уничтожающе по-народному). Мне, бывало, казалось, что эти люди черствы по отношению к другим, но внутри своей касты у них братство. Но постепенно я убедилась, что они друг друга в общем-то продадут как только от этого будет зависеть какой-либо шкурнический интерес. Стейнбек, которого Вы так любите, часто повторяет: «Мораль неделима», – и я убедилась, что нельзя быть шкурником по отношению к женщинам, но благородным рыцарем по отношению к другим. Однако, мне почему-то казалось, что очень многие не поняли этого. Теперь я вижу, что многие и поняли. Многие сумели разглядеть то, о чем мы говорили, когда Вы прошлым летом приезжали в Москву. Как меняются наши взгляды и оценки, когда приглядишься в беде поближе к тем, кого знал поверхностно! Какими тяжкими бывают открытия. Им даже не хочется верить, но жизнь убеждает. Несмотря на всю мою порывистость, мне абсолютно чужда экзальтация и в общем-то я считаю себя человеком трезвого ума, который не сразу, через ошибки, но способен разглядеть правду. Горько думать, что Дау вложил много сил в воспитание шкурников или что, в сущности, одно и то же, эгоцентристов. Я снова вспоминаю те нотки Вашего письма, где Вы писали, вернее не писали, а намекали, не стала ли я хуже к Вам относиться. Очевидно, Вы имели в виду то обстоятельство, что Вы долго не были в Москве у Дау, и я могу Вас осуждать. Боже мой! Я понимаю Вас на 100% и знаю, чего стоят осуждения тех шкурников, которые не ударили бы пальцем о палец, чтобы Вам помочь, защитить от оскорблений. Вы не должны даже считаться с мнением этих людей, – с ними надо быть дипломатом, но уж дорожить мнением таких беспринципных демагогов нельзя! (Конец письма отсутствует)

21.04.62.

Дорогая Сонечка! После разговора по телефону пошла на почту, получила Ваше письмо и вот пишу ответ. Теперь Вы уже знаете от меня, Миши и других людей много подробностей: разумные ответы, разговоры, рассуждения Дау теперь уже не диковинка, а обычная вещь! Мы все ждем большего, т.е. следующей ступени, когда он начнет мыслить. Федоров верит в то, что Дау духовно станет полноценным человеком, относительно возвращения к научной работе сейчас ничего нельзя сказать, но и эту возможность врачи не исключают в будущем. Сонечка, Дау поправился, волосы отросли, глаза ясные, рукой машет не всегда, часто бывает спокоен. Боли его тоже мучают не всегда, выпадает много и тихих часов. Делают массаж рук и ног. Трубку из горла еще не вынули, когда вынут, речь станет еще яснее. Я, как всегда, Сонечка написала правду, что на мой вопрос, соскучился ли по Соне, он ответил «немножко». Но, видите ли, за его ответами сейчас тем не менее нет большой глубины. За его воспоминаниями и узнаваниями не стоит целый мир эмоций и ассоциаций, как бывает у здоровых людей. Когда я сказала, что он радуется приходу, но если не приходишь, то не вспоминает, Вы сказали: он всегда такой был. Я, Сонечка, с этим по своему опыту не могу согласиться. Во всех наших отношениях с первого дня знакомства (а мы уже 3-й год знакомы) инициатива и энергия принадлежала ему. Безусловно, это была любовь с его стороны эгоистическая, и вообще у Дау в отношении к женщинам было много неосознанной жестокости. Безусловно, Вы правы, говоря, что он человек незаурядный во всем, и обычные нравственные нормы к нему неприменимы, но, тем не менее, он очень скучал по мне, когда уезжал в командировку на несколько дней (в Киев, в Харьков) осыпал письмами, ни разу не выдержал намеченного срока, всегда, соскучившись, приезжал раньше. Очень сильно меня к Дау привязала последняя зима: у меня развился сильный нефрит, так он безумно волновался, измучил Кармазина вопросами, предлагал мне без конца денег, чтоб поехать в Карловы Вары и вообще выразил очень много теплоты и настоящего беспокойства. Кроме того, Дау, будучи эгоистом, по-своему всегда заботился обо мне, входил во все мелочи – такое не забывается, заставляет простить многое. Поэтому, когда Вы, Сонечка, пишете, что я «хорошо отношусь» к Дау, – эти слова заставили меня чуточку улыбнуться, т.к. мы не просто хорошо относились, а любили друг друга. Это было известно друзьям и близким. Вы спрашиваете: «удается ли мне иногда проскользнуть к Дау»? Не иногда, а всегда я ходила, когда хотела, с разрешения Жени и Федорова, все физики воспринимали, как должное, вся молодежь и люди постарше: Гинзбург, Берестецкий, Мигдал чудесно ко мне относятся, а молодые физики: Дзялошинский, Питаевский звонят, справляются о моем здоровье, зовут без конца домой в гости. Так что никто меня не обижает. На скандалы Коры, что начались в последние дни, никто не обратил внимания. Федоров не скрывает даже перед ней симпатий ко мне и всем говорит: «Я не могу не помнить, как плакала и рвалась помочь всеми силами Ира в те самые трудные дни, когда эта особа выжидала, лгала и подсчитывала убытки». Федоров сейчас вполне свой человек, физики ему объяснили всю ситуацию. Кору дружно ненавидят врачи. Между прочим, два месяца назад я случайно столкнулась с ней в больнице, то она даже заискивала, брала за руку, рассказывала о своих страданиях, говорила, что голодает, что ей нечего есть и т.п. Женя и все близкие потом ругали меня за то, что я вступила в беседу, говорили: с ней нельзя здороваться, с ней нельзя находиться в одной комнате, это человек без чести, совести, принципов. Но я еще тогда не до конца поняла, что это за лживая, патологическая личность. Но она ненормальная. Три дня назад ругала Федорова, что пускают меня: «Кабак устроили, пускают «уличных», скандалила и т.п. Физики на это ответили тем, что стали ее пускать не каждый день, заявив, что она разводит склоку. Теперь она уже в связи с быстрыми успехами Дау напугана, рвется всем объяснять, что ее не так поняли, что она признает мои права, а только расстраивалась, что я, мол, не мою руки (?!) Но никто с ней не входит ни в какие объяснения. Я совершенно не обращаю никакого внимания на нее, она ненормальная. Решила пока несколько дней не ходить сама, (хотя Федоров и теперь меня пустит) а там будет видно. Настроение у меня стало спокойнее: я верю, что Дау поправится. Сплетен вокруг него никаких нет, кроме приукрашенной «трогательной» легенды о моей преданности. Это действительно есть. (Митчелл Уилсон спрашивал: «А как выглядит Ира?») Но, Сонечка, я все проанализировала и, хотя верю, что ему нужна, я вовсе не рвусь с какой-то болезненной экзальтацией к нему, а стараюсь спокойно ждать. Если ж ему будет хорошо, спокойно и без меня, я перекрещусь мысленно и с достоинством постараюсь отойти. (Хотя мне очень хочется за ним ухаживать и быть рядом.) На Вас я не сержусь и даже не понимаю, на что можно сердиться: я помню то добро и ласку, которым Вы и Ваш муж встречали нас в Ленинграде. Привет Сигизмунду Мироновичу. Ира

24.04.62.

Дорогая Сонечка! Вот, какие пошли дела: только на днях отправила Вам письмо, а теперь снова могу сообщить новое, хорошее. Сегодня был консилиум. (По-моему, после трехнедельного или даже месячного перерыва). Признали очень большое, можно сказать, удивительное улучшение. (Егоров – директор Института нейрохирургии – сказал, что это заставит и его даже пересмотреть некоторые свои медицинские взгляды). Дау все больше и яснее говорит, все больше вспоминает, все чаще бывает спокойным. От дальнейших прогнозов врачи по-прежнему воздерживаются. Случай уникальный, сравнивать не с чем. Я уже 3 дня, – с субботы, – не была у Дау. – Обстановка очень накаленная. Кора меня ругает, разражается в институте площадной бранью: «пускают, мол, проституток, уличных девок!» Ее саму за это теперь пускают 2 раза в неделю, но я решила пока не ходить. Ведь она настраивает и отдельных сестер против меня, врет, клевещет, демонстративно повесила в палате портрет Гарика (который, кстати, к всеобщему изумлению, ни разу не был у отца)

Соня, Вы знаете, я не из злых мстительных чувств это пишу, но Кора – это, действительно куча всего мерзкого, что редко в таком количестве совмещается в одном лице: лживая, алчная, подлая, бесстыжая. Многие утверждают, что она готова на любое преступление. Такое чувство отвращения у подавляющего большинства учеников Дау, у всех без исключения его друзей. (Шальников единственный, кто с ней общается, остальные: Женя, Змей, Миша, молодежь не здороваются). Но я не злорадствую, Соня, а испытываю муку и стыд. Ведь кругом все говорят: «Дело в том, что ему от женщин было мало надо, он во многом создал такое положение сам. От одной нужен уход, от другой – теплоты и нежности ему не надо». Я с одной стороны не могу согласиться с этим, а с другой есть что-то унизительное, горькое для меня в таких рассуждениях, выходит, от меня надо было «только тело», но на мою беду у меня есть еще очень чувствительная легкоранимая душа. И все же, Соня, я именно всей душой люблю Дау, у меня сейчас так много нежности, жалости, что каждую ночь плачу и так же, как Вы, по ночам разговариваю с ним. Так жить, как он жил и советовал другим, нельзя. Нельзя устраивать «кооператив», нельзя сознательно ориентироваться на такое «разделение труда» между женщинами, как он. Нельзя руководствоваться только желаниями и делать то, что хочется.

Я ударяюсь теперь в другую крайность: мне начинает казаться, что надо изо всех сил вить свое гнездо, вкладывать сердце в детей, а всякие отвлекающие от этого желания беспощадно тушить и подавлять в себе. Во всяком случае, это надо делать мне, т.к. у меня характер бурный, я страшно привязываюсь, очень страдаю и очень хочу быть любимой и единственной. Вы, Сонечка, спрашивали про мои настроения. Все полно противоречий. Понимаю, что мне на днях будет 30, хочется дочку, теплоты, ласки. С каждым годом все труднее встретить свободного человека, а от мысли о романе и любви к женатому или даже «состоящему в кооперативе» и пользующемуся свободой, – меня просто в дрожь бросает от ужаса.

Но, с другой стороны, я очень жалею Дау: как бы ни было мне одиноко, грустно, тяжко, – с его страданиями ничто не сравнится. Если он будет духовно нормальным человеком и скажет, что любит меня, как прежде, я не смогу его бросить, совесть замучает, да и не просто жалость тут, а и любовь и сильная привязанность. Сколько я страдала за него, – как, наверное, редко бывает! А ведь это привязывает больше, чем, если б мы только наслаждались жизнью вместе.

А, в общем, впереди много тяжелого, много мук. Сонечка, просьба к Вам: не говорите ничего из того, чем я с Вами делюсь, никому, особенно Елене Константиновне. Она меня активно не любит. Я же безумно ей благодарна за все, сделанное для Дау. Ему она верный друг. Но для меня это злой неискренний человек, – пытаешься что-то сказать от души, предложить свою помощь, поблагодарить, а в ответ, особенно за глаза, ехидство, насмешки, холод, пренебрежение. Сердиться не могу, т.к. ее заслуги в спасении Дау велики, Но для меня она чужая и недоброжелательная. Поэтому никогда в ней обо мне не говорите. Ладно?

Дау сделали в институте Алиханова специальное кресло, будут сажать.

Кланяюсь С.М. Целую. Ира

Бог даст, к 1 мая мы получим еще подарок в смысле улучшения здоровья Дау.

Поздравляю Вас заранее с праздником 1 мая!!

28.04.62.

Милая Сонечка, пишу в очень тяжелом состоянии духа. Сегодня после 8-дневного перерыва была у Дау, страшно разволновалась. Его катают в кресле на колесиках. На это же кресло прикрепляют маленький столик (как бывает в самолетах), он сидит такой старенький, несчастный, беззащитный, говорит много. (Но многое и непонятно). Улыбка блаженная. Еще мне бросилось в глаза, что у него почему-то очень черные зубы. Я принесла цветочки и крупными буквами написанную маленькую записку – поздравление к 1 мая. Записку он при мне прочел вслух, когда ему надели очки. Но все равно он ненормальный абсолютно, пассивный, кроткий. Мне все время целовал: ручки, пытался поцеловать халат, но это как бы по памяти, заученно, – такая уж у него ассоциация с этим человеком, а не его сегодняшнее осознанное желание. Спрашивал 2 раза у меня: «Ты не знаешь, как мне выйти отсюда?» Потом то же спрашивал у находившегося вместе со мной в палате Игоря Дзялошинского. «Так как же мы решим эту задачу?» – переспрашивал Игоря. Прорывается иногда что-то прежнее: прежний юмор. Например, назвал Игоря «маэстро». Но многого он не помнит. При мне его спрашивают:

– «Дау, а сколько лет вы знаете Евгения Михайловича?»

– «Давно, ну примерно лет12».

– «А Иру?».

– «Иру? Тоже примерно столько же»

– «А сколько вам лет?».

– «Не помню».

А с другой стороны. Начнешь знакомое ему стихотворение, – тут же подхватит и продолжит.

«… На холмах Грузии лежит ночная мгла…»

«Мой голос для тебя и ласковый и томный…»

«Есть речи – значенье темно иль ничтожно» По очереди с Игорем мы начали эти стихи, и он тут же продолжал. А, в общем, Соня, я шла обратно, и сердце рвалось пополам.

У Вас плохое сердце, пожалуй, Соня, не стоит Вам сейчас приезжать – тяжко! Однако, бывают разные дни, выпадают разные часы. Иногда вдруг произнесет что-то довольно разумное. В пятницу Женя говорит: «Тебе кланялась Ира». Он вдруг громко сказал: «Бедная Ира!» – «В каком смысле? Почему?» – стал спрашивать Женя. Дау помолчал, помолчал, потом сказал длинную неразборчивую фразу. Я всех прошу передавать приветы. (Не всех точнее, а более близких и симпатичных мне людей). В субботу Володя Коган (Из Курчатовского института) тоже сказал: «Ира звонила, она так волнуется за вас!» Он говорит: «Радость моя». «Что?» – переспросил Володя, Дау снова повторил. Сегодня, когда я поднесла ему понюхать сирень, он говорит: «Это ты остроумно сделала».

Но вместе с подобными отрадными и разумными проявлениями так много неразумных, странных рассуждений, выпадений памяти, иногда кусает сестер, иногда как-то странно скалится. Интонации очень странные, протяжные, голос – тонкий, не свой. Сегодня рука не дрожала. (А вообще частенько еще бывают судороги всего тела).

Сонечка, сегодня мне показалось, что никогда он не будет даже приблизительно прежним. Но есть мнения и такие, что после тяжелых травм – это обычный путь восстановления, что подобную стадию проходили и люди, ставшие впоследствии вполне нормальными, вернувшиеся к работе.

Но сейчас это крошечный ребенок. Он говорит, например: «Ну, давайте кататься!» – и помахал ложкой. Мы с Игорем покатили его в кресле по палате. У него были и интонация, и жест, и выражение лица совершенно детские. Подкатят его к внутреннему телефону, дадут трубку, сестра шепчет, что надо сказать, он кротко по-детски повторяет.

В общем, Соня, еще такой долгий страдальческий путь впереди! Не надо обольщаться. Что впереди ждет – неизвестно, восстановится – не восстановится нормальная психика?! Но я все равно его не брошу и буду ходить. (Кроме нескольких озлобленных и натравленных Корой сестер, все в институте мне сочувствуют, особенно Федоров, и всегда пускают).

До свидания, Сонечка, извините, если я Вас расстроила этим письмом: жизнь страшная! Привет С.М.

Целую. Ира.

02.05.62. Москва

Милая Сонечка! Получила Ваше письмо – ответ на мои 2. Сонечка, на все мои письма вовсе отвечать не надо: мне же есть больше, что сказать Вам, чем Вам мне, т.к. я бываю у Дау. (Я и пишу вовсе не в расчете на то, что на каждое письмо получу ответ). Последнее мое письмо было грустное, вызванное очень тяжелым впечатлением от последнего посещения. Но все-таки дело медленно, однако, верно подвигается вперед, и Корнянский (один из самых осторожных врачей) говорит, что темпы позволяют надеяться на приличный уровень развития, Вернее не развития, а состояния психики. Дау все реже говорит странные вещи. Если чего не помнит, – прямо признается: «Не помню». Сегодня впервые сам выразил желание видеть какое-то определенное лицо – Гарика. Когда Гарик приехал в первый раз, то Дау был обрадован, спросил у него, как дела в школе и т.п.

Шутил сегодня с сестрами: «Я, – говорит – кушаю один, а вы не кушаете. Это не по этикету». А потом эти вспышки сознательности сходят на нет, он устает. Но врачи признают, как я уже писала, такой ход закономерным. Слышала от дежурившего 30.04. физика, что Леля Лифшиц спрашивала Дау: есть ли у него сестра, помнит ли он, где она живет. Дау сказал, что есть сестра Соня, живет в Ленинграде, на вопрос, как зовут ее мужа, сказал: «Зигуш». Вот, пока какие новости. Еще: массажистка, массировавшая руки и ноги, довольна результатами, у него начала немножко шевелиться стопа. Этому придается очень большое значение. Ах, Сонечка, все, что Вы пишете в письме о Дау, и о моем будущем, о Коре – все так уж продумано мной днями и долгими ночами! Вы правы, конечно, в основном. Но, Сонечка, все яснее, отчетливее вырисовывается у меня убеждение: «Зачем я это сделала!!!» Ради Бога, не подумайте, что я вкладываю какое-то дурное чувство к Дау. Но если Вы считаете, что я имею взамен горя, унижений, бесперспективности, сильнейшего невроза – правильное понимание жизни, то за это необязательно платить такую страшную цену. Милая Сонечка, неловко писать о себе, но, когда я встретилась с Дау, я вовсе не была так уж глупа и примитивна, и нельзя сказать, что всему обязана лишь общению с ним. Когда в Ленинграде мы спорили о жизни, и я поддержала его, – это была во многом женская дипломатия. (Что Вы во многом правы, – мне и тогда было ясно). Кроме того, Сонечка, хоть я и не была счастлива в браке, но я была спокойна, я могла б иметь детей и жить, как другие женщины. Но Б.[7] не стал со мной жить, т.к. я органически не способна на двойную жизнь, уже через полгода мы стали абсолютно чужими друг другу. Как многие современные парни, он охотно извинял увлечения, даже измены, смеялся над ревнивыми мужьями, позволял себе многое, – не принял бы близко к сердцу, если бы я увлекалась и меняла объекты этих увлечений, но я не делала ни то, ни другое, а сильно влюбилась и сказала ему. Он помолчал, но сделал свои выводы. И вот какое-то время я не скучала о нем. Конечно, по сравнению с ярким, вызывающим общее поклонение Дау, Борис терялся: он человек обычный. Но шло время, я что-то сопоставляла. И я вспоминаю теперь, например, – каким широким, великолепным жестом Борис мог отдать последнее, (на что абсолютно не способен Дау), как легко и весело он относился к деньгам, как он один раз вытащил девочку (6 лет) из пожара, а потом свернул в переулок. (Об этом еще писали в «Вечерке» и цитировали стихотворение Маршака: «Ищут фотографы, ищет милиция…»). Что я всей душой прочувствовала…. так это то, что талант уживается и с мелочностью и с жестокостью. Сейчас я прямо не имею в виду Дау, но вот, скажем, Алиханов, его жена, оба интеллигенты, патологически жадные, эксплуатирующие и домработницу, и сотрудников. Сам Дау говорил, что эти почти миллионеры, ни за что не дадут взаймы. Да и многие, кстати, приятели Дау – обеспеченные, порядочные, – в критический момент, когда не хватало денег, не отдали ему долгов. (Не ему верней, а на его нужды, когда пришлось «ходить с шапкой») И вообще, Соня, огромная культура, начитанность, все-таки, не означает правильного понимания жизни. Я смотрю на многих таких людей и чувствую иногда, что, уступая в красноречии, логике, эрудиции, что-то я знаю такое, что не знают они. – Ведь их круг это круг удачливых обеспеченных интеллигентов, многие из которых, допустим, ни разу не были в настоящей деревне, не общались с людьми «другого» круга, не знали нужды, не воевали, не рисковали жизнью, частенько даже не болели всерьез. Не знаю, как Вы, Сонечка, но я видела очень разных людей за 7 лет корреспондентской работы, пыталась что-то описать, осмыслить для себя…

А, в общем, жизнь не удалась! Сколько ни говори о моей молодости, но мне 30. Большинство мужчин в этом возрасте женаты, – я никогда не буду иметь с ними дело, что бы мне не рисовали, какими бы теориями не подкрепляли.

Я так благодарна Вам, что Вы интересуетесь и лично мной и моим мнением и настроениями, что, может быть, забываюсь и пишу слишком длинные письма, но мне так одиноко и пусто, и чувствую себя оплеванной, как ни стараюсь быть выше этого! Очень сочувствую С.М., что у него болит спина, небось, еще запускает, не лечится. Спасибо, Соня, за письмо. Я обязательно очень подробно опишу следующий визит. (Не считайте своим долгом отвечать на каждое письмо). Сонечка, в «Войне и мире» мне нравилась мысль: «Раны, как физические, так и духовные, заживают только благодаря изнутри выпирающей силе жизни…» Теперь часто перечитываю Толстого: любовь, война, потери, горе, а потом опять весна и какое-то воскресение. Может, так будет и со всеми нами.

Крепко целую. Ира

09.05.62. Москва

Дорогая Сонечка! Все же к глубочайшему своему горю и отчаянию, – я сегодня не могу Вам написать ничего светлого обнадеживающего. Сейчас у врачей настроение плохое. (Но об этом даже не все знают!) Они очень, очень боятся, что с психикой у Дау не наладится. Очень боятся, что улучшение пойдет лишь по линии расширения запаса слов. Им внушает тревогу то, что Дау сейчас «не личность», нет практически эмоций, нет желаний. Его душа мертва, несмотря на кратчайшие вспышки чувств, которые мгновенно тонут, и опять наступает апатия. Когда он сказал: «Хочу видеть Иру», «Хочу видеть Гарика», «Хочу видеть Софью Давидовну», (Вам об этом уже, наверное, сообщили) – врачи придали этому большое значение, как будто возродились желания. Но он тотчас все забывает о своих желаниях. После ухода Гарика, на которого Дау смотрел с нежностью, и спрашивал, как дела в школе, – на вопрос, был ли Гарик, он ответил: «Не помню!» Вскоре после того, как вспомнил о Вас, не мог даже вспомнить, как вас зовут. Ему напомнили: ты же хотел видеть Соню. Он не подтвердил этого… Я спросила: «Даулечка, а почему ты говорил Жене: бедная Ира », он кротко так сказал: «Не помню». Сонечка, а сейчас я Вам напишу вообще страшную вещь, но это между нами, и так люди кругом упиваются сплетнями. – Корнянский считает, что мне ходить не надо: Дау все время меня целует, потом волнуется, но не душой, а телом. Считается, что в его болезненном состоянии возможны вспышки «гипертрофированной сексуальности», и теперь пока человеку, с которым связаны такие эмоции, не надо появляться. В воскресенье мы с Ирочкой (секретаршей из 50-й больницы) ходили под окнами института, купили цветов, вызвали по телефону дежурившего Померанчука, – передали. Чук говорит, что Дау решает какие-то уравнения, многое помнит, и ему представляется, что это имеет большую важность. А врачи не приписывают этим, во многом автоматически всплывающим воспоминаниям, большой важности: Дау говорит без чувств, без эмоций, хотя по форме часто и разумно. Например, Корнянский упрекнул его: «Какой же Вы Лев, если Вы не хотите этого сделать» (Что-то надо было сделать). Дау отвечает: «А я не Лев, а Заяц». Или Женя спрашивает: «Помнишь, кто такой Яков Ильич?» – «Помню, – Френкель». «А жив он или умер?» – «Конечно, жив». – «Нет, Дау, он уже давно умер». Дау без запинки отвечает: «Мир праху его» – отвечает без грусти, без удивления, без малейшего проблеска чувства.

«Почему открыта дверь холодильника?» – говорит сестрам завхоз института. – «А почему бы вам ее не закрыть!» – вмешивается Дау. У него проскальзывает много его привычных выражений: «симпатичная особа», «остроумно придумала», пару раз назвал меня «киской», Гарика «наследником», но все это как-то странно, пугающе мертво…

Сонечка, опять принято решение строжайшим образом ограничить его общение: считается, что на данном этапе оно не полезно Дау. Даже дежурных возможно перестанут пускать.… А если Дау не станет психически полноценным, то будущее страшно. Сейчас распространилось глубоко среди физиков мнение, что Кора полностью растленная патологическая личность, которой нельзя доверить беззащитного больного человека. Она постарается упрятать Дау подальше, куда-нибудь за город – в сумасшедший дом, только, чтоб получать его зарплату, самого же Дау оставит без гроша. На днях она уже пыталась перевести Дау куда-то далеко в загородную больницу, туда бы не поехала опытная массажистка, он лишился бы Федорова, ортопеда, привычных врачей. Кора написала Министру, что в Институте нейрохирурги «создали для нее и для мужа невыносимые условия», министр звонил в Институт. Но физики всполошились, ходили к Капице, он сказал Жене, что ни за что не допустит перевода. Раньше Капица из соображений респектабельности пытался как-то замять поведение Коры. (Рука дрожит от ненависти, когда пишу это имя – будь оно проклято!!) Ему указывали, что незаконно платить ей всю зарплату Дау, – он отвечал: «Пусть подавится!» но ничего не предпринимал. Но сейчас ей не будут давать всю зарплату, а класть на депонент. Юрист говорит, – без доверенности она не может получать все. Мне говорили, что Кора уже продала ковер из комнаты Дау, бегала к Топчиеву, просила помочь продать дачу, стремилась получить Ленинскую премию, но не вышло! И все время за эти страшные месяцы эта тварь только симулировала, врала, как лошадь, грабила, оскорбляла, травила, оплевывала, клеветала. И я не могу без ужаса подумать: а что если физики устанут, отступятся, и больной невменяемый Дау останется в руках этой мрази!

Соня, может, у меня нервы не в порядке (т.е. не может, а точно). Может, я озлобленная, затравленная, но я пишу искренно, не выбирая слов, не скрывая своих чувств. Не обижайтесь на меня, если что не так, т.к. я очень любила Дау, и страшно убиваюсь, а в Вас люблю кусочек его. Я Вам не говорила, но в январе в больнице, когда я сбоку смотрела на Вас и видела, как похоже на Дау изогнут Ваш рот, ловила знакомые черты в лице, то у меня спазма перехватывала горло.

Не сердитесь, Сонечка. Привет С.М.

Ваша Ира.

14.05.62.

Дорогая Сонечка! Как всегда с благодарностью за доброе отношение получила и прочла Ваше письмо.

Как видно здоровье у Вас более или менее наладилось.

Я пока на работу не вышла. 11 мая исполнилось ровно 4 месяца, как я на бюллетене, – больше без перерыва нельзя находиться на больничном, но у меня держится очень маленькая температура 35 градусов с чем-нибудь. Слабость. Однако, теперь вступил в силу мой прерванный болезнью зимний отпуск – 18 дней. Он за 62-й год, т.к. в прошлом году я так и не ходила в отпуск. (Ждала чего-то, что так и не произошло, и боялась оторваться от Москвы…) Если достану путевку в Трускавец, то использую на нее отпуск нынешнего года. Так что время у меня для отдыха есть, я его использую: соблюдаю режим, стараюсь много бывать на воздухе, гощу за городом. Сейчас все цветет и зацветает, в Москве стоит очень хорошая погода. Эллочка приглашала меня в гости, но на столь дальнюю поездку я пока не отваживаюсь, хотя мне давно хотелось повидать Дубну.

По работе я очень скучаю, часто туда захожу, а несколько раз даже ходила в нашу столовую пообедать, когда лень было готовить…. А вечером, гуляя перед сном, я смотрю на окно радиокомитета просто с нежностью. Они видны и из окна нашей кухни и всегда светятся, т.к. днем и ночью у нас идет вещание на разные страны, стучат телетайпы, машинки, усталые дикторы для подкрепления варят черный кофий. Я так по всему этому соскучилась! А коллектив у нас, как я Вам уже писала, – очень хороший. Я же очень привыкаю к людям, поэтому так и не решилась 2 года назад сменить место работы, хотя меня и звали в «Комсомольскую правду».

В фильме «Течет река Волга» моя знакомая Мила играет роль экскурсовода – ту, что говорит по-французски. Вы не видели? Когда я жила в Горьком, то моей подругой была известная теперь Люся Хитяева. (Вы ее вероятно видели – она играла Дарью в «Тихом Доне». Евдокию в «Евдокии», Екатерину Воронину. А в 1955-1956 годах она была провинциалочка, очень неуверенная в себе, играла в Горьковском театре драмы второстепенные роли.») А я, имея много свободных вечеров, тогда часто выходила в группе статистов – в провинциальном театре это очень просто и не обязательно быть профессионалом. Я двигалась, улыбалась, и все время вспоминала разные легенды, как никому не известная молодая миловидная статистка вдруг оттеснила героиню, и публика аплодировала ей, а не исполнительнице главной роли. Как это смешно! Но с Люсей Хитяевой такое действительно случилось, когда Горьковский театр гастролировал в Москве, и тогда на нее в маленькой роли обратил внимание кинорежиссер Герасимов и пригласил в «Тихий Дон». Сейчас она живет в Москве, но мы почти не видимся.

С актерами так вообще бывает очень часто, а вот с пишущими людьми очень редко.

Т.к. Вы, Соня, читаете журналы, то, наверное, обратили внимание на рассказы Андре Моруа в N 4 «Иностранной литературы», – мне они понравились.

За последнее время я прочла несколько любопытных книжек, – если Вам попадутся, прочтите: первая – сборник воспоминаний о Жераре Филиппе, сделанный очень изящно.

А вторая – книга английской писательницы Памелы Джонсон – «Кристина», – мне она также понравилась.

Недавно я купила и с наслаждением перечитала во второй раз трехтомный роман Сигрид Уинсет «Кристин – дочь Лавранса». Но это старая вещь, и Вы, наверное, читали и, наверное, – тоже с восторгом и немножко – с грустью.

Когда бывает плохая погода, я захожу в Историческую библиотеку, копаюсь там в каталогах и выписываю разные старые книги и журналы – исторические, биографические: – Костомарова о Лжедмитрии I, (если можете достать, прочтите, узнаете совсем не то, что в официальном курсе истории) «Лиловый цвет в творчестве Толстого», «Любовь людей 60-х годов», «Отечественная война 1812 года и русское общество» – издание Сытина – тоже с фактами, которых мы не знали. В общем, я время провожу ничего, и настроение ровное.

Вот как я много написала, Сонечка!

Кланяюсь Зигушу, Шурику, целую Вас. Ира.

Врач Иван Михайлович (о котором я Вам писала) говорит: «Вам при Вашей надломленной нервной системе нужны положительные эмоции: веселая музыка, увлекательное чтение, жизнерадостные собеседники, яркие краски». В последнее время я:

а) пошла на новую оперетку Хренникова «Сто чертей и одна девушка»

б) перечитала «Бравого солдата Швейка».

в) Сшила яркий, как радуга, кокетливый костюм…. Значит, скоро должна поправиться!!!

Целую. Ира

30.05.

Милая Сонечка!

После Вашего отъезда вскоре Дау немножко прихворнул, простудился. Температура подымалась до 38 градусов, позавчера вызвали даже Попова, сделали рентген, – в легких ничего не нашли – обыкновенная простуда. Но он погрустнел, уже пару деньков лежит в кровати, даже не сажают его. С.Н. Федоров ушел в отпуск, теперь вместо него какая-то женщина пока ведает всем: это беспокойно, конечно. Я с тех пор, как Вы уехали, ни разу не была, все узнаю только через Женю и Зиновия Матвеевича. Женя рассказывал, что, когда Федоров пришел с Дау прощаться перед отпуском, то после его ухода Дау сказал: «Приятный субъект. Он так много сделал для меня, но, все-таки, я в таком жалком состоянии!» Но, Сонечка, по-прежнему за здравым логичным суждением следует странное высказывание; на миг покажется почти прежний Дау, потом все расплывется, – а, в общем, он равнодушен к жизни, никого не хочет активно видеть. Занять и развлечь его трудно. Женя говорит: «Почитать тебе?» – «Не надо». Женя показывает альбом каких-то шуточных фото, Дау, бросив равнодушный взгляд, отвечает «Я же имею об этом представление» и не смотрит…

10.06 Женя уезжает недели на 3 отдыхать в горы. (Леля, по-моему, тоже.)

В воскресенье я ездила в гости к Мише в Узкое, он там отдыхает, немножко отвлеклась, – Миша мне 2 часа с упоением рассказывал последний нашумевший на Западе американский роман «Лолита» о любви 50-летнего дядьки к 12-летней девочке (!?), а я все представляла, какие бы шуточки и словечки отпускал на этот счет Дау, в общем, равновесие мне как-то не дается, хотя к своему горю мы все уже немножко привыкли – 5 месяцев! 150 дней!

Сонечка, хочу Вам предложить несколько советов:

1)              От головной боли, тоски и бессонницы попробовать пить венгерское лекарство «Андаксин». Оно почти не имеет противопоказаний, не оказывает вредных побочных действий; мне давал Федоров, и довольно хорошо действовало.

2)              Если в Ленинграде пойдут, то посмотреть непременно очень хорошие фильмы «Человек идет за солнцем» и «А если это любовь?» Будьте здоровы, кланяйтесь С.М. Ира

P.S. Перед тем, как отправить это письмо, узнала, что Кора снова принялась вопить, чтоб перевести куда-нибудь Дау. Женя расстроен, боится ехать в отпуск…

В связи с болезнью-простудой Дау последние пару дней менее активный, вялый…

Письмо медсестры Надежды Ивановны Копыловой

31.05.62.

Здравствуйте, Софья Давыдовна,

Передаю Вам и Вашим близким горячий привет от Дау и от всех нас. Желаем Вам здоровья и счастья.

С.Д., после Вашего отъезда у нас существенных изменений не произошло. В прошлое мое дежурство Дау был в очень хорошем настроении, вспоминал о Вас, печалился о своем будущем. Я старалась убедить его во всем лучшем.

Сегодня я пришла на дежурство и вижу Ваше письмо, Дау попросил прочитать его. Сегодня погода у нас дождливая и настроение у Л.Д. неважное. Во время массажа он благодарил Асю Васильевну, говорит: «Спасибо, Ася Васильевна, что Вы так много возитесь со мной». Сейчас проснулся (в 2 часа дня) и попросил покушать. Утку и судно просит – теперь у нас полный порядок.

Сознание все больше проясняется. Так что, Софья Давыдовна, не беспокойтесь о Дау, скоро все будет хорошо.

Через несколько дней напишу Вам еще.

С горячим приветом.

Надя

Письма Ирины

05.06.62.

Дорогая Сонечка, сегодня после 18-дневного перерыва я была снова у Дау. Мне бросились в глаза значительные улучшения, – он пополнел и порозовел лицом, умнее стали глаза, гораздо живее двигается правая рука. Правда, – говорят, – грипп отбросил Дау назад, и к тому же он был сонный, и все-таки улучшения большие.

Опишу по порядку. Я захожу, а он говорит: «Здравствуй, здравствуй! Мне хочется спать, но с другой стороны я очень рад, что ты пришла, т.к. я давно тебя не видел, посиди со мной». Я спрашиваю: «А ты помнишь, когда видел меня в последний раз?» – «Несколько лет, по-моему, а, может, я и спутал. Я ведь такой больной и слабый». Дальше он говорит: «А почему у тебя такие грустные глаза? Ты же должна процветать, по-моему».

Я говорю: «Соскучилась по тебе». – «Бедная Ирочка». – «А как у тебя дела?» – «Какие?» – «Ну вообще дела. Как твой брак?» – «Какой брак, Дау» – «А с Зигушем (!!?)»– «Так у вас ничего и не вышло?» Я говорю: «Даулечка, ты спутал все». Медсестра Зина Кислякова вмешалась «Да это не Эллочка, а Ира, – может, вы спутали?» «Ничуть, Эллочка – это другая особа». – «А Ирочка вам кто?» – «Ирочка? Просто любимая женщина, вот и все». Потом он мне говорит с такой успокаивающей интонацией: «Эллочка из-за Сони немножко запуталась в своих делах, ну ничего, скоро распутается, ты не беспокойся». Затем кивает на медсестру: «Вот племянница(?) хорошо за мной ухаживает». «Разве она твоя племянница?» – «Да, это ведь дочка Зигуша и Эллочки от первого брака!»(!)

Потом сестра выходит, он говорит: «Ты меня извини, мне стыдно, что я в таком жалком состоянии». – «А ты меня вспоминаешь, Даулечка?» – «Конечно, кого же мне еще вспоминать, кроме тебя? Но, все-таки, почему у тебя такие грустные глаза? Это мне не нравится. Я тебе желаю самых, самых разнообразных успехов, – таких, как ты заслужила», – оборачивается к вошедшей сестре: «Кто уж заслужил, если не Ира?» Сестра любопытствует: «А что вы ей желаете?» – «Надо, чтоб Ира заводила романы». – «Да ей не романы нужны, а чтоб вы поправились – «Я само собой. Я с ней не прощаюсь, но я хочу, чтоб у Иры были романы». Потом опять говорит: «Спасибо за все, что ты для меня сделала, но сейчас я ужасно больной». – «Ты поправишься, Дау» – «Может – да, а может – нет. Ну, спасибо тебе, милая, ты меня здорово поддержала. Мне поддержка очень важна» – «А почему ты сам меня не зовешь, Дау?» – «Нет, я звал, но, знаешь, отсюда (!?) не доходят». – «А когда к тебе придти?» – «А ко мне вход свободный, приходи, когда будет удобно. Ко мне ведь легко попасть. Ты знаешь, я для них плохая пожива, ведь я нищий и полуживой!» (Кто это они, я не поняла, вероятно, сестры) Потом я спросила, чем он хочет заниматься, когда поправится. «Буду весело жить, как человек, а не так вот киснуть в кровати». Я ему говорю: «Поправляйся, Даулечка, ты мне ведь нужен, всем нам нужен» – «Ты мне тоже нужна, но я такой разбитый». Я сказала, что он обязательно поправится, все будет хорошо. Он еще раз пожелал мне всяких успехов, сказал: «Помни, твои успехи в жизни – вопрос времени», и уткнулся в подушку, погружаясь в сон. Голос у Дау не совсем еще прежний, но не такой писклявый, как был. Интонации, однако, еще странноватые, немножко шепелявит.

Но, в общем, гораздо лучше, чем было, хотя и страшная путаница: как Вам нравится мой «брак с Зигушем»?

До свидания, Сонечка! Целую Вас крепко. Привет Сигизмунду Мироновичу. (Я немного успокаиваюсь, невропатолог прописал уколы витамина Б – они помогают. Может, Вам делать тоже?) Ира

Кора вроде пока заглохла со своими идеями о переезде. Но она является и все рассказывает, как она много хлопочет о его лечении, и позавчера Дау сказал: «Молодец. Как она хорошо все организовала». Халатников чуть в обморок не упал.

15.06.62.

Милая Сонечка! Сегодня зашла на почту, где мне вручили Ваше письмо, и, как раз сегодня Зиновий Матвеевич – завхоз больницы сказал мне по телефону, что Дау сказал ему: «Хочу видеть свою сестру Софью Давыдовну!» З.М. говорит: «Очень хорошо. Мы ей напишем. А ведь она у Вас была» Дау говорит: «Я помню, но мне еще хочется». З.М. сказал: «И ее приятельница также у Вас была». Дау говорит: «Припоминаю» («Вашей приятельницей» Зиновий Матвеевич считает Елену Феликсовну – «Кильку», которая недавно была). Е.Ф., наверное, Вам рассказала, что Дау сейчас болен желтухой. Сначала думали простуда, но потом у него пожелтели белки глаз, и врачи, в частности, профессор Кассирский, – установили, что это желтуха. Предполагается, что инфекция занесена при переливаниях крови. (Так, – говорят, – бывает.) Но температура сейчас нормальная, вводят ему лекарства. Настроение часто бывает очень грустное, но стал легче переносить массаж. Да, с ногами все же дело пока неважное, хотя и есть надежды. Я очень боюсь за голову. Дело не только в ошибках, а и в поверхности, детскости рассуждений. Причем, это не та милая детскость, что у него была, и, по Вашим словам, – особенно ярко выражалась в юности, а просто ненормальность мышления. Это же очень здорово еще чувствуется! Но очень, – просто страстно, – хотелось бы верить, что это пройдет.

Конечно, присутствие Коры – нож острый в сердце родных и близких, разгадывающих ее замыслы, но, Соня, опасения, которые Вы высказываете, что она может заставить его принять ряд неверных согласий и решений, по-моему, преждевременны. Ведь что бы он сейчас ни решил, на чем бы ни настаивал, – если это будет вредно для него и его дальнейших перспектив, – ни врачи, ни общественность это его решение в теперешнем состоянии в расчет не примут. Дау же нельзя сейчас признать вменяемым, нормальным, – как говорится, – «в здравом уме и памяти». Женя уехал неделю назад в отпуск на юг со своим сыном. Е.К. здесь, – бывает у Дау. М.б., я на днях или даже завтра, пойду, – тогда снова. Вам напишу все подробно. Но мне очень тяжело бывать, особенно сейчас, когда нет Федорова: и любопытно-настороженные сестры и Леля с ее холодными глазами и хамством, и всем известные визги и оскорбления Коры по моему адресу. Ни один из друзей Дау, прекрасно относящихся к нему лично, не проявил в этом тяжелом скандальном деле покровительственного отношения ко мне, – хотя в своем двусмысленном положении я так в нем нуждалась и могла бы, кажется, рассчитывать на это.

И Женя и Змий и Е.К. знают цену Коре, и понимают, что я искренне люблю Дау, но они – трусы, боящиеся за свою шкуру, они храбры только против слабых и беззащитных, а их «широкая свободная мораль» – в основном для домашнего употребления, да для себя. Их ход мыслей таков: сейчас Дау в Ире не нуждается, а нужна будет, тогда, безусловно, будет ходить. (А то, что я сама тосковала, скучала, болела от оскорблений – на это всем плевать!)...

Мой старший сводный брат (у нас общий отец) был очень удивлен, узнав (мир-то ведь тесен!), что с легкой руки Е.К. многие считают меня недалекой, примитивной, – «просто смазливая и все.» (может, он по родственному судит, но сказал: «Как можно так ошибаться в Ире?»). Ну да Бог с ними!

Сонечка, не знаю, – передавали ли Вам популярное в Москве высказывание Ираклия Андроникова, что, как рана Пушкина взволновала всех, кто даже не имел отношения к литературе, так и катастрофа с Дау взволновала даже тех, кто не причастен к науке. На днях в воскресенье, тоскуя и не зная, куда себя деть, зашла я в музей Пушкина. Он недавно открыт в Москве. И под стеклом увидела один документ, от которого как будто что-то ударило меня. Это были бюллетени, которые вывешивал Жуковский на двери квартиры Пушкина. Я даже переписала, а сейчас переписываю для Вас.

«Первая половина ночи безпокойна, посъледняя – лучше. Новыхъ угрожающихъ припадковъ нътъ; но такъ же нътъ и еще и быть не можетъ облегчения…»

Я вспомнила сводки о здоровье Дау в январе: ... «витальные функции стабилизировались, пульс такой-то, давление такое-то...»

Ничего, Сонечка, у меня нового и хорошего не появилось. (Если бы было, я бы Вам написала, но так быстро у меня быть не может).

Читали ли Вы в «Известиях», по-моему, за понедельник, – о Мише Стыриковиче? О том, как его несправедливо выжили из Энергетического института Академии наук?

Брат Жени – Илья получил в Англии премию имени Фрэнсиса Саймона. Вчера ему ее вручил английский посол. Вот и все новости. Я Вас не забыла, – буду сообщать все нюансы до мельчайших подробностей.

Целую, кланяюсь Зигушу. Ира.

Дау уже немножко помнит, что ему говорят, и кто был.

Письма Ирины

19.06.62 г.

Дорогая Сонечка, сегодня была у Дау с Зиной, но очень неудачно, у него болела нога после массажа и всяких процедур, говорить ни о чем не мог, только повторял: «Мне очень больно. Сил нет выносить эту боль», «Мне больно. Понимаешь, очень больно». Сказал еще, что не может проявлять никаких человеческих чувств от боли. Путал. Я спрашиваю: "Кто у тебя сегодня был?» – «Никого. Я сам был у некоторых лиц». Спросила Зина: «Что написать Жене?» – «Напиши, что мне больно» Она говорит: «Он так волнуется за тебя». Дау спрашивает «А почему?»… Я говорю: «А что мне написать Соне?» Дау: «А ты с ней переписываешься? Это хорошо. Напиши тоже самое, что мне больно».

«А ты хотел бы, чтобы приехала Соня?» – «Да нет. Для нее это очень хлопотно, а для меня не так уж важно». (Видите, как неустойчивы его высказывания и желания, раньше он Зиновию Матвеевичу говорил, что хочет Вас видеть.) Потом мы спрашивали, кого он хочет видеть, перечисляли многих, – оказывается, – никого. Желтуха у него почти прошла, она была не инфекционная… Ноги отходят, но восстановление связано с большой болью. На днях туда идет Миша. Я все у него разузнаю и напишу Вам.

Нам с Зиной вчера говорили (Зиновий. Матвеевич.), что Кора просто разлагает морально Дау. Является и внушает ему: «Я тебя отсюда скоро заберу, тогда ты сразу поправишься». Создает у него впечатление, что в институте ему плохо, что всеми улучшениями в своем здоровье он обязан не врачам, а ей. И Дау начинает после ее ухода говорить, что все его презирают, что он никому не нужен. Как-то сказал: «Вот и рука у меня не действует. Примет ли меня с такой рукой Кора?»

Корнянский собирается с Корой поговорить и может ограничить ее посещения. Позавчера она опять бегала к Егорову и требовала перевести Дау, – я, говорит, – готова его даже выкрасть!

Посылаю Вам Сонечка, карточку Дау в саду больницы под яблоней, сделана в начале июня. (В тот момент у него было хорошее настроение.) Я выпросила в институте для Вас и для себя. Напишите мне что-нибудь: тяжко мне, грустно, одиноко, вся любовь оскорблена во мне, заплевана, и ужасно плохо себя чувствую, ведь у меня всегда было плохое здоровье, а сейчас не работает правая почка.

Целую крепко. Ира

Как Вы были правы, говоря: «Вас никто не пожалеет!!» Иногда у меня прорываются с горя недобрые нотки, но это не из-за плохого отношения к Дау, а из-за оскорбленной любви, пустоты, болезни. Тогда та же Зина, что уговаривала меня в 60 году поехать с Дау на юг, говоря: «Вы слишком много рассуждаете. Надо жить проще, идти навстречу желаниям». Теперь говорит: «Вы знали, на что шли, Вы были не маленькая…», а я и не знала.

03.07.62.

Милая Сонечка! Спасибо за Ваше теплое письмо, я несколько дней задержалась с ответом, т.к. ожидала приезда Жени, чтоб узнать новости… После отъезда Зигуша вот, что новое: сегодня был консилиум, Рапопорт остался доволен состоянием Дау, да и другие врачи теперь нет-нет, да выскажут прогноз, что через год Дау будет духовно полноценным, а раньше они таких прогнозов, – и вообще всяких прогнозов, избегали вовсе.

Но - признана необходимой операция ног, и делать ее будут в следующий вторник, - 10.07. – т.е. через неделю. Если не сделать, то нормально двигаться Дау не сможет. Считают, что он достаточно крепок, чтоб перенести такую операцию. Был на консилиуме профессор Чаклин, и он рекомендует операцию. (Я зашла сегодня в библиотеку и полистала литературу об этом Чаклине, – это, оказывается выдающийся хирург, известный в Англии, Франции, Америке. В статьях цитируются восторженные отзывы о нем всяких зарубежных светил, благодарные письма пациентов, – в общем, судя по всему, у него надежные руки.)

Зигуш Вам, наверное, передавал свои впечатления о Дау. Я больше не была, т.к. ужасно убиваюсь, когда вижу его беспомощным, безвольным, лишенным логики. (А он никого не выражает пока желания видеть.)

Кора ввергла его в страхи, сомнения, подозрительность, внушила, что она его спасла, что она да сын – его единственно близкие люли. Дау говорил Леле, что верит только Коре – больше, чем Жене. Но, по счастью, вся ее пропаганда не проникла так далеко, как мы боялись. Позавчера приехал Женя, и стало ясно, что у Дау от прежнего осталось доверие к нему. Когда Женя случайно столкнулся в палате с Корой, то Дау при ней спросил его: «А можно ли доверять Коре?» Женя дипломатично удачно ответил: «Она же не врач, как и я, – надо доверять врачам!» И Дау потом со свойственной ему теперь невинной детскостью говорил: «Оказывается, врачам надо верить». Но, Соня, глубины мышления пока нету. Вчера ему делали какую-то процедуру с головой, надевали шлем, он очень волновался: «А волосы от этого не вылезут?» «А я не поседею?» (А о причинах провалов в памяти, нарушений зрения в одном глазу он не спрашивает!)

Консилиум сегодня строжайшим образом решил: никого, – без всяких исключений не пускать до операции и какой-то срок после нее. Мне позвонил Зиновий Матвеевич и предложил придти сегодня или завтра, пока еще не вступило в силу это распоряжение – вместе с А.Б. Мигдалом. Но я не пошла, просто сил нету, а для него пользы не будет.

Сонечка, Вы беспокоились, не вредит ли Дау пессимизм Жени, – нет, Соня, он с ним держится очень хорошо, нежно, бодро. (Я имела возможность наблюдать месяц назад.) И вообще, все-таки, каким бы он ни был по отношению к нам, – но Дау для него – все, для него он ведь сделал очень много и, Е.К. тоже, – надо отдать справедливость. Хотя последняя своими душевными качествами мне противна.

Сонечка, у меня нового ничего нету. В июне м.б., на денек приеду в Ленинград, – мне хочется, – тогда зайду к Вам обязательно. Зиновию Матвеевичу передала Ваши приветы; он, в самом деле, очень хороший добрый человек, полный доброжелательства к людям. Сын у него поправляется, – вырезали аппендицит.

Сонечка, после Ваших вопросов и под впечатлением бесед с Дау, что я Вам описывала, (когда он говорил: «надо заводить романы», «ты создана, чтоб любить»), я написала маленький стишок. Хочу Вам написать.

Стихи после разговора с Дау:

Приходит в редакцию парень. В глазах – ожиданье любви.

Он курит, волнуясь. Он ловит все редкие взгляды мои.

Я многих добрее и лучше! Могла б осветить его путь.

«Могла бы…» Но я ожиданья в глазах не могу обмануть!

Я знаю: на свете бывает и пламя другого огня.

Оно приходило с тобою! Оно обжигало меня!

***

В дом отдыха, Сонечка, я ехать не хочу: сейчас я работаю не без увлечения, а общество праздных людей мне теперь с моей сильнейшей бессонницей и нервной болезнью было бы невыносимо.

Вы спрашиваете про моего брата по отцу. Он живет в Москве, но часто бывает в командировках, с ним говорить трудно, т.к. он занимает резко отрицательную позицию к Дау, разговоры кончаются ссорами. Как-нибудь расскажу о нем подробнее.

Сонечка, не забывайте, пожалуйста, рвать мои письма. Кланяйтесь Зигушу, Елене Феликсовне с супругом. Будьте здоровы, Сонечка, – мне кажется, что мы все-таки увидим возрождение Дау.

Целую крепко. Узнаю новости – напишу еще. Ира

Телеграмма

08.07.

= операция откладывается не волнуйтесь = ира

09.07.

Сонечка, посмотрите, какую весточку я нашла сегодня во время дежурства по радиокомитету:

«В эфире – советские новости»

9 июля 1962 года

1-й диктор: Мальчик, переживший смерть.

2-й диктор: В столице Украины – Киеве живет шестилетний Андрюша Волянский. Вместе со своими сверстниками он ходит в детский сад, катается на велосипеде, играет в футбол. И никто не подумает, увидев жизнерадостного мальчика, что он пережил смерть. Вот, как это было. Однажды утром малыш, никем не замеченный, вышел на балкон, перелез через перила и... упал с шестого этажа. Когда мальчика доставили в больницу, у него не было пульса. Наступила клиническая смерть. Однако врачи вступили в борьбу за жизнь ребенка. Семь часов подряд вел труднейшую операцию известный советский ученый, профессор Андрей Шуринок. Во время падения у мальчика произошло сотрясение мозга, он получил много тяжелых увечий. И все же врачи вернули мальчику жизнь. Он выздоровел и чувствует себя отлично.!!! (выделено и подчеркнуто Ириной)

Сегодня говорила с З.М.. К Дау сейчас никого не пускают, первое время все тосковал, звал Кору и Женю, а сейчас поуспокоился. Все врачи находят, что для его головы и нервной системы, лучше, когда никто не ходит. Насчет операции возникли колебания в ее целесообразности.

Привет Зигушу. Ира

19.07.62 г. Москва.

Дорогая Сонечка! С небольшим опозданием отвечаю на Ваше письмо. Дело в том, что я ничего почти не знаю: сейчас ведь никто не ходит.… От З.М. долетают вести, что Дау стал поспокойнее. Сейчас после выступления Полевого на Конгрессе об истории с Дау стали писать в нашей прессе, – такая дешевая хлесткая лживая статья была в «Московской правде», (слава богу, эту газету мало кто читает!). Говорят, будет статья в журнале «Юность», была статья еще в Вестнике агентства печати «Новости» для заграницы. (Если хотите, – я Вам пришлю.) Была также в «Дейли Уоркер» с хорошим портретом, в югославской газете «Политика», – я ее припрятала, но дочитать не могла ни одну – начинала плакать.

Соня, я все забываю у Вас спросить, есть ли у Вас карточки Дау последних лет? У меня есть и немало: и где мы вместе, и где он один: читает, пишет, сидя во дворе на фоне сирени.

Как-то неожиданно, незадолго до несчастья, он показывал мне альбомы и старые карточки. Видела фото, где он маленький – по-моему, в матроске, карточку, где вы оба в возрасте лет 4-5, карточку, где он со студентами Университета – самый юный – совсем мальчик. В общем, очень много карточек он высыпал мне на колени и сказал: «Возьми, какие хочешь, если хочешь». А я говорю: «А тебе?» – «У меня хватит!» Ну я и взяла несколько карточек, относящихся к 58-59 годам, а теперь жалею, что не взяла и старых: он все готов был дать, – я даже удивилась. Если у Вас нет, – я могу поделиться.

Соня, у нас в Москве ничего нет нового. Миша с Олей уехали отдыхать, а до этого Миша был очень подавлен, Оля говорила, что он очень переживает, что не выбрали в академики, и вообще против него плетутся всякие интриги, у него неприятности. У него очень хорошая старшая девочка Наташа. Она еще год назад была дичок, нервная, замкнутая, а теперь очень изменилась. Мы с ней никогда ни о чем не разговаривали наедине, поэтому меня до слез поразило, что, когда после этой всей истории, я заходила к ним, то она так порывисто ко мне бросалась, целовала, ласкалась, все хотела сделать приятное. Девочки Мишины очень много читают, знают музыку, Наташа любит химию, как Оля, дома делает разные опыты. Если когда-нибудь приедете в гости к Мише, поговорите с ней, – очень интересная девчушка. Когда Оля расстраивалась, нервничала (а она очень бурно переживает неудачи Миши), то я указывала ей на те большие ценности, что у нее в жизни есть, хвалила дочек, Мишу, дух и стиль их дома, – и, по-моему, это как-то влияло на нее успокаивающе! Боже мой, – как и в большом, так и в малом горе, нам надо пусть не дорого стоящее, но ласковое, участливое слово!

У меня стало получше в смысле болей: нашли сильное заболевание периферической нервной системы, из-за этого начинались боли в сердце (а оно здоровое), боли в пояснице, задыхания, дрожь. Но подлечилась, теперь сердечные боли редко бывают.

Сонечка, хочу Вам посоветовать один способ, что меня несколько успокаивает. Как-то сидели мы с Сергеем, заговорили о «Войне и мире», Сергей говорит: «Любовь к Толстому у нас фамильная, отец наш цитировал его по страницам на память, а дедушка, хоть имел очень маленькое образование, но увлекался толстовством, был знаком с многими толстовцами и лично и по переписке. Ты, – говорит, Сережа, сейчас перечитай его всего, я в госпитале читал, и у меня в душе что-то поднималось хорошее, умиротворяющее. (А он был тяжело ранен в руку и легкое).

И я послушала и стала перечитывать все с 1-го тома, на меня точно также подействовал весь этот строй мыслей, чувств и образов. Но, конечно, я вспоминаю, что говорил Дау о Толстом, а он его тоже любил («у Толстого нет фиктивных проблем!»), ему почему-то представлялась я, когда он читал описание Катюши Масловой; потом, когда мы смотрели «Воскресенье», то Дау говорил, что ту актрису он не может воспринять, т.к. недавно перечитывал «Воскресенье» и все время, когда читал про Катюшу «у нее были блестящие черные, как мокрая смородина, глаза», то вспоминал тебя, даже позвонил, что бы это сказать. Но и себя маленького Дау тоже нашел в «Воскресенье» и мне показал это место. «Вот, а это про меня». Это когда арестантов ведут этапом по городу, – а навстречу – коляска. В ней нарядное семейство: отец, мать, девочка, мальчик. Первые трое отворачиваются от арестантов и думают: «Значит так и надо». – «…Но, не смигивая и не спуская глаз смотревший на шествие арестантов мальчик с длинной худой шеей решил вопрос иначе! Он знал еще твердо и, несомненно, узнав это прямо от бога, что люди эти были точно такие же, как он сам, как все люди, и что поэтому над этими людьми было кем-то сделано что-то дурное – такое, чего не должно делать».

(Не удержалась и нашла то место. Грустно!)

Еще, Соня, если попадется, прочтите – есть трехтомная работа "Греческая цивилизация" – перевод с французского, я с увлечением прочла, – особенно вчитывалась в главу «Эпикур», – там об искусстве быть счастливым, спокойным, здоровым духом. Все-таки, хотя, – с одной стороны, – через себя и не перепрыгнешь, но размышления, наблюдения могут заставить как-то какие-то вещи пересмотреть, что-то в себе обуздать, что-то развить, чем-то себя утешить. Сергей смеется надо мной, говорит: это так по-русски, пострадав, искать смысла жизни.

Смотрела великолепный, но очень тяжелый наш фильм «Иваново детство», это по одному исключительно сильному рассказу молодого автора Богомолова «Иван». Рассказ был переведен на многие языки. Если будет время, пойдите непременно, но разволнуетесь.

Как себя чувствует Зигуш? Почему он мне не позвонил, когда был в Москве? (Вероятно, времени не было, – да?)

Соня, я была на Конгрессе за мир, видела много интересных людей и вещей, если встретимся, то расскажу всякие любопытные вещи. Сонечка, я пишу такие длинные письма, т.к. мне кажется, что они Вас несколько развлекают и отвлекают. Отвечать, – повторяю, – на каждое вовсе необязательно, а только, когда лежит душа.

Федоров С.Н. по-прежнему ко мне хорошо относится и пустил бы в больницу, но я теперь сама не хочу: и тяжко и больно, и не нужна я там сейчас, только вношу противоречия. Дау все-таки время от времени начинает рассуждать, что у него сложная ситуация в жизни: Ира, Гарик, Кора. А я уж давно отстранилась от этой ситуации, ничего мне не надо…

Целую крепко, кланяюсь Зигушу, Елене Феликсовне с супругом. Как живет Ваша старая тетка, у которой Дау жил студентом? Она знает про несчастье? Ира

30.07.62 г.

Дорогая Соня! Получила Ваше письмо, – большое спасибо! Очевидно, на этом наша переписка на время оборвется, т.к. Вы уезжаете. Желаю Вам хорошего отдыха, здоровья Вам и Зигушу. Однако, Сонечка, считаю своим долгом написать Вам – не настраивайте себя, что здоровье Дау и рассудок скоро достигнут приличного уровня! Как Вы были наивны, считая, что он может написать или продиктовать что-то: его мучат боли в ногах, в его рассуждениях нет глубины, он все забывает! Соня, Вы же знаете, что я пишу правду, – причем основанную на расспросах знающих и интеллигентных людей. Сестры же не могут в полной мере оценить глубину умственных способностей и рассудок Дау, т.к. они в основном туповатые: их головы и сердца на очень низком уровне. Я пишу это для того, чтоб избавить Вас от разочарований, а также боли, что Дау Вас не зовет. Он сейчас беспомощный ребенок. Позавчера Дау навестил Кадя и Борис Шпарберг. У них то же впечатление.

Милая Сонечка, я уловила нотку обиды в Вашем тоне и пожалела, что привела отзыв Дау о Толстом; он же не шел дальше аналогии с самим собой и вовсе не хотел подчеркнуть, что остальные герои похожи на его близких и не понимают ситуацию. Поверьте мне и также поверьте, что с годами он (Дау) делался мяче, шире, сердечнее.

Сонечка, Вы должны придать значение моим словам, т.к. это слова человека, очень много выстрадавшего возле Дау, ненавидящего демагогию и научившегося ее распознавать! Тем не менее, он все же лучше, человечнее, чем Вам кажется… Не сердитесь!

Сонечка, может быть, Вам тоже кажутся странными и по-детски наивными мои рассуждения о литературе и т.п. Но я надеюсь, что Вы как женщина понимаете, что это от большого горя и пустоты: я ищу, чем заполниться, куда отвлечься. К сожалению, я лишена даже возможности приложить свои руки к тому, чтобы поднять Дау, что-то сделать для него. Это дало бы смысл и полноту жизни, но… Вы знаете ситуацию.

Все вещи, что Вы советуете прочесть, я читала. (Ведь училась я на отделении русского языка и литературы филфака). Хорошо помню Вересаева «Живая жизнь», восхищалась этой работой…

Только что позвонил З.М. – Сегодня будет консилиум.

З.М вслух возмущается преступным поведением Коры. Никогда, – говорит, – в нашем институте не было такого духа склок, интриг, злобы, который внесла она. Все врачи устали от этого и, вероятно, согласятся на перевод Дау. Она же абсолютно нагло беззастенчиво внушает ему, что она единственная его избавительница, спасет его от мук, от врачей, заберет его. Дау все время зовет Кору без конца. Как-то З.М. передал ему привет от меня, спросил: «А что передать Ирочке?» Он ответил: «Я так болен и слаб, что не могу ни о ком больше думать».

Я вижу ясно, что я Дау не нужна, и, вероятно, никогда нужна не буду. Любовь ко мне не проникла в его существо глубоко так, чтобы я стала родным, духовно близким человеком. Друзьям его я так же не нужна и глубоко чужда: да и теперь один раз, как при свете молнии, разглядев их, - я не могу уже ни относиться к ним по-прежнему, ни тянуться. Поэтому я приняла решение уже окончательное полностью отойти от всего этого, не думать, заглушать воспоминания, которые расслабляют и мучают.

В моей жизни была крупнейшая ошибка, на которую еще наложилась трагическая история с Дау, - я делаю такой вывод и постараюсь в дальнейшем гнать всякие мысли об этом периоде своей жизни.

Целую крепко, желаю еще раз Вам, Зигушу и вашей дочке всего хорошего! Ира.

Письма Надежды Ивановны

04.08.62.

Здравствуйте, Софья Давыдовна.

Получила Ваше письмо. Спасибо. Пишу с опозданием, простите.

Горячий привет Вам от Льва Давыдовича, он часто вспоминает Вас, сознание у него стало яснее, стал более сознательно реагировать на окружающие события. Очень беспокоят его боли в левой ноге. Если бы не боли, у него еще бы лучше было настроение. Большой успех в движениях. Он может пройти в (сапогах) весь длинный коридор с небольшой помощью с двух сторон, или с одной стороны с помощью стула. Замечательно выполняет упражнения у шведской стенки, самостоятельно взбирается по лесенке, перебирая ногами и руками.

Была комиссия-консилиум, отмечают большие улучшения, пока операция не требуется. Оставили пока в этом же Институте, но потом полагают перевести в Институт курортологии для физиотерапевтического лечения. Все хорошо и скоро будет совсем хорошо. Не переживайте.

Желаю Вам здоровья и счастья.

С горячим приветом.

Надя.

23.08.62.

Здравствуйте, уважаемая Софья Давыдовна,

Примите горячий привет от Дау, от меня и всех сотрудников, принимающих участие в восстановлении здоровья Дау.

Вчера, т.е. 22.08. был консилиум, находят, что у Л.Д. значительные улучшения и в движении и в умственном восстановлении и меньше боли в ноге. Стоит вопрос об изменении места его нахождения. Когда и куда еще не решено.

Софья Давыдовна, ни о чем не тревожьтесь, все будет хорошо. При возможности приезжайте навестить Дау. Поговорите с ним обо всем. Он хорошо все понимает.

Я сегодня последний день у Дау. Ухожу в отпуск. Что будет, мне неизвестно – буду писать.

Желаю Вам здоровья и большого счастья.

Целую. Надя.

Здравствуйте, уважаемая Софья Давыдовна.

Примите мой горячий привет и добрые пожелания.

Пишу Вам из Хосты, отдыхаю здесь в санатории с 05.09 по 30.09. Из Москвы выехала 31.08, а у Льва Давыдовича была в последний раз 23.08.

Софья Давыдовна, все мои старания для пользы Льва Давыдовича кончились для меня неприятностью, а главное – это мое выступление против Коры. Поэтому вместо благодарности получила обиду. Ну что ж, медики привычны к подобному отношению к себе. Я только очень жалею Льва Давыдовича. Она сумела его привязать к себе, а он, понимая свое состояние, считает, что ближе Коры у него нет никого. Но в итоге она загубит его. Мне очень хочется знать, как он себя чувствует, что нового в его здоровье?

Софья Давыдовна, напишите мне, пожалуйста, по адресу: Сочи-Хоста, Санаторий «Волна», 2-е отделение, Копыловой Н.И.

Как у Вас жизнь? Как себя чувствуете? Я отдыхаю неплохо, погода хорошая, загораю, купаюсь в море. Только скучновато.

Пишите! С горячим приветом и уважением. Н.И.

Письма Ирины

14.09.

Милая Сонечка! Только отправила на днях Вам открытку, как на следующий день получила от Вас письмо, в котором есть ответы на многие мои вопросы!

Да, Соня, все, что касается Дау и ужасной ситуации вокруг, я тоже знаю и тоже без боли не могу думать о будущем. Если Вы желаете знать мое мнение, то опекунский совет просто необходим. Кроме всего прочего Кора – шизофреничка, патологический тип. Врач, у которого я лечилась, и который стал теперь моим другом, видел ее в Институте. Он говорит, что опытный психиатр сразу увидит в ее облике черты «шизоидного типа». Видел он и Дау, подошел на прогулке, попытался поговорить. На вопрос «Вы не озябли?» – Дау немножко игриво ответил ему: «У вас в Англии холодно, а у нас во Франции тепло!»

Соня, я считаю, что Ваше вмешательство ничуть и ни для кого не будет похоже на склоку! Ведь можно же не касаться никакой предыстории ваших отношений, а просто охарактеризовать создавшееся положение. Справедливость Ваших слов подтвердят и врачи, и физики. Если раньше еще кто-то не до конца понимал мотивы поведения Коры – то сейчас, когда она отказалась его взять и систематически наносит вред психике, – сейчас, таких нет. Были люди наивные, которых шокировало присутствие «молодой любовницы», они были склонны ей (Коре) сочувствовать. Но сейчас ведь меня поблизости нет, да уж и всем ясно, что не я ее волновала.

Я смотрю так: люди черствы, холодны, инициативу на себя никто не хочет брать, но если б Вы подняли вопрос, то Вас бы поддержали! А в общем, – все, что могу сказать я, Вы сами себе говорили не раз…

Сейчас, буквально в последние пару недель, стало, говорят, – немножко получше; у Дау проблески какого-то интереса к жизни. Но, конечно, еще спутанность велика, да и событий последних лет не помнит, – по крайней мере, – эмоционально не помнит. В общем, впереди такая же неизвестность, как и была. Что будет с Дау, где он окажется, будет ли полноценным?! Своими руками Дау разрушал все хорошее, – многое хорошее, – что украшает и согревает жизнь. Он мог бы иметь все – и известность и успехи в науке, и прочное личное счастье с любящей женой и с детьми, которые его по-настоящему любили бы и гордились им. Со своим обаянием он мог бы иметь и любовь и нежность и такую преданность, о какой многие мужчины лишь мечтают. Но он создал идею кооператива, а теперь будет так за нее расплачиваться: в 52 года у него нет ни семьи, ни дома. Никакие друзья этого не заменят. Ну что ж, можно жалеть, а помочь я сейчас не в силах. Даже Женя говорит, что «никто так не любил Дау, как Ира, так по-серьезному, так верно и бескорыстно, и только его одного». Но я могу только вечером, глотая слезы, пройти мимо института и посмотреть на окна.

Сонечка, я собиралась в Югославию на 3 недели, но так обидно, – сейчас не могу – мучат крапивницы, поднимается температура, – какой-то стойкий, не поддающийся уколам, невроз.

Сонечка, будет ли Вам хорошо, если Вы уйдете с работы? Внук мог бы заполнить жизнь, но ведь его не насовсем привезут, наверное!

Будьте здоровы, Соня! Я Вам еще напишу скоро, обязательно. Целую Вас. Кланяюсь Зигушу.

16.09.62 г.

Милая Сонечка! Вы, конечно, уже знаете, что Дау решено перевезти в Академическую больницу, и перевоз назначен на завтра 17\09. Но я что-то места не нахожу себе: если останутся вокруг те же продажные, подлые и тупые сестры, если Кора по-прежнему будет во все вмешиваться, то перевод ничего не даст: смены обстановки не получится! А во всем остальном, может быть даже хуже, чем в Институте нейрохирургии: там был Федоров, Егоров, Корнянский, З.М. – люди от которых можно было узнать все новости, а в Академической больнице этого не будет. А будут подхалимы, ханжи и шкурники, которых умеет группировать вокруг себя Кора, – люди, которых Дау презирал всю жизнь, начнут руководить его мышлением, его возвращением к жизни. Уже в Институте некий Цырюльник (из Академической) по нескольку раз подходя к Дау, говорил: «Запомните только Л.Д. – Кора Терентьевна ваша законная жена, ваша единственная опора, а все эти возлюбленные – в беде не помощники».

Сонечка, то же говорит и Майка, а сестры – типичные склочницы, наслаждающиеся причастностью к жизни знаменитого человека и с азартом передающие все, что говорит Кора – Вам в свое время, мне с особым смаком, и распускают слухи обо мне. А все, что мы делали и говорили – передают ей – это точно. Они затравили и выжили единственную порядочную сестру Копылову Надежду Ивановну. Я это пишу, Соня, чтоб Вы им не верили, не откровенничали в письмах. Вы знаете, я не скажу зря на человека, наоборот, – как Вы могли заметить, чаще переоцениваю людей и жду от них больше, чем они могут дать; так что без ужаса нельзя думать об окружении Дау – злобная шизофреничка и тупые жестокие сиделки с куриными мозгами. (А бывают ведь и интеллигентные сестры!) И та и те думают об одном – о деньгах: урвать, содрать, зажать, прикарманить!

Состояние Дау, несмотря на изредка выпадающие хорошие минуты, бесспорно неважное. Бодрые возгласы и оптимистические разговоры некоторых людей на меня абсолютно не действуют, это ни к чему не обязывающая болтовня, частью для самоуспокоения. А вот – мнение человека, ознакомившегося с историей болезни и имеющего верный глаз. Помните, я Вам писала про своего знакомого врача, который видел Дау. (Он человек на редкость проницательный, немного занимается литературой для себя) много видевший, – прекрасный невропатолог, а во время войны в госпиталях имел дело с травмами черепа, контузиями, психическими заболеваниями. Так вот этот Иван Михайлович обратил внимание на потухший взгляд Дау, отсутствие воли к жизни, длительную стабильность состояния. Он говорит: «Разумеется, терять надежды нельзя, но, глядя в глаза фактам, можно сказать, что шансы на полное восстановление нормальной психики не велики». А И.М. со мной вполне искренен и вообще он – сама правдивость и справедливость. Я как-нибудь Вам покажу, какое письмо он мне прислал с юга, какие давал советы – медицинские и житейские. И вот И.М. говорит: «И больше всего такому человеку будет нужно человеческое тепло, свет, сознание, что его боль пройдет, что впереди еще будет хорошее, нужны отвлекающие разговоры на разные темы, постепенно усложняющиеся, нужна ласка ». Да это и не ново! А вокруг – свиные морды!

Женя уехал отдохнуть. Сейчас всеми делами занимается Халатников Исаак Маркович.

Соня, охотно верю, что подозрительность Дау к Вам объясняется тем растлевающим влиянием, которое оказывает Кора на его больное воображение. Он и к Жене подозрителен – ко всем. Да и я, когда ходила часто, то он всегда сначала тянулся меня поцеловать, погладить, говорил: «Киска» и т.п., а потом начал как-то подозрительно смотреть. Он болен душой, болен страшно, одинок, несмотря на обилие посетителей. Никто не заменит семьи, своего очага, любящей женщины, родных людей! Вот идут дни, немного покроется боль корочкой, – не то, что успокаиваешься, а загоняешь боль вглубь, но когда доходят слухи о его состоянии, о том, что его буквально мучают, губят, хочется на стенку лезть. Но я ничего сделать не могу, и Вы, к сожалению, – тоже больной, замученный, убитый горем человек, да еще в другом городе…

Будьте здоровы, Сонечка, кланяюсь Зигушу.

Целую. Ира

29.09.62 г.

Милая Сонечка, спасибо за письмо! В том, что я Вас не забываю, нет никакой моей заслуги, – мне, как воздух, необходимы беседы или переписка с человеком, который знает ситуацию, доброжелательно относится ко мне, любит Дау.

Сегодня я опять позвонила Халатникову, он говорит бодро: «Дела неплохие, Дау приветлив, боль – не всегда. Я на днях зашел, но поговорить не удалось, там был Гарик». Я спрашиваю: «Как он его встретил? – Да как-то непонятно, задавал странные вопросы, его ли это сын(!)» Вот Вам пример необязывающих оценок: «Неплохие дела, приветлив…»

Безусловно, – до прежнего Дау во всех смыслах далеко, как до звезд.

Вы упомянули о газетах. В Институте нейрохирургии висела стенгазета, где врачи возмущались тем, что к Дау допустили корреспондентов, был там также и один деятель с радио, даже записал голос на пленку, но я знаю, что из Института звонили нашему начальству, просили не давать это интервью, и его не дали. Один корреспондент АПН громко на собрании журналистов возмущался этими интервью, называя их фальсификацией. Он сам пробился к Дау, поверив прессе, хотел тоже взять интервью, но очень быстро понял, что перед ним человек, который, несмотря на связную речь, скользит по поверхности фактов, все забывает.

Кора стала являться в больницу и по вечерам, еще активнее регулировать посещения. Господи! Ну, пусть это все беспочвенная философия, но я не могу от нее удержаться, – мое сердце разрывается от боли, горя, сознания страшной, бессмысленной несправедливости. Я все же не до конца кое-что понимаю, – ну как мог Дау жить с Корой?? Можно часто видеть, как самые умные мужчины прощают все женщинам, которых они любят, даже к которым питают сильное физическое влечение. Но ведь он ее последние 15 лет не любил, он такой огромный срок с ней не спал! (Простите за резкое выражение.) Ну, так что же за нелепость?!! Была б она, наконец, спокойная, тихая (как я раньше думала), – но ведь это буйная шизофреничка, о духовном облике и говорить нечего, но даже физически она сейчас омерзительна со своим старым неуклюжим телом, шрамами от пластических операций, руками, похожими на загребущие клешни. Иван Михайлович (тот врач, о ком я писала) говорит, что почувствовал бурное отвращение с первого взгляда и добавляет: «Богатое надо иметь воображение, чтоб жить с такой женой». Ведь Дау же считал себя рационалистом, человеком разума, логики, – ведь и самом деле, в нем было что-то трезвое, проницательное, холодное. Не назовешь же Дау человеком эмоций, человеком чувства! Ей богу, я начинаю думать, что он понимал, что она шизофреник, и боялся, оставить ей сына… Но нет, как будто не похоже… Ну, допустим Дау вообще горячо и сильно не умел любить, ну допустим, про него говорят, (и м.б., верно?), что ему романы были нужны, главным образом, для мужского самоутверждения, а не по потребности души и тела. Допустим, все это правда. Но все равно – отвратительней и прожорливей его кооператива не придумаешь! За одну четверть его доходов можно было наладить быт не хуже…

Иногда я начинаю думать: люди часто, особенно мужчины, стыдятся хорошего в себе. М.б. Дау был человеком долга, был добрее, чем хотел казаться. Но тогда я не могу объяснить слепоту в отношении к себе. Почему же у него ощущался долг в отношении здоровой богатой Коры и не было – по отношению ко мне, которой он сам так надломил жизнь?! Ведь он жил так хорошо, обеспеченно, в пятикомнатных хоромах, – очень боялся любой боли. Как же не понять, что значит жить на маленькой площади с нервной, перенесшей операцию матерью и человеком, который перестал быть твоим мужем, ведет на глазах у тебя свою жизнь. Ведь это бывало похоже на пытку, если учесть, что я сама всегда была очень больная и хрупкая. (Другим я многого не говорила, но ведь Дау-то знал). А он очень много и часто говорил и писал о своей любви, он понимал, что я неопытная, неискушенная в любовных делах. Как же так? Почему? За что?!!

Ведь за всю любовь, преданность, жертвы, член его кооператива – Конкордия – буквально плюнула мне в лицо на глазах его друзей «с широкими современными взглядами».

Иван Михайлович говорит: «История с вами – позорная!» Я думала об этом неотступно, страстно, – сейчас стала спокойнее, смиреннее как-то, – но перед Вами не утерпела. Но все это так меня волнует и мучает, что я эти мысли гоню и, – прошу Вас. Сонечка, – на них мне даже не отвечать! – Не хочется копаться больше!

Не помню, писала ли я Вам, чтоб Вы посмотрели «Гусарскую балладу» – очаровательный, солнечный фильм, даже я почти непрестанно смеялась.

Когда мне было 18 лет, как многие, я хотела тоже быть киноактрисой и даже полгода околачивалась на «Мосфильме» в качестве статистки, – но для ГИКа мне советовали подзаняться дикцией, – главное исправить «р», которое я плохо выговариваю, но на это у меня не хватило усердия, к тому же потянуло к литературе – на филфак.. Когда же смотришь какую-нибудь очень удачную актрису, - вспоминаешь этот свой юный год, – такой необеспеченный, неуютный, – как я ходила в чулках в резиночку и мечтала играть Нину в «Маскараде». (Не больше,- не меньше!) А теперь, - т.к. радио и телевидение объединены в одну организацию, я иногда хожу на телестудию, знаю там многих режиссеров, – и вот недавно – в августе, – вылезла даже на экран в маленькой передачке «5 минут лирики», (жалко, Вы в Ленинграде не могли посмотреть). В своей редакции в детских передачках играла Витю Малеева, Машу-девочку в рассказе Паустовского «Растрепанный воробей» – но это на сербско-хорватском языке. Сейчас могла б играть на телевидении цыганочку в постановке «Пушкин в Кишиневе», крестьянку в постановке «1812 год», но со мной ненадежно иметь дело из-за крапивницы. (Сергей меня шутя называет «Мурлин Мурло» А в общем, – работа, книги меня отвлекают, занимают мое воображение.

Неделю с чем-то назад я ходила собирать листья и желуди в Сокольники, – день был золотой, просто левитановский. В Сокольниках встретила И.Ф. Стравинского, – он был очень растроган этим осенним парком, и вообще осенью, такой русской, мягкой, – будто с картины. Очень приятный старик – непосредственный такой, восторженный. Он, например, в восторге от «Маскарада» Лермонтова в Малом театре. А я, (поскольку раньше столько раз представляла себя в этой пьесе и знаю «Маскарад» наизусть нахожу, что в спектакле мало романтики, но все же очень волновалась, особенно, когда Царев (он играет Арбенина) затравленный терял на глазах рассудок, мне чудились ассоциации при всей отдаленности ситуаций. – Тупая, любопытная, холодная толпа, неискренность, кинжалы за пазухой, – все это вечно непреходяще, наверное.

Соня, прочитайте в «Новом мире» 9, 1962 г. «Тетрадь Александра Чичерина», – я очень люблю читать разные мемуары, дневники, письма, а это дневник и очень какой-то выразительный, будто окунаешься в атмосферу 12 года (Чичерин – участник Бородинского боя, офицер).

Я сватала Мишу в туристскую поездку в Югославию, но он боится, что его не пустят. Оля взяла отпуск для написания докторской диссертации на полгода. Больше нового нет… Привет Зигушу, если Вы перестанете работать, то пришлите мне, на всякий случай его телефон служебный. Целую. Ира.

04.11.62.

Дорогая Соня, посылаю Вам портретик, сделанный на днях корреспондентом АПН.

Но мне удалось достать только один, – поэтому я не насовсем его Вам дарю, – посмотрите, спрячьте, а если я больше не достану, то я через некоторое время у Вас его попрошу обратно.

Привет Зигушу, целую Вас.

Ира

19.11.62 г. Москва

Милая Сонечка! Спасибо за письмо, я порадовалась, что здоровье Ваше и С.М. немного получше, что приехал внук. Очень было приятно читать, как Вас хорошо проводили на пенсию, не заняли Ваш стол. Без телефона, однако, Вам, вероятно, бывает одиноко, – жили Вы почти в центре, а теперь на отлете. Интересно, – район у Вас удобный для прогулок с ребенком? Зеленый? Близко ли магазины и транспорт?

В субботу Вы, вероятно, прочли в газете Указ о награждении Миши С. орденом ко дню рождения? Я поздравила его телеграммой, а недели 2 назад я у них была, мы поминали и Вас с Зигушем, пили наливки домашние, Наташа по-прежнему трогательно ласкалась ко мне.

Я нахожу важным то, что Дау сам теперь иногда осознает путаницу мыслей, но по доходящим до меня разговорам, я заключаю, что он еще очень слаб, внушаем, не способен сам делать выводы. Это не совсем верно, что он никого не хочет видеть: он не хочет тех, против кого его настраивают. Кроме того, период последних лет очень туманен в его памяти и часто ускользает. Но если его тело и голова будут крепнуть, то неизбежно круг его общения расширится, Дау просто не способен, придя в ясность, ограничить свою жизнь двумя-тремя людьми, – так что по отношению к Вам и Лифшицам справедливость, все-таки, хотя и не полностью, но восторжествует.

Судя по газетам и отзывам театралов, – в Ленинграде с большим успехом идет «Горе от ума» у Товстоногова. Я очень люблю эту пьесу, но, как памятник старины, а здесь, – говорят, – она удивительно современна, вызывает самые острые ассоциации с сегодняшним днем…

Советую Вам посмотреть франко-итальянский фильм «Столь долгое отсутствие», а скоро еще выходят великолепные франко-итальянские «Три мушкетера». (Жалко, что Шурик еще не дорос до него!)

До свидания, Сонечка! Пишите мне, – но только как будет настроение, а не из соображений: «обидится, неудобно». Я не обижаюсь, если мне хочется, свободно могу написать несколько писем и без ответа.

Целую, кланяюсь С.М.

Ира

Сегодня умер Бор, – печально!

29.11.62 г. Москва

Милая Сонечка, спасибо за письмо. У Дау, однако, судя по всему особых новостей нет, вывод о том, что он начинает разбираться в людях, я считаю поспешным. Случай с Цырюльником – просто случайный штрих, в противовес которому можно привести других примеров, - Жене, с трудом прорвавшемуся на 10 минут, Дау заявил, что он его предал, растратил и присвоил его премию, нарочно держал его в Институте нейрохирургии, где «меня мучила шайка негодяев» – (К тому же Дау, даже будучи здоровым, в людях не разбирался!)

Змей рассказывал, что Дау говорит: «Судя по тому, сколько мне лет, мои родители, наверное, умерли». Меня, как и последние годы, он начисто не помнит. Говорит: «Не могу вспомнить, как она выглядит». Это он сказал Мише, который был в больнице позавчера, – попал, круто поговорив с главным врачом. Нет, если Дау и станет нормальным человеком, то еще не скоро. Иллюзия о том, что он нормален, пропадает, как только разговор переходит с самых примитивных тем на хоть чуточку темы посложнее. О том, чтоб мне зайти, и речи быть не может: сестры чуть не выгнали Зину. (А Дау был ей рад!) Обстановка там ужасная. Мне, разумеется, всего не говорят, но все же Змей сказал, что Кора может сыграть фатальную роль, что один порядочный врач (из института нейрохирургии, единственно порядочный из тех, что возле Дау сейчас) говорит: «Если Дау не вырвать из этой среды, то он станет слабоумным эротиком». Что уж это значит, – я не знаю, что с ним творят там, вся эта шайка продажных тупиц!

В статье Дау о кино есть наивные строки о фильме «Ночи Кабирии» – «слишком уж там ужасны люди и ситуации». Люди и ситуации вокруг него неизмеримо ужаснее, омерзительнее, преступнее! И эту стену лжи и равнодушия не пробить, – в этом я уже убедилась. Вы правы, что сейчас Вам ехать к нему нет смысла: ему пользы не будет, а Вам – лишняя боль и замаскированные оскорбления. Фильмы, упомянутые в статье, почти все мы смотрели вместе, и статью он мне в декабре показывал – рукопись. Но это все далеко – на другом берегу.

До свидания, дорогая Соня, – как я рада, что Шурик у Вас – это было Вам так нужно! (Несмотря на все хлопоты и трудности).

Будем жить и ждать, Сонечка, – ждать от жизни не то, что хорошего, а лучшего, чем то, что сейчас.

Целую Вас крепко, привет С. М.

(Карточки пусть у Вас)

Письмо Лели

04.12.62. Дорогие Соня и Зигуш!

Спасибо за письмо. Не могу не поделиться с Вами нашими огорчениями. Вскоре после разговора с Зигушем по телефону Конкордия открыла дверь, когда я шла, и сказала: «Леля, худой мир лучше доброй ссоры, нам нужно жить в мире». Я сказала, что мы не ссорились, а она должна перестать делать то, что она делает. Она меня попросила зайти, когда дети будут в школе. Я зашла. Она говорила, Женя должен пойти к Дау, и она скажет сестрам, чтоб никого не было возле Дау в то время, когда он будет. И спрашивала, как ей помириться с Женей. Я сказала, что Женя «примирения» в таком смысле не понимает. Первым условием является, чтобы она перестала настраивать Дау против него.

У Жени действительно такой характер, он злится, когда говорят пустые слова. Женя, конечно, не захотел, чтоб я говорила ей, когда он пойдет, и пошел сам. Главный врач разрешил ему. Дау был в кресле на улице. Дау очень обрадовался и тут же сказал ему при няньке: «Мне о тебе так много говорили гадостей, что я не знаю, с чего начать разговор». Женя: «Кто?» Дау помолчал, помолчал и сказал: «Кора» Дау спросил: «Почему ты моими деньгами расплачиваешься с ненавистной мне Асей Васильевной?» Женя объяснил, что деньги были не его. Тут же Дау сказал, что отдавать он должен и отдаст. Поинтересовался, сколько потратили. Женя спросил:

– В старых или новых? – Он сказал:

– «В старых мне легче», – и поинтересовался, кто давал деньги.

Женя сказал, что никто не ждет, чтобы он возвращал деньги. «Нет, я возвращу, но то, что потратили для Аси, я возвращать не буду».

Женя сказал:

– Пожалуйста, считай, что я потратил свои.

– Может, она тебе нравится?

– Если б ты помнил, как она выглядит, ты бы так не говорил.

– Может быть.

Второе, что спросил Дау: «Почему ты забрал мои деньги – половину Ленинской премии?» Женя объяснил, что деньги лежат в банке на его (Дау) имя. Он удивился, был очень рад, что он все понял и сказал: «Чуть было из себя бабу не разыграл».

Казалось бы, все хорошо, как пишет Шолом-Алейхем, так – нет. Няньки возмутились, что Женя говорил о деньгах (!), рассказали главному врачу, и Жене запретили бывать. И Дау перестал требовать его под влиянием своей ненаглядной супруги.

Сразу после Жени был врач и физики, которые говорили, что Дау был очень радостный и веселый, и что Женя реабилитирован. Да, Дау еще сказал Жене: «Мне много гадостей говорили о Леле». Женя: «Кто?» Опять молчание и … «Кора». Но тут же Дау сказал: «Я сегодня не хочу об этом говорить». Женя сказал, что я делаю много для него (для Дау). Он ответил: «Когда я буду дома, выясним дома, пусть приходит домой».

Вчера было совещание у Топчиева. Несколько академиков написали в ЦК и Келдышу с Топчиевым письмо (написали его Тамм, Харитон и Леонтович), где как будто бы писали, что Гращенков все время в разъездах, и просили главным назначить Егорова. (Сейчас Гращенков больше месяца в Японии). На совещании были Капица, Тамм, Леонтович, Махнов, Корнянский, Егоров, Супруга (Кора) и Женя. Первой высказалась лечащий врач Зароченцева, и эта сволочь (я с ней работала около 20 лет в больнице и была, в общем, в хороших отношениях. Она была тихим ничтожеством, хотя и неплохим врачом) долго говорила о том, что он улучшается физически и психически. Ему нужно общение с физиками, но визиты бывают разные. Когда приходят Шальников, Гольданский – это хорошо (список, по-видимому, супруги) – это хорошо, когда Евгений Михайлович – плохо, она знает от нянь. После разговора о деньгах – два дня был возбужден. После нее говорил Корнянский, Егоров. Они говорили, в общем, все правильно, затем сказал Женя – рассказал коротко, как было, и что он должен был ответить на вопросы Дау, и спросил Зароченцеву, говорила ли она с физиками и с кем-нибудь, кроме нянь. Выяснилось, что нет. И когда после совещания она подошла к Жене, чтобы поговорить, Женя сказал, что не желает с нею разговаривать.

Вот каковы дела. Неплохо было бы, чтобы Вы хоть один-два дня побыли с ним, хотя я понимаю, как заняты Вы.

Егоров поднял вопрос о Барвихе, который в свое время поднимала Кора. Никто не возражал. Она вела себя тихо, только говорила, чтоб сняли боль, пусть 10, 20 консультантов, но пусть снимут боль, и он будет, он уже такой, как был.

Вот и все. Шлю наилучшие пожелания. Приветы от Жени и Миши.

Ваша Леля

Письма Ирины

08.12.62 г.

Дорогая Сонечка! Вот уже близится печальная годовщина со дня несчастья Дау. Пока мы не можем сказать, что он среди близких, что он напоминает прежнего, – даже, что он – полноценная личность. Однако, говорят, что врачи смелеют и все увереннее предсказывают ему выздоровление. Но я, опять-таки, мучаюсь вопросом, что они имеют в виду, что с их точки зрения «полное выздоровление»?!! Пока он плохо ориентируется в ситуации. (Як.Ис. Альперт сказал ему, что Женя волнуется и хочет зайти, Дау ответил: «Пусть сначала отдаст мои деньги!» – Ну, разве это реакция нормального человека, способного размышлять, сопоставлять, поверять слухи?!)

Моя знакомая, живущая сейчас в Югославии, прислала мне вырезки из некоторых сербских газет – ноябрьских. Так же, как и во всем мире, сведения там дезориентирующие, можно подумать, что он лишь слаб, а психически вполне здоров. Если б это было так!

Недавно было совещание у Топчиева, где физики поставили вопрос о замене Гращенкова (которого почти не бывает в Москве) Егоровым и добились этого. Кора, выступавшая на совещании, восхищалась Академической больницей и заявила, что Дау духовно здоров, такой же, как был. Миша говорит, что эта ложь нужна ей для того, чтоб признали юридически действительной подпись Дау – тогда можно будет вытягивать из него все, что угодно, – т.е. грабить на законном основании.

Ноги у него по-прежнему часто болят, двигается мало, с величайшим трудом при поддержке нескольких человек. Когда на совещании стали задавать оптимистически настроенным академическим врачам вопросы, выяснилось, что по части лечения ног масса упущений.

И, все-таки, мне кажется, что медленно, через страдания, но Дау, пожалуй, постепенно станет нормальным человеком. Может, – как считает Федоров, – для этого понадобятся еще 2 года или 2 с половиной.

Но без разрывающей душу боли я и в этом, – лучшем случае, – не могу представить себе его жизнь. Как там ни говори, – а через 2 года Дау будет 57 лет! Это внушительно. Обеспеченные темпераментные люди изо всех сил всегда стремятся продлить молодость, не любят разговоров о годах, по-молодому развлекаются, - и все же против законов природы не попрешь, – после 50 лет каждый год уносит какие-то краски, ощущения, радости. (Сколько мужчин и женщин об этом говорят, а я такие разговоры теперь слушаю жадно).

Дальше, – Дау будет не только 57 лет, а после тяжелейшей травмы, которая уж навсегда оставит после себя и боли и слабость. Он не сможет быть ученым, – тут все врачи единодушны. Наконец, если сейчас его разум затуманен, и он, все-таки, не до конца понимает свои перспективы, то что будет, когда он их поймет?! Осмыслит?! Гарику через 2 года будет 18 лет. И если даже в нежном мальчишеском возрасте он так потрясающе черство и холодно относился к страданиям своего отца, то через пару лет у него уже вообще начнется своя жизнь, и разбитый – весь в прошлом – отец ему не будет нужен в ином качестве, чем источник дохода. О Коре и говорить нечего. Среди друзей Дау есть люди преданные ему, но они слишком сами благополучные, черствые и жадные эгоисты, чтоб годы быть моральной поддержкой Дау, – они неспособны создать атмосферу тепла и нежности, т.к. у них ее нет, органически нет, – как у слепых нет зрения.

Вы – человек, который любит Дау, по-родственному болеет за него, может поддержать и согреть, – но, во-первых, Соня, у Вас будут связаны руки, а, во-вторых, все-таки слишком много лет Вы жили в разных городах, виделись урывками, да и предстоит Вам жить в разных городах. А, может, Вы обменяетесь? (Мне вспомнился разговор зимой 61 года в Ленинграде, когда Зигуш говорил об обмене (квартиры в Ленинграде на жилье в Москве). Милая Соня, как это все ужасно, – ничем, ну ничем в настоящем не быть способным помочь! Такие ситуации бывают редко, что желая помочь человеку, наталкиваешься в нем самом не на союзника, а на врага.

Вот и зима пришла! А когда я оглядываюсь на прошедший год, то он весь, как один длинный мучительный, перегруженный болью день. Обычно в год вмещается много событий и чувств и настроений, а тут была только одна тревога, только об одном мысль и сплошная боль души и тела…

Вы спрашиваете о здоровье, – что-то делается получше, - так начинается другое. Меня изводит болезнь с неопределенным названием «функциональное расстройство на нервной почве», – т.е. в месяц по 4-5 раз кровотечения; во время этого боль в животе, бледность тошнота и ужасные настроения. Крапивница же пока прошла (или «затаилась»…) Камни не вышли, – бросила свою поликлинику, буду теперь у гомеопата лечить почки.

Кланяюсь Зигушу. Поцелуйте Шурика.

Ира.

17.12.62 г.

Милая, дорогая Сонечка, получила от Вас письмо. Вы пишете, что немножко скучаете без моих писем, и, наверное, в тайне ждете хороших, обнадеживающих вестей. Я начинаю бояться, что упорно разочаровываю Вас. Но не верю я, Соня, что Дау начал прозревать. Уже после разговора с Женей, который Вы описываете, через 3-4 дня, зашел к нему Альперт, стал тепло говорить о Жене, сказал: «Женя хочет зайти». Дау ответил: «Пусть сначала отдаст мои деньги». (Кажется, я Вам об этом уже писала). Дау помнит только то, что вбивается настойчиво, остальное – он не запоминает, при таком состоянии мыслить и анализировать нельзя, т.к. сам процесс мышления предполагает последовательный ход от одного факта к другому, а у него факты рассыпаются.

Относительно слов Лели о заискивании Коры – я (отдавая должное Лелиным заботам) все же не верила б ее словам, т.к. она очень неискренна и лжива. Она вполне может заискивать сама (что я видела!), а сказать, что заискивали перед ней…

А теперь напишу Вам о суждениях самого авторитетного для меня человека – Федорова С.Н.

В прошлый четверг – 13.12. – после четырехмесячного перерыва он был у Дау, беседовал и осматривал его. Т.к. он обещал позвонить мне после этого, то я весь вечер волновалась, ждала и поздно вечером поехала к нему в институт с Ирочкой (той девочкой из 50-й больницы). Мы говорили долго, хорошо.

Федоров говорит, что за это время произошли очень маленькие изменения, такой медленный темп внушает тревогу, – однако, отрадно, что темп все же есть, что положение не замерло на одной точке, в организме есть еще немалые резервы для восстановления. Но в качественные скачки Федоров не верит, а верит в медленный тягучий процесс. Итог он делает такой осторожный: «Еще год можно не терять надежды на приличный исход». (А сам «приличный исход» находится там где-то за пределами 2-3 лет… Если за год накопятся существенные изменения к лучшему, то можно ожидать, если нет – то нет…)

Я задала наивный вопрос: сильно ли искажена у Дау картина мира и отношения к людям. Федоров усмехнулся: «Ира, у него нет никакой картины, ведь у него сильнейшая амнезия – расстройство памяти, он страшно несамостоятелен в мышлении, это сосуд, который можно наполнить чем угодно, но из которого многое утекает». Он не без злорадства привел пример: оказывается, Дау теперь иногда спрашивает Кору: «А правда, что ты моя жена? Странно, – я только не понимаю, как это могло случиться, ведь ты немолодая, не в моем вкусе».

Я спрашивала у Федорова мнение о лечении Дау. Он считает нынешний метод неправильным, сам он сторонник активного метода, считает, что Дау надо тормошить, заставлять вспоминать, как-то возбуждать его. А этого ничего не делается, – тупые неразвитые сестры устроили себе легкую жизнь, они никак не побуждают его к жизни, не читают ему. Все это Федоров считает крайне вредным. Сам он еще раз показал свое благородное отношение ко мне тем, что, оставшись с Дау один, начал вспоминать обо мне и хвалить. Дау говорил: «Я же не помню, но очень хочу ее вспомнить, раз Вы так говорите». Он делал над собой большие усилия, (а Федоров считает их полезными). Потом Федоров говорит: «Я решил ему помочь и попытался описать, как Вы выглядите, и он начал вспоминать вместе со мной, даже кое-что мне подсказал». «Потом, – говорит Федоров, – я нарочно перевел разговор на другое, а через 10 минут снова вернулся к этой теме, но у Дау уже был невинный, ничего не помнящий взгляд, он уже забыл то, что с таким трудом на мгновение вспомнил…»

Я спросила, как Федоров оценивает то, что интервью и высказывания Дау печатают в газетах. Он твердо ответил: «Каждый честный врач расценил бы это как преступление, которое только вводит общественность – и нашу и зарубежную, – в заблуждение». Сам он летом, как мог, протестовал против этого, выступал в своем институте на партийном собрании, но сейчас его не спрашивают, да и к Дау почти не приглашают. В заключение он два раза подчеркнул, что все его прогнозы и выводы должны остаться между нами. Так что, Сонечка, убедительно прошу на него не ссылаться, а если встретите его, то не говорите, что я Вам описала нашу беседу.

Соня, я беру на себя смелость посоветовать Вам поздравить с Новым годом Федорова и Зиновия Матвеевича, (его фамилия Ляховецкий). Ведь они столько вложили души каждый по-своему в эту историю… Им будет приятно. Во всяком случае, Федорову приятно, что я как-то стараюсь сделать ему хорошее, – был очень доволен, когда я привезла ему «Новый мир» со знаменитым «Одним днем Ивана Денисовича»… Я просила его поговорить с Ирой, внушить ей кое-какие вещи, он горячо согласился, говорил с ней, просил ее звонить ему всегда, когда понадобится совет, – золотой дядька!

Милая Соня, до Вас теперь уже дошло, наверное, мое письмо, где я писала, как я себя чувствую, сейчас на время получше. С 5 по 17 января купила путевку в наш дом отдыха под Москвой, оттуда Вам напишу. Мать – по-старому – то болеет, то через силу ходит. Я ей не рассказываю ничего, – так лучше для меня и для нее, она помаленьку успокаивается.… Встречаться я, кроме как по работе, ни с кем не встречаюсь. Один из молодых учеников Дау, Дзялошинский Игорь, желая меня развлечь, очень зовет в гости, присылал 2 раза жену ко мне на работу – она очень милая женщина лет 28, пытается писать для детей, читала мне рассказы, вот я скоро пойду туда. Послезавтра – 18.12.пойду на премьеру 13-й симфонии Шостаковича – на слова Евтушенко, здесь ее очень ждут. Внешне я теперь стала выглядеть лучше, чем в прошлом году, крапивницы сейчас нет, – в общем, теперь реже, а одно время я очень сильно изменилась.

До свидания, Сонечка, я еще Вам напишу скоро… Ира.

Привет Зигушу и Шурику. Устроили его?

Адрес Института нейрохирургии: Москва, ул. 5-я Тверская, Институт нейрохирургии им. Бурденко АМН СССР, Федоров Сергей Николаевич, Ляховецкий Зиновий Матвеевич.

Вашу просьбу я Мише непременно передам, но ведь за весь год он был у Дау лишь 3 раза…

Письмо Лели

02.02.63.

Дорогие Соня и Зигуш!

Вчера получила письмо Сони. Не могу не написать Вам сегодня, так как не знаю, как Вы, но считаю Вас, как и Дау, наиболее близкими мне людьми.

К сожалению, увы, в Комарово, несмотря на то, что все было хорошо и спокойно, мне стало хуже. Я ведь поехала сразу после того, что была на больничном две недели после гипертонического криза. Два дня тому назад звонила Елена Феликсовна (Килька), она сказала, что, оказывается Комарово и Зеленогорск противопоказаны гипертоникам. Спросите, пожалуйста, у Бориса Мироновича, так ли это и почему, мне просто интересно. Сейчас я снова на больничном. В Комарово в конце нашего пребывания у меня начались спазмы сосудов сетчатки, и я перестала видеть. Сейчас мне лучше, слава богу.

Теперь о Дау. До нашего отъезда он мне звонил (с этого началось). Потом спросил, приехал ли Женька, а он не уезжал. Потом мы бывали вместе (у Дау), я несмотря на больничный, и отдельно. Дау был очень дружелюбен и нежен с нами. После приезда я не была, т.к. заболела, Женя был 28-го. Дау был доволен. Консилиум разрешил Жене бывать вместе с Найдиным, о котором Вы писали, из-за того, что Женя будто бы действует на Дау возбуждающе: он потом плохо спит и т.д.

Конкордии не было ни 28-го, ни 29-го до 1 часа дня. Дау начал метаться, как это он забыл оштрафовать Женьку. Рано утром 29-го позвонил Коре и начал поносить, очевидно, Женю, та, видимо, Женю защищала, так как он кричал: «Перестань его защищать» и стал рваться звонить мне. Ему не разрешали, но Дау есть Дау, и он в 12 часов позвонил мне и сказал буквально: «Лелечка! Тебе очень нужен Женька?» Разговор был длинный – он хотел его послать к чертовой матери, но, если мне это неприятно, то он этого не сделает. Не трудно догадаться, что я сказала, и он сделал мне подарок, отказавшись от своей затеи (замысла). «За что ты так рассержен на Женю?» – «Он тратил Корины деньги» Я сказала, что тратил он главным образом свои, что стыдно ему, Дау – богатому человеку говорить о деньгах. В ответ получила: «Я об этом с тобой говорить не хочу».

На следующий день опять звонок: «Хочу подчеркнуть, как много я для тебя сделал, Женька, гадина» – «Но почему?» – «Издевался над Корой».

Кстати, Марина оказалась ужасной, спелась на 200% с Корой, целуется (только ли?) с Дау и плохо влияет на него – низменно. (Мнение не мое, а Найдина, не для распространения). Найдин после всего все-таки повел Женю 29-го вечером или 30-го утром, я уже забыла. Дау напустился на него, но Женя спросил: «С каких пор выслушивают только одну сторону?» – Дау рассмеялся. Через некоторое время опять: «Хорошо, что Кора съездила тебя по роже». Женя: «Во-первых, этого не было, а во-вторых, с каких пор ты стал сторонником физических методов воздействия?» – Дау опять рассмеялся. Женя и Найдин были три часа. Теперь Найдин хотел, чтоб его взяли домой. Он считает, что Дау стал ухудшаться: последние 3 недели лежит целыми днями, повернувшись к стене, ни чем и ни кем не интересуется. Считает, что ему так хорошо.

Кора сказала, что больна, и домой взять не может, она считает, что нужно отправить в Барвиху. Найдин категорически против Барвихи. Тогда Владимир Львович Найдин предложил, чтобы Дау остался в Академической больнице, с тем, чтобы вывозить его на час-полтора домой или в гости к нам, с целью стимулировать его.

Кора сначала согласилась, но потом позвонила профессору Снежневскому (очень крупному и хорошему нейрохирургу) и тот будто бы сказал, что этого делать нельзя. Конкордия два дня в истерике и орет на весь двор (мне это крайне полезно, как Вы понимаете). Звонила мне: «Кто распустил по институту сплетню, что я не хочу брать Дау домой? Я люблю Дау, но ему это вредно».

Сегодня как будто будет небольшой консилиум, который будет решать вопросы, поставленные Владимиром Львовичем Найдиным (кстати, он молодой, ему 29 лет). Он милейший человек. Женя его знакомил с И.Л., и он ему понравился.

Вот коротко наши дела. Чувствую себя без блеска, но очень хотела поделиться с Вами.

Целую Вас и Шурика. Приветы от Жени и Миши.

Леля

P.S. Просила позвонить Елену Феликсовну после посещения Дау, она вчера была, но мне не позвонила. Какое впечатление произвел на нее Дау?

Письмо Ирины

...PS Милая Соня, уже запечатав письмо, позвонила Зине, дай, думаю, узнаю для Вас посвежее новости. Оказывается вот уже 3 дня, как Дау «дома». Состоялось ряд постановлений, предупреждений, почти угроз, прежде чем Кора согласилась его забрать из больницы. Разумеется, прежде, чем взять его, она долго занималась тупыми и бессовестными вымогательствами – бесплатного ремонта, денег и т.п. И теперь Дау дома. Сказал: «У меня так болит, что мне безразлично, где я».

Живет наверху в своей темноватой комнате. Днем приходит санитарка из больницы. Ночью к нему, через каждые 15 минут встает сама Конкордия, которая спит в маленькой комнатушке рядом. Думается, что так долго не может продолжаться. Она, – я убеждена, постарается от него отделаться: запрятать на дачу или в инвалидный дом, или еще куда-нибудь. Не будет же она себя утруждать и изнурять! Зина говорит, что Дау стало в последние месяцы хуже – сгустилась депрессия, увеличилась раздражительность, усилились явления болезни Паркинсона: окаменелость лица, дрожание руки и т.п. Женю по-прежнему ругает вором, оживляется лишь при разговоре о деньгах. Н.Н. Меймана тоже не желает видеть.

И. на этом переписка обрывается…

Дау умер 1 апреля 1968 года.

Телеграмма

03.04.68

Дорогая Софья Давидовна в самое тяжелое время моей жизни мне помогал Лева тчк я никогда не забуду его доброты щедрости братства тчк обнимаю вас = Лидия Чуковская

Примечания 



[1] Сигизмунд Миронович Бродкрзон (Зигуш) – муж Софьи Давидовны

[2] Миша – Михаил Адольфович Стырикович - близкий друг Софьи Давидовны и Сигизмунда Мироновича ставший и близким другом Дау

[3] Оля – жена Миши Стыриковича

[4] Змей – прозвище физика Меймана

[5] Зина – Зинаида Ивановна Горобец, будущая вторая жена Е.М. Лифшица

[6] Борис Шпарберг – знакомый Дау по Ленинграду, часто помогавший ему в приобретении путевок.

[7] Борис, муж Ирины

 

От редакции. Жизни и творчеству Льва Давидовича Ландау посвящены многие материалы нашего портала. Отметим для удобства читателя некоторые из них:


Юрий Румер. ЛАНДАУ
http://berkovich-zametki.com/AStarina/Nomer7/Rumer1.htm


Геннадий Горелик. Подлинный Ландау. (по поводу рецензии М. Золотоносова на книгу Коры Ландау-Дробанцевой, МН, 2002, вып. 30)
http://berkovich-zametki.com/Nomer27/Gorelik1.htm


Элла Рындина. Кто же вы, Давид Львович Ландау?
http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer4/Ryndina1.htm


Борис Горобец. Круг Ландау (главы из книги)
http://berkovich-zametki.com/2006/Starina/Nomer6/Gorobec1.htm
и далее

Геннадий Горелик. Ландау + Лифшиц = ... Ландафшиц
http://berkovich-zametki.com/Nomer20/Gorelik1.htm


Игорь Ландау. Мой ответ "ландауведам"
http://berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer6/Landau1.htm


Геннадий Горелик. Тамм и Ландау, физики-теоретики в советской практике
http://berkovich-zametki.com/Nomer21/Gorelik1.htm


Геннадий Горелик. Треугольник мнений и фактов вокруг одного академического вопроса
http://berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer6/Gorelik1.htm


Элла Рындина. Из архива Софьи Ландау
http://berkovich-zametki.com/2008/Starina/Nomer4/Ryndina1.php


Катя Компанеец. Записки со второго этажа
http://berkovich-zametki.com/2008/Zametki/Nomer10/Kompaneec1.php


Борис Кушнер. Трансцендентность человеческой души
http://berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer5/Kushner1.htm


Геннадий Горелик. Квадратура круга Ландау (о книге Б. Горобца «Круг Ландау», М., 2006)
http://berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer3/Gorelik1.htm


Борис Зельдович. Замечательно интересная и содержательная книга
http://berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer3/Zeldovich1.htm

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 2517




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Starina/Nomer4/Ryndina1.php - to PDF file

Комментарии:

Марина
Н.Новгор, РФ - at 2019-03-02 12:05:44 EDT
На момент катастрофы Ландау было 54 года, его молодой любовнице -30. Разница -24 года. Не верится в бескорыстную любовь этой "тонко чувствующей" женщины. Она сама себя убедила, что любит Ландау, она искренне в это верила, но её
любовь возникла после посещения роскошной квартиры академика,где всё сияло и сверкало благодаря жене с её "старым, неуклюжим телом", с руками-клешнями, распухшими от ревматизма
Сама Ирина жила в коммуналке.
Кроме того, не успев стать женой академика, она очень активно считает деньги в кошельке его семьи,переживает даже из-за того, что Кора продала какой-то ковёр. По её мнению, старой жене академика было бы достаточно платить 25 % от его доходов. Понятно, кому должна достаться разница. Кстати, и семья сестры Ландау, тоже предлагала ему урезать % выплат жене, а так как Лев Давидович посылал им деньги, то это тоже не бескорыстно. Как говорят физики :"Зри в корень !"

Майя
- at 2014-06-18 17:05:24 EDT
Самый замечательный человек в вашей семье - ваша бабушка.
Меня только удивляет, как так получилось, что она не привила своему сыну Льву моральных норм цивилизованного человека.
Даже из того, что вы пишете о своём дяде, проскальзывает его не совсем приглядный моральный облик.
Один маленький факт, о котором вы упоминаете.
Ваши родители с вами возвращаются из эвакуации не в Ленинград, а в Москву.
Кора не пустила вас в особняк. Вы поселились в какой-то комнатушке.
Ваш дядя предпочёл не вмешиваться - так ему было спокойнее и удобнее.

Ирина Крайнева
Новосибирск, Россия - at 2013-01-21 12:15:27 EDT
Здравствуйте!
Прочитав воспоминания Эллы Рындиной, подумала просить ее посмотреть фото молодого Ландау, которое есть в архиве Ю.Б. Румера, с целю его аннотации. Но не нашла адреса. Если возможно, передайте, пожалуйста мой адрес cora@iis.nsk.su
Фото приблизительно 20-х гг.

Ирина Крайнева, кин, нс Института систем информатики СО РАН, Новосибирск
ученый секретарь проекта "Открытый архив СО РАН", в рамках которог готовится книга о Ю.Б. Румере.