©Альманах "Еврейская Старина"
Июль-август 2008 года

Марк Азов


Весенний царь Черноголовых

(пьеса в двух частях)

В основу пьесы положено подлинное событие, о чем свидетельствует клинописная табличка:

«Царь Эрраимитти посадил на престол Эллильбани, садовника, в образе подмены и возложил на его главу тиару царственности. Эрраимитти, заглотав во дворце своем горячей каши, умер, а Эллильбани не сошел с престола и был поставлен на царство».

Действующие лица

Эллильбани – садовник и царь

Нинэгалла жрица храма Инанны в Иссине

Нур-Син управитель делами государства, из галатуров (евнухов)

Уршага камнерез

Жрец

Ишага подруга Нинэгаллы

Нибаба

Урлама землепашцы

Ахума

Нин-Мама

Стражи, жрецы, жрицы, арфистки, плакальщицы

Время действия 39 веков назад: после гибели Ура и до возвышения Вавилона.

 

...Никто не может разрушить дом наш, кроме нас самих

 

Часть первая

1

Сцена представляет нижнюю ступень зиккурата, трехступенчатой пирамиды-храма. На фоне светлеющего неба громоздится каменное изваяние Инапны богини плодородия древних шумеров. Над головой изваяния загорается зеленый немигающий огонек планета Венера. В те времена она считалась звездой Инанны. Просыпается спавший у ног богини Эллильбани.

Эллильбани. (глядя в небо). Э-э, да ты уже проснулась, зеленая звезда рассвета. Пора нам побеседовать с твоей хозяйкой. (К статуе богини, молитвенно) О, Инанна светлая, богиня плодородия! Рыбы без тебя икры не мечут, птицы не вьют гнезда, звери, четвероногие твари, не покрывают друг друга в случке, люди, что множатся постоянно, не изливают семя в слиянии! (Доверительно.) Пока во всем городе не спим только мы с тобой, давай поговорим с глазу на глаз. Меня зовут Эллильбани. Я садовник, выращиваю финики и фиги в хозяйстве храма. За корзину фиников получаю финик, за корзину фиг фигу. Но много ли одному надо? Все, что имею, я приношу сегодня тебе в жертву. Угадай, что в этих трех сосудах? (Ставит к подножию изваяния три горшочка) В первом жена Эллильбани и его дети. (Вынимает из горшочка на ладонь несколько зерен.) Обменял на зерно и вот все, что осталось. Во втором дом Эллильбани. (Опрокидывает горшочек он пуст) Извини, день вчера был жаркий. Да и вряд ли ты пьешь пиво. Ну, а в третьем горшочке дверь от дома. За дверь столько муки отвалили, что я мигом стал знаменитым. Спроси теперь любую собаку в Иссине, что она ответит? «Эллильбани? Да это же городской сумасшедший, который дверь свою слопал». Не так уж много дерева в царствах Шумера и Аккада, чтобы дверьми набивать брюхо! Но, между нами говоря, неизвестно, кто из нас больше сумасшедший: я или эта собака? Тот, кто не съел дом и двери, спит, как сурок, до восхода солнца, и в глаза ему никогда не заглянет на рассвете утренняя звезда ласковой Инанны, богини плодородия, любви и распри. У меня только первый ребенок от любви родился, остальные все от ссоры. (Неожиданно.) Слушай, Инанна, у меня к тебе просьба: выходи замуж.

Смех... Эллильбани падает плашмя на землю, боясь взглянуть на богиню. Он уверен, что это она рассмеялась. Но лицо богини неподвижно.

(Осмелев, снова подает голос) Что я такое смешное сказал? Все выходят.

Снова смех, но на этот раз видно, кто смеется: это пришла Нипэгалла жрица храма Инанны в Иссине.

Нинэгалла. (смеясь). Уж не вздумал ли ты жениться на богине, сумасшедший?

Эллильбани. Я еще не настолько сумасшедший. (Нинэгалла расстилает циновку у подножия статуи, намереваясь, видимо, улечься спать.) Может, ты пойдешь, Нинэгалла, займешься своим делом?

Нинэгалла (проведя ребром ладони по горлу). Вот так уже назанималась... Днем отдаешься во имя храма, ночью отдаешься во имя храма. К утру, когда я уже всем надоела, могу, наконец, поспать в одиночку? (Укладывается) Все-таки, зачем тебе понадобилось, Эллильбани, выдавать богиню замуж?

Эллильбани. Это наше с ней дело.

Нинэгалла. Выдай лучше меня. Давно мечтаю о постоянной работе. А то как спать, так со мной, а как молиться, так на Инанну. В браке все гораздо проще: с кем спишь, на того и молишься. Да... кстати: она ведь замужем.

Эллильбани. Ну, мало ли мужей было у Инанны?

Нинэгалла. Она и сейчас замужем: состоит в священном браке с царем Иссина Эрраимитти. Забыл, что ли? Так он тебе может напомнить.

Эллильбани. Может. Может повелеть отрубить мне голову за эти речи. А вот может ли царь Эрраимитти сделать другого такого Эллильбани? Пусть без бороды, без шерсти на теле, маленького, с крошечным крючочком... Дальше я бы сам вырос, лишь бы сделал. Но он не может. Царь Иссина дряхлый старец, а царедворцы его кастраты! Бесплодьем своим обесплодили землю. В полях нет травы пожрали траву, нет в реках воды выпили воду. Вола из хлева не гонят пастись угнали погонщика рыть каналы, а каналы некому рыть угнали землекопа, суда строить, а судам негде плыть в каналы набрался песок: а жилища лисиц превратились каналы. Поля вокруг оскудели забросил мотыгу земледелец. Ушел от пастуха посох. В пыли влачат козлята бородки синие: не пощипать им травки. Орел схватил ягненка в загоне, ястреб воробья на заборе, топор порубил маслобойку, глупый в умники подался, чем ниже человек тем выше, без лжи не дойти до правды, отец волочит по песку лодку, сын его взрослый развалился в постели, а ветер из гипсовой пустыни, как печь, высушил землю, соль земли стала просто солью, соль выступила наружу. Все мы, слепленные из глины, вскоре вновь обратимся в глину, прах наш рассеется по равнине к хаосу возвратится хаос. (Богине) Послушай Инанна Эллильбани: миру старому нет спасенья, пора зачинать новый. Оставь прежнего господина: он довольно насладился жизнью. Позови нового героя, достойного светлого лона. Приготовь ему царское ложе, кипарисовое масло излей на землю, Заполни ароматом жилище. Впусти его, распахни одежды, не смущайся прими его дыхание, дай ему наслаждение дело женщин и понеси от него, Инанна, новый мир в плодоносном чреве!

Нинэгалла. Да ты и впрямь ненормальный! Каждый норовит выпросить у бога что-нибудь для себя или своих родственников, а Эллильбани для всего мира!.. Ступай, дурачок, не надоедай богине. Кто хочет чего-то добиться от Инанны, обращается к Нинэгалле. Я же здесь работаю. Захочешь сам жениться на Инанне могу и это устроить.

Эллильбани. Не шути такими вещами. (Уходит)

Нинэгалла (вслед). Да, ты прав: это страшные шутки, Эллильбани, страшные. Входит Нур-Син галатур, кастрат. Говорит женским голосом, но одет как мужчина, то есть как Эллильбани и Соглядатай в юбке. Правда, его юбка несравненно богаче и топорщится впереди колоколом.

Нур-Син Я слышал, здесь задумано злое дело: садовник храма Эллильбани заклинал богиню выйти замуж!

Нинэгалла. О Великий Посланец царя Эрраимитти, повелителя четырех сторон света, управитель делами государства! Эллильбани заклинал богиню выйти замуж ради весеннего обновления: урожаев, надоев, привесов.

Нур-Син (Соглядатаю). Я слышу дозволенные речи. Но позвольте вам напомнить: тот, кто женится на Инанне, становится великим лугалем новым царем Иссина, повелителем четырех сторон света. А со старым царем что же делать?

Нинэгалла. Садовник имел в виду обычай, к нам пришедший от далеких предков: ежегодно в весенний праздник, когда вновь рождается природа, старого царя приносят в жертву во искупление грехов всего царства.

Нур-Син. Значит, старого царя на алтаре прирезать, как козла, простите за сравненье?.. Но что делать, раз такой обычай: царь за всех нас отвечает головою. Так тебя я понял, жрица?

Нинэгалла. Но садовник не настолько сумасшедший! Что же, он совсем дурной не знает, как это у нас делается в царствах Шумера и Аккада? Накануне праздника обновленья подбирается человек подходящий то есть больше ни на что не годный, женят его на богине, чтобы все выглядело законно, возлагают на него тиару царства и сажают на престол «в образе подмены» так это и пишется на табличках царя четырех сторон света, чтобы на пятый день ликованья принести всенародно в жертву. Вот кто в роли козла отпущения этот праздничный царь, царь весенний!

Нур-Син. У блудницы и язык блудливый: как лисий хвост, следы заметает. Садовник говорил совсем другое, Старый царь, он сказал, бесплоден так же, как его царедворцы. Мир вообще никуда не годится его надо зачать сначала. Как это назвать, если не призывом к государственному перевороту?..

Нинэгалла. (падает на колени). Господин, пощадите Эллильбани! Он и так уже достаточно наказан: боги лишили его рассудка. Мало ли что наговорит сумасшедший?

Нур-Син Разговор становится интересным. Поговорим как жрец со жрицей. Садовник был твоим родственником?

Нинэгалла. У него нет никого на свете: ни детей, ни жены, ни родни, ни дома.

Нур-Син. Значит, он тебе что-то должен. Я похлопочу, чтобы долг казненного тебе возместили.

Нинэгалла в ответ только плачет.

(Задумывается) Чтобы женщина пожалела человека просто потому, что он двуногий?.. Все понятно: ты его любишь.

Нур-Син (резко). Меня тошнит от этого слова! Для любви у нас есть другая жрица Надитум, целомудренная дева, обреченная на безбрачье. Вот кому весной не спится, всю ночь обливается потом, вертясь, как птичка на ветке: воображает себе героя дикого быка с бородою из темно-синего камня. Ноги его подобны кедрам, срубленным в горах Ливана, сладострастьем пышет его туша, днем и ночью он буйствует плотью, вот-вот до нее доберется... Даже этой пересохшей деве вряд ли снится Эллильбани. Уж мне-то можете поверить: от таких, как он, дочерей не прячут, из-за них не дрожат по спальням ревнивые мужья Иссина.

Нур-Син. Вот за это ты его и любишь.

Нинэгалла. Хоть убейте я вас не понимаю.

Нур-Син. Зато мне тебя понять нетрудно. Между евнухом и блудницей разница, в общем, небольшая. Надо мной произвели эту операцию в детстве: отбили к любви охоту. А над тобой до сих пор производят: обкормили своей любовью. Вот мы с тобой и равнодушны: ты к ласкам мужским, я к женским. Нам не ласка нужна, подружка, а ласковое отношение. Эллильбани не такой, как другие, достаточно послушать его речи вот что тебя к нему привлекает. Кстати, и мне не безразличен твой Эллильбани. Мы с ним оба сильны не телом, а духом, который боги далеко не во всех людей вдохнули. (После паузы) Хочешь, я вам сделаю подарок? Роскошный подарок... к вашей свадьбе.

Нинэгалла. Вы не казните Эллильбани?

Нур-Син Кому нужны наши жизни? Речь идет об интересах государства. Праздник весны уже не за горами. Возможно, не только твой садовник мечтает о новом браке Инанны. Надо дать выход таким настроениям. В плотинах и то открывают заслонки, чтобы вода не смела преграды. Словом, ты сама уже догадалась, нам нужен царь весенний. Никчемный, бездомный, бессемейный, а лучше всего сумасшедший, чтобы по нему никто не плакал не портил людям праздник.

Пауза.

Нинэгалла. Да-а... уж вы-то сильны духом! Как у вас не лопнет брюхо, когда этот дух распирает?! Вот, значит, в чем ваш подарок: бросить беднягу Эллильбани под топор жреца в храме!

Нур-Син. Топор палача, по-твоему, мягче?.. Я дарю ему пять дней жизни. Жизни не какой-нибудь, а царской: на престоле, под золотой тиарой, в образе великого лугаля, царя четырех сторон света. Такое ли ему сулили, когда отрезали пуповину где-нибудь в хлеву на соломе?

Нинэгалла. Но вы же говорили это подарок к нашей свадьбе.

Нур-Син Я не беру своих слов обратно. Подменный царь сочетается с Инанной обрядом священного брака.

Нинэгалла. Да... но я же не Инанна.

Нур-Син Любовь замутняет разум. Кто женится на каменной бабе? Инанну замещает нин-дингир благородная царственная жрица.

Нинэгалла. Но ведь я же не нин-дингир. Вы же знаете, какая стерва исполняет у нас эту должность! (Бросается на колени.) Лучше убейте его сразу! Умоляю вас, не отравляйте последние дни его жизни!

Нур-Син. А ты, оказывается, ревнива. Дурочка, ты к себе ревнуешь, мы тебя назначим нин-дингир, пять дней и пять ночей будут ваши: ты их проведешь с Эллильбани.

Нинэгалла. Я?.. А как вы объясните ему столь неожиданное возвышенье лукур-каскалы наложницы дорожной? Я-то, дура, ему смехом обещала устроить свадьбу с богиней. Что ж выходит?

Нур-Син. Чепуха! Ну, подуется немножко. Пять дней велика беда? Потерпишь. Зато потом ты останешься вдовой не садовника, а царя. Доходит?

Нинэгалла падает и катается по земле, терзая свои волосы и одежду.

Нинэгалла. Оставьте меня на дороге: в пыли, в навозе, в колючках. Дайте мне остаться чистой!

Нур-Син. Нет, нет. Только ты и твой садовник. Так приятней для всего Иссина: брак по любви, а не по принуждению. (Обняв ее за плечи, ведет к выходу) Это надо не для нас, а для народа. Народ очень любит, поверь мне, когда его обманывают правдиво.

2

Вторая ступень зиккурата. Вторая ступень отличается от первой только величиной изваяния богини Инанны: оно здесь вдвое больше и богаче. По сцене в сопровождении процессии жрецов, жриц, арфисток проводят мужчину и женщину в масках быка и коровы. Жрецы и жрицы произносит нараспев заклинания:

О, ярый бык! Могучий муж, украшенный янтарными рогами!

О, белая буйволица с выменем тучным.

Да будет он ей небом и землей, а она ему женой лишь.

Зрелость тела он ей в дар принесет, а она ему золотую колесницу.

Да усадит он ее рядом с собой, избранницу верную, им возвышенную, ласковую, заботливую хозяйку дома. Пусть сидит подает советы...

Но чтоб речи ее были мгновенны.

О, Инанна светлая! Одари их дом изобильем: козы тройней пусть будут рожать, овцы двойней, а детей да будет бессчетно! Пусть плодят потомков своих и оплодотворяют землю.

Затем они совершают обряд оплодотворения земли: берут в рот камышовые трубочки и опускают их в жертвенные сосуды, стоящие на полу. Жрец снимает маску с лица Эллильбани и торжественно возлагает на его голову золотую тиару. Процессия удаляется. Жрец задерживается.

Жрец. Тиара царственности на голове безумца... Одно лишь утешение, что голову она переживет. (Уходит)

Эллильбани долго сидит, опустив голову в тиаре, наконец поднимает глаза и как бы «сталкивается взглядом» с богиней.

Эллильбани. (богине). Ты за что меня погубила, Инанна? Что я тебе такое сделал? Высказал, что накопилось в сердце! Так ведь это лишь слова, а слово ветер. Нет, не ветер, а всего лишь выдох: не пригнет камыш, не сдвинет лодку и в канале воду не наморщит. Ну скажи, ну мог ли я подумать, что и слово становится судьбой? Ну, сказал: «Инанна, выйди замуж!» Ты взяла за меня и вышла. Будто я и вправду сумасшедший: мог желать себе такое счастье! Разве бедняку оно доступно: за пять дней и свадьба, и поминки?! И вообще: я смертный, ты богиня. Я бы в назидание потомкам написал на глиняных табличках: «Смертный, не связывайся с богами они тебе напомнят, что ты смертный». Жаль лишь, что писать я не умею. Но не слеп же и не глух. Я с детства слышал, как жрецы рассказывают в храмах обо всех твоих мужьях, Инанна. Среди них и цари, и козопасы. Ты не слишком-то разборчивая баба. У тебя уже был один садовник, он носил тебе фиников грозди, но не захотел он на тебе жениться. Ты его в паука превратила, поселила среди тяжкой работы: днем и ночью плетет он сети и сам из них вылезти не может... Так вот, он отделался счастливо: паук как-никак существо живое...

Входит жрец. За ним жрицы вносят корзины, блюда, кувшины и горшки.

Это мне?

Жрец. А то кому же? Ты же царь теперь так вот тебе остатки с царского стола. Настоящий царь пирует, пока ты потеешь на престоле. Отдохнуть ему не помешает, хоть пять дней.

Эллильбани. Уже четыре. Вы день жизни у меня отняли на обряды, танцы, песнопенья... (Заглядывает в горшки) Что тут?.. Э-э-э... А я-то думал, хоть поем по-царски перед смертью. Настоящий царь Эрраимитти тот небось козленка уплетает.

Жрец. Царь питается одной лишь кашей. У царя недуг желудка. Понял?

Жрец и жрицы уходят,

Эллильбани. (богине). Сделала меня царем. Спасибо. До сих пор желудок был в порядке. (Придвигает горшки и корзины к женщине в коровьей маске.) Ешь, а то ты отощала... Жердь ты, а не царственная жрица! Только голова, как у коровы, остальное от козы голодной. (Богине) Как же ты с небес не замечала, что мне по сердцу совсем другая? (Оглядывается на женщину в коровьей маске) Мы здесь не одни, а то назвал бы имя... Нет, пусть та, другая, не узнает, как любил ее бедняга Эллильбани. Меньше знаешь меньше плачешь. Правда?

Женщина снимает маску это Нинэгалла.

Нинэгалла. Мне хоть скажешь?

Эллильбани. Ты?.. Не ожидал тебя увидеть хоть разок еще... перед смертью. Думал, придется коротать последние денечки с совсем чужой бабой... со жрицей нин-дингир.

Нинэгалла. Ты даже не заметил, на ком тебя женили. Теперь я нин-дингир.

Пауза

Эллильбани. Да-а... час от часу не легче. (Инанне) Прости, я был несправедлив к тебе, Инанна: ты превратила садовника в паука совершенно бескорыстно, от одной лишь злости. А эта мастерица садовника устроила царем, чтобы получить наследство. (Нинэгалле) Ну что ж, ты своего добилась: я завещаю тебе свои проклятья, блудница придорожная: пусть никогда у тебя не будет дома, перекрестки дорог тебе будут жилищем, тень стены обиталищем будет, будут брать у тебя наслажденье у порогов.

Нинэгалла. Все это уже было, Эллильбани.

Эллильбани. Отдыха пусть твои ноги не знают, пусть бьют по щекам калека и пьяный, пусть горшечник шныряет вдогонку глину, пусть бранит тебя жена чужого мужа.

Нинэгалла. Было... И это было...

Эллильбани. Пусть пьяный заблюет твое платье в праздник, пусть он отберет твои красивые бусы!

Нинэгалла. Со мной все было, Эллильбани.

Эллильбани. Пусть ты не полюбишь нагулянной дочки, не поведешь ее на посиделки девичьи!..

Пауза.

Нинэгалла. Она умерла, Эллильбани.

Эллильбани (падает на колени и целует ее ноги). Не сердись, прости меня, сестричка!.. Это все не от злобы, а от страха. Когда смотришь в глаза своей смерти, разве думаешь о чьей-то жизни? Я раньше о тебе совсем иначе думал. Все задавал себе вопросы: кто ты? Блудница непорочная? А может, дева блудная? Намешано в тебе так много всякой дряни, как в черном иле, из которого растут белейшие из белых лилий! (Богине.) Эй, ты! Скажи там богам вашим: что им надо от слабой женщины?! Пусть возьмут любого мужчину из тех, кто жил до нас и после нас жить будет, и наделят его ее судьбою: пусть, как ее, в пыли, в грязи валяют, плюют в лицо, ногами топчут... Вот тогда и поглядим, Инанна, на какую он окажется способен подлость!

(В зал)

А вам я не судья... Лишь два судьи на свете, и те несправедливы: жизнь и смерть. Жизнь всех оправдывает, даже виноватых, смерть всех казнит, и невиновных тоже...

(Нинэгалла плачет)

Не плачь. Вот видишь, я не плачу. Я даже рад. И умереть не жалко так я теперь спокоен за тебя: строитель дом тебе построит, плотник сколотит дверь из кипариса, богач полюбит и развяжет пояс стеклянными блестками тебя осыплет, кованые серьги тебе подарит... Ради тебя он, может быть, покинет мать семерых детей, супругу!

Нинэгалла. Я люблю... тебя, Эллильбани!..

Эллильбани. (после паузы). Что же ты опоздала, голубка?

Нинэгалла. Ты сам сказал, что полюбил другую.

Эллильбани. Другая это ты... Но я-то думал: ты так, бедняжка, занята любовью, что тебе не до любви.

Нинэгалла. Ну, а раньше? Когда я была девушкой-чистюлей, когда мне мама заплетала косы?..

Эллильбани. У меня тогда были жена и дети. Я ими дорожил.

Нинэгалла. Да так, что всех распродал.

Эллильбани. Для их же пользы: младшую дочь я выдал замуж получил от жениха хороший выкуп и весь отдал сыну, чтобы он выкупил себе невесту. Старшую дочь никто не брал: женихи не находились. Решил пристроить ее в жрицы энтум, принимающие обет безбрачия. Но за это тоже надо внести плату... Взял взаймы у жреца одного, ты его не знаешь: он живет не в Иссине, а в Эламе. А в залог ему жену оставил. Жена оказалась жрецу по вкусу, он стал насчитывать на долг проценты, проценты росли вместе с их любовью. Пришлось продать и дом, и двери, чтоб как-нибудь расплатиться с долгом... Собрал зерна, кунжутного масла, пива все это погрузил на осла, приехал в Элам к жрецу за своей женою... И вижу - жена моя за это время нарожала жрецу детишек кучу. Тут же бегают возле дома... Ну не ломать же чужое счастье... Вздохнули мы с ослом и вернулись.

Молчание.

Нинэгалла. Да-а... Если бы ты не был таким вот... ненормальным, я не могла бы полюбить тебя. (Обнимает его) Не стоит огорчаться, мой ягненок: еще мы не проспали наши годы.

Эллильбани. Три дня осталось.

Нинэгалла. Пять!

Эллильбани. Но день прихода и день ухода - разве это дни?

Нинэгалла. Три дня любви огромное богатство. Иным и трех часов не достается за всю жизнь.

Эллильбани. Тем более обидно: всего три дня.

Нинэгалла. Ты позабыл про ночи! (Снимает с себя покрывало и завязывает им глаза богине) Ослепни! Нинэгалле стыдно!.. Впервые, может быть... Любовь должна быть тайной, недоступной для недостойных, непостижимой, как душа травы... Кто пожелает ее купить, тот купит глиняную куклу подобие любви, а не любовь. Кто выпросит, как нищий на дороге, тот и получит нищенские крохи. Кто силою возьмет получит слезы, кто в сети заманит тот поймает ветер... Пусть говорят потом: на свете нет любви! (К Эллильбаии) Скажи мне, отчего она бывает: от одиночества, от скуки, от тоски, от длинной ночи, от весны, от страсти, от чьей-то слабости и чьей-то силы?.. Я о любви не знаю ничего.

Эллильбани. А я лишь что она гостит недолго: к одним любовь приходит и уходит, с другими она на ночь остается, а большинство обходит стороной. Но мы с тобой, голубка Нинэгалла, везучие: любовь нас не покинет до самой смерти одного из нас.

(Задувает светильники. Сцена погружается в темноту)

3

Постепенно рассветает. На сцене только Эллильбани, он спит. Входят жрец со жрицами. Они убирают пустую посуду, вносят новые горшки, кувшины и корзины с едой.

Эллильбани (просыпаясь). Эй, Нинэгалла! Ты что, спишь? Вставай! (Заглядывает в горшки) Посмотрим, что там цари едят.

Жрец. Царь Эрраимитти ест только кашу, у него недуг желудка я говорил тебе четыре дня назад.

Эллильбани. Сколько? Выходит, что сегодня пятый день... (Жрец, не отвечая, уходит) Нинэгалла!.. (Оглядывается Нинэгаллы нет. Сидит, молча опустив голову)

Входит Нинэгалла. На ней ослепительный праздничный наряд.

Ты где была?

Нинэгалла. Пошла принарядиться. Я царственная жрица, ты же знаешь.

Эллильбани. Да, теперь уж точно знаю. Наконец узнал. Ты дверь, которая не держит ветра в стужу! Дом, обвалившийся на голову владельца! Сандалия, жмущая ногу господина!.. Ты знаешь, что сегодня пятый день? (Нинэгалла, молча, наклоняет голову) Неплохо ты будешь выглядеть на моих похоронах. Все модницы Иссина так и ахнут! Ожерелье лазурное обнимает шею, золотые запястья обвивают руки, притиранием "Приди, приди" подведены глаза, прикрыты груди сеткой: "Ко мне, мужчина, ко мне".

Нинэгалла. Я хотела тебе понравиться в загробном мире.

Эллильбани (начинает догадываться). Ты что?..

Нинэгалла. Да. Я решила умереть. Так делали еще совсем недавно: укладывали рядом с господином раба, осла, любимую жену.

Эллильбани (поднимая руки к небу). Будь проклят ты, бог солнца, который сделал этот день последним! Я только начинаю ее любить! (Нинэгалле) Я не возьму тебя там темнота пустая, и в ней блуждают души, не встречаясь.

Нинэгалла. А здесь? Что остается здесь?

Эллильбани. Свет!..

Нинэгалла. Ты мой свет.

Эллильбани Воздух!

Нинэгалла. Я тобой дышу.

Эллильбани. Но если там лишь темнота пустая там ни тебя не будет, ни меня!

Нинэгалла. Зато нас тут запомнят! Здесь, в Иссине! Когда за погребальной колесницей, звеня запястьями, в лазурном ожерелье пройдет через весь город Нинэгалла и, раздавая взгляды, как подарки, смеясь, сойдет в могилу за любимым, от злости все полопаются жены, от зависти подохнут их мужья!

Входит жрец со жрицами.

Жрец (заглядывая в горшки, жрицам). Не ест. Разъелся на царской пище ожирел телец. (Подает знак жрицы уносят пищу. Жрец достает из-за статуи мотыгу из позеленевшей старой бронзы с коротким деревянным черенком, протирает от пыли)

Эллильбани. Это... оно?

Жрец. Жертвенный топор. А что?

Эллильбани. Но это же мотыга. Орудье земледельца.

Жрец. Ну и что? Тут важно не орудие, а вера: не что в руках, а что здесь... в голове. У всех предметов двойственная сущность: мотыга разрыхляет землю для возрожденья жизни, и наоборот... Да ты не слушаешь и вряд ли что поймешь.

Эллильбани. Нет, почему? Я все отлично понял: "наоборот" это когда мотыга в моих руках зато в твоей башке! (Борется со жрецом, пытаясь отнять у него мотыгу)

Нинэгалла. Не надо, Эллильбани! Поздно! Они пришли...

Входят воины с копьями и мечами, жрецы, жрицы, арфистки и господин Нур-Син.

Нур-Син (торжественно). Царь множеств Эрраимитти, ярый буйвол, бодающий врагов, дракон, сметающий все поселенья и пощадивший населенье двух городов в долине Евфрата, смиренный строитель, благоразумный правитель западня для непокорных, мудрый вождь, правильно руководящий народами четырех сторон света, умер во время праздничного пира, заглотав горячей каши.

Все рыдают, раздирая на себе одежды.

Но боги милосердны: на престоле остался царь, муж, избранный богиней, Эллильбани!.. Тиара царства на надежной голове. (Падает ниц)

За ним все остальные простираются у ног Эллильбани.

4

Третья ступень зиккурата. Здесь изваяние Инанны еще больше громада, заслоняющая небо. На возвышении у ног богини сидит Эллильбани в тиаре, перед ним склонившийся в почтительном поклоне Hyp-Сии. В отдалении, у подножья каменного столба с закругленной верхушкой – Уршага-камнерез с резцом и молотком

Нур-Син. Дозвольте вас спросить, мой повелитель: с чего начнем? Мы тут же все запишем для потомков. (Уршага изготавливается высекать на камне)

Эллильбани (снимая тиару). Нельзя ли эту шапку кому-нибудь другому передать?..

Нур-Син. Опомнитесь! И так уж ходят слухи, что на престол посажен ненормальный.

Эллильбани. Ну что вы! Просто мама мне не велела быть царем. Она совсем другое говорила: "Трудись, сынок, и насыщай желудок. Будь всем доволен не брани погоду. Светлы пусть будут твои одежды, волосы чисты, омыто тело. Гляди, как дитя твою руку держит, своими объятиями радуй подругу только в этом дело человека".

Нур-Син. Но кто-то должен быть царем.

Эллильбани. Не знаю... Ну, хотите носите сами! (Надевает тиару на голову Нур-Сину) Вам она к лицу и сшита как по вашему заказу. Признайтесь честно, примеряли?

Нур-Син. Что вы?! (Поспешно снимает тиару)

Эллильбани. Правда!.. Вы управитель вы и управляйте, а кто я? Всего-навсего садовник.

Нур-Син. Саргон Великий, царь Аккада садовник в прошлом, как и вы. А Утухенгаль, царь Урука вялильщик рыбы. В Кише правила царица Ку-Баба, из смотрительниц питейных заведений,

Эллильбани. Отец мой был садовник, дед и прадед тоже, но все равно деревья то болеют, то сохнут, то их гусеница ест... А представляю, как у той питейной бабы, которая вдруг сделалась царицей... Наверно, пропили все царство. При Эрраимитти, который умер от обжорства, все проели... Нет уж, лучше я сам по-доброму сниму вот эту шапку, чем ждать, пока придут и снимут... вместе с головой.

Нур-Син. А что вы говорили шесть дней тому назад , когда богиню заклинали выйти замуж, вы о стране заботились, о мире теперь же вспомнили о вашей голове.

Эллильбани. (растерянно). Но я... Что я могу?..

Нур-Син. И царь Эрраимитти не мог. А вы его назвали бесплодным.

Согласитесь, мы любим повторять: "Вот кабы я бы да был царем, так я бы…"

Эллильбани. А что делать?..

Нур-Син. Так бы и спросил: "Что делать и с чего начать" Вопросы эти не так неразрешимы для царей, как может показаться. Ничего не делать и не начинать... без Управителя Делами Государства!

Эллильбани. Вот теперь понятно! Делами вы уже науправляли, решили управлять царем.

Нур-Син. Как вам угодно, вы наш повелитель.

(Пятясь, уходит)

Эллильбани. Обиделся. ( Уршаге) Тебя как звать?

Уршага. Уршага, сын Лушеги-камнереза.

Эллильбани .Скажи, Уршага, почему он сам не стал царем, твой господин Нур-Син?

Уршага. Царей в Иссине избирают. Вы не знали?

Эллильбани. Не знал, что это называется избрать.

Уршага. И, тем не менее: в собрании народном провозгласили вас.

Эллильбани. Но у Нур-Сина есть повсюду глотки .

Уршага. Глотки сипнут, когда их перехватывает страх. Сторонникам Нур-Сина нужен кто-то, кто сможет защищать их... от Нур-Сина. Послушали б, как говорили люди: "Лучше любая неизвестность, чем Нур-Син". Ведь он из холощеных галатуров мальчишек, предназначенных для пенья под сводом храма женским голоском. Лишая мужества, их наделяют злобой. Они безжалостны и к женщинам, и к детям ведь нет у них ни женщин, ни детей. Когда из них артистов не выходит, из них зато выходят царедворцы, чиновники.... Ну, сами посудите : какие могут быть у евнуха заботы, кроме забот о службе? Какие ему доступны наслаждения, кроме наслаждения властью?

Эллильбани (задумывается)Ты не дурак, Уршага. Да только зря долбишь бездушный камень.

Уршага. Это не просто камень, это стела. После вашей смерти на ней запишут все ваши деянья, победы, милосердные поступки, мудрые решения, изреченья...

Эллильбани. Камень редкость в долинах Тигра и Евфрата. Так зачем же его на всякое вранье переводить? К чему мне после смерти такой здоровый гладкий камень?.. Пусть управляет государством.

Уршага. Но камень не человек.

Эллильбани. А человек не камень. Он даже мягче и податливее глины. Нет, Уршага, над царями должна вот эта стела возвышаться. Ну, влезай повыше и долби поглубже клинья. (Уршага со своими инструментами взбирается на лесенку) Я, Эллильбани, царь Иссины, на этой стеле записал законы!

Уршага. Не "записал", а "начертал".

Эллильбани. Их начертали без нас с тобой. И не на стеле... Мне, например, на этом месте (показывает ниже спины) в детстве садовый сторож начертал прутом два слова: "Не кради!.." Хоть был неграмотный... Но я тотчас же понял, что такое закон. Осталось только записать. (Уршага долго стучит молотком, высекая клинописные знаки) Ну! Что-то долго ты долбишь простую фразу!

Уршага (продолжая стучать). Сейчас, сейчас... (Читает написанное.) "Я, Эллильбани, ярый буйвол, бодающий врагов, дракон, сметающий все поселенья сокрушивший царства..."

Эллильбани. ...глупец, доверивший глупцу другому словами глупыми бездарно портить камень!

Уршага. Могу стесать... Но, должен вам заметить, без титула нас могут не понять.

Эллильбани. Ладно, будет вам и титул. Пиши: «Я, Эллильбани, скот рабочий, вол подъяремный и осёл слепой, на собственной плетьми избитой шкуре испытавший злосчастную судьбу народа своего, спешу, пока мое не закатилось солнце, вернуть вам, люди, ваши же законы, которые, как воду питьевую, вы процедили сквозь песок веков».

Уршага. Вот это верно! В старину и без суда и без царя решали: поймают вора руку чик!.. Так и запишем. (Приставляет к камню резец, заносит молоток.) «Вору руки...»

Эллильбани. Нашел с чего начать. Неужто вор достоин венчать вершину стелы?

Уршага. Тоже верно. Уж если кто достоин-то убийца! (Вновь приставляет резец, заносит молоток.) "Убийце голову..."

Эллильбани. Убийца подождет.

Уршага. А кто же?.. Кто у нас опаснее убийцы?.. Прелюбодей! А что? Пока мы здесь законы сочиняем, он там с моей женой... (Хватает резец и молоток.) "Прелюбодею..."

Эллильбани. Что?.. Ну-ну, Уршага. Не терпится тебе хоть что-нибудь отрезать кому-нибудь. Возьми свой молоток и вбей себе в башку: закон всего лишь навсего защита для беззащитного.

Уршага. А я что говорю? Защита от убийцы, вора...

Эллильбани. От судьи.

Пауза.

Уршага. Судьи?..

Эллильбани. Судья неправосудный вот кто первый преступник! Понял?.. Вот с кого начнем! Пиши: "Отныне судьи отвечают за приговор неправый над невинным своей спиной что присудил, то сам получишь! Коли штраф так штраф, а если плети плети...". Уж тут, как говорится, "зуб за зуб".

Уршага. Ну, это скорей относится к врачам. Зуб загубил пусть сам лишится зуба, глаз глаза...

Эллильбани. Слишком круто.

Уршага. Зато надежно. Сразу станет видно, какой он врач и по каким болезням: глазник без глаза, а ушник без уха. Без рук, без ног наверняка хирург.

Эллильбани. И будет тут у нас страна безруких (Задумывается) Нет, дело не в преступниках.

Уршага. А в ком же?

Эллильбани. В сыщиках. Пиши, приятель: "Если стражник по нерадивости не сыщет вора, из своего имущества он должен пропажу возместить".

Уршага. Как?

Эллильбани. За вола пропавшего вола отдаст владельцу, за осла осла...

Уршага. А за жену?

Эллильбани. Жену.

Уршага. О женах, кстати. Вот бы укоротить им языки!

Эллильбани. Да что с тобой, Уршага? То ты мухи не обидишь, а как законы издавать так зверь в тебе проснулся!

Уршага. Вы бы знали мою жену! Мне стоит днем лишь подмигнуть соседке – как сразу ночью: "Отодвинься! Не прикасайся!.." Ваша царица Нинэгалла небось не отказала вам ни разу.

Эллильбани. Но я и не подмигивал соседке... при ней, во всяком случае. (Задумывается.) Давай-ка запишем так: "Когда жена сказала человеку: "Отодвинься..."

Уршага. "Не прикасайся!.."

Эллильбани. И "Не прикасайся", но она блюла себя, не унижала мужа, дом не разоряла, а муж гулял и унижал ее, то эта женщина имеет право, забрав приданое, вернуться в дом отца". Ты что не пишешь?

Уршага. Я пишу,

Эллильбани. Врешь, милый. Ты пишешь, да не то, а что-то вроде. В законе же все буквы на счету. Законы пишутся для всех и даже тех, кто сам их пишет. Понял?

Уршага (хмуро). Понял. А говорили не умеете читать.

Эллильбани. Я по глазам читаю. А теперь пиши. Да пробивай поглубже. Это будет закон законов, самый главный наш закон. "Земля за серебро не продается и не меняется на жизненные блага она принадлежит всем тем, кто ею кормится: слонам и антилопам, куланам, зайцам, львам и козерогам, червям, тарантулам, полевкам, землеройкам... И земледельцам тем, кто кормит землю и жажду утоляет ей водой. Кто сеет семя пожинает всходы! Только сыну закон наш разрешает передать наследственное поле земледельца, поскольку сын плод семени его!"

Уршага (восторженно) Никто еще не написал такое ни на одном столбе!

Эллильбани. И никто не умирал от той болезни, которой не болел никто.

Часть вторая

5

Та же третья ступень зиккурата: статуя Инанны, стела законов,,. Но совсем другой свет, яркий и чистый весенний. Некоторое время на сцене нет никого, лотом входит Нинэгалла. Она беременна. Кладет к подножию Инанны ворох полевых трав, пересыпанных цветами.

Нинэгалла. Сегодня я пришла к тебе, Инанна, с букетом первых трав весенних. Год за тебя несу я службу земной богини любви и плодородия. Как преуспела в любви теперь об этом знает лишь один человек. А плодородье вот. (Указывает на свой живот) Уже не скроешь.

(Входит молодая женщина, низко кланяется Нинэгалле)

Ты? Ишага?.. Здравствуй же, подруга! Век уже с тобою не виделась.

Ишага. С тех пор, как повыскакивали замуж. У тебя вот царство, у меня семья.

Нинэгалла. Растет небось семейка?

Ишага. Как ответить? Твоя (смотрит на живот Нинэгаллы) растет, а вот меня муж вздумал бросить. Хочет взять другую.

Нинэгалла. Не любит, значит.

Ишага. Как это не любит? Ты что, меня не знаешь, Нинэгалла? Попробуй-ка найди мужчину в мире от моря южного, куда впадают реки, до гор Армении, покрытых снегом, который бы не полюбил меня.

Нинэгалла. Так в чем же дело?

Ишага. Он желает сына. А я, хоть лопни, не могу родить не только ребенка даже лягушонка. Вот эта стерва... (Указывает на Инанну и тут же падает перед ней на колени.) О, прости, богиня!.. От зависти заколдовала лоно: туда впускает, а оттуда никого.

Нинэгалла. Бедняжка. (Обнимает Ишагу. Та плачет. Плачут вместе) Не плачь, подружка, мы тебе поможем. (Подходит к стеле с законами.) Эллильбани такой дотошный все предусмотрел. Ну вот, конечно, закон на нашей стороне! (Читает) "Жена бесплодная сама приводит человеку рабыню, и рожденный рабыней сын становится наследником законным человека, если отец при жизни говорит "мой сын". (Снимает с себя браслет и протягивает Ишаге.) Вот серебро купи ему рабыню, какую выберешь сама, по собственному вкусу. Пусть народит хоть десять сыновей.

Ишага. Нет! Ни за что!

Нинэгалла. Так, значит, ты не хочешь делить наследство, если он умрет?

Ишага. Да что ты? Да какое там наследство?! Пусть все берут при жизни... лишь бы жил!

Нинэгалла. А! Значит, ты боишься, что сравняется она с тобою в его сердце?

Ишага. Не в сердце, а на кухне! Посмеется: бесплодной нерожахой назовет, травою сорною, чье вырвано соцветье, чтобы не смела заражать поля!

Нинэгалла. Да-а... Ты права: пожалуй, скажет... Погоди-ка! (Снова подходит к стеле.) Закон и тут на нашей стороне. (Читает) "Если наложница наносит оскорбленья жене законной, то законная жена берет один "ка" соли и натирает оскорбительнице рот". (Ишаге.) Чтоб помнила, что ты дала ей мужа! Оторвала от собственной груди!

Ишага. А ты бы уступила место, нагретое под боком у супруга, за то лишь, чтоб потом насыпать соли, извини, на хвост?

Нинэгалла. Еще чего!.. На ложе Эллильбани и так уж трое.

Ишага. Трое?!

Нинэгалла. Да, жена, рабыня и царица короче, женщина! Еще короче я!..

Ишага. Так попроси царя, чтоб моему козлу он запретил и думать о другой. С одной едва справляется. Ишь, мало ему такой жены, как я! На весь Иссин хватало.

(Входит Эллильбани.)

Ой, царь! Я ухожу. Прощай. (Быстро целует Нинэгаллу) Замолви за меня словечко.

(Поспешно уходит)

Эллильбани (глядя на травы у ног богини). Я вижу, ты гуляла, Нинэгалла. .

Нинэгалла. Мне врач прогулки прописал.

Эллильбани (смотрит на ее живот). Ну как он там, не плачет?

Нинэгалла. Брыкается, как молодой осленок. (Он обнимает се, некоторое время сидят обнявшись) Ко мне подруга приходила, представляешь, никак не может забеременеть, бедняжка, и слезно просит, чтобы царь помог.

Эллильбани (смеясь). Ну... пусть приходит.

Нинэгалла. Ишь какой ты быстрый! (Замахивается) Не посмотрю, что царь!.. Ей от тебя совсем другая помощь нужна: муж хочет взять рабыню вот она и просит, чтоб царь вмешался... ну... и запретил.

Эллильбани (сердито). Так каждый станет просить царя, чтоб нарушал закон!

Нинэгалла. Не «каждый», а моя подруга.

Эллильбани. А за ней подруга той подруги! А за ними подругиной подруги друг!.. Нет, милая, законы Эллильбани никто не обойдет: ни ты, ни я, ни даже... (Кладет руку на ее живот) ...эта рыбка, что плавает под сердцем Нинэгаллы.

Входит Уршага.

Уршага. У входа странная толпа, мой повелитель. С начала мира никто такой не видел: люди стоят не кучей, а "змеей"; друг другу дышат в спину. Змея людская через весь город вьется...

Эллильбани. Чего они хотят?

Соглядатай. Справедливости.

Эллильбани. Опять? А для чего законы?!

Соглядатай. И они так говорят: мол, для чего законы, если все равно нет справедливости?

Эллильбани. Как по болоту ходишь: ногу вытащил, другая погрязла... (Соглядатаю) Что стоишь? Впускай! (Нияэгалле) А ты иди, голубка, эти сцены не для беременных. (Обняв за плечи, выпроваживает ее)

Входит Нибаба, пожилой, тучный, богато одетый господин с корзиной подарков. За ним двое бедно одетых мужчин Урлама и Ахума и женщина Нин-

Мама.

Нибаба. Дозволь, божественный наш повелитель, подарками умягчить твое сердце!

Эллильбани. Не сердце судит, а законы. (Указывает на стелу с законами)

Нибаба (подумав, ставит свои подарки к подножию стелы). Меня зовут Нибаба, повелитель. Я при живых родителях сиротка. Ни крошки хлеба не дают и ни кувшина пива от голода и жажды помирай.

Эллильбани (смотрит на остальных). А это кто? Свидетели?

Нибаба. Отцы.

Эллильбани. Как? Оба?..

Нибаба. Да. Урлама и Ахума. А с ними мать: Нин-Мама.

Эллильбани (женщине). Ну хоть ты, надеюсь, знаешь, кто отец ребенка?

Нин-Мама. Оба, повелитель, и еще сто человек... А может, двести.

Нибаба. Вот видишь! Друг на друга валят! Из дома в дом меня камнями гонят.

Эллильбани. Заткнись, почтенный. Дай сказать царю. Во-первых, эти... отцы... тебе годятся в сыновья. Мать тоже, видно, сперва тобою разродилась, уж потом сама, бедняжка, родилась. Во-вторых, скажи на милость, кто кого не кормит? У сиротки брюхо вот-вот от пива да от масла лопнет, отцов же скоро ветер унесет.

Нибаба. Великий царь, ют документ судебный! (Читает по глиняной табличке) "Нибабу по имени Урлама и Ахума и двести человек еще и сорок женщин вдов тех солдат, что на войне погибли, назвали сыном".

Эллильбани. Вот ты, значит, кто. Ты сын народа десятка деревень, не меньше.

Урлама. А иначе продать поля мы не имели права.

Ахума. Только сыну передавать вы разрешили поле... А сын-то на войне погиб.

Нин-Мама. Он нам и объяснил, как обойти закон.

Ахума. Он сам судьей был раньше, при Hyp-Сине, носил печать большую...

Эллильбани. Вот как обернулось. (Нибабе) И ты скупал у бедняков поля! А кто же их засеет, ты подумал?

Урлама. Он нам же их в аренду передал.

Ахума. И забирал две трети урожая.

Нин-Мама. Пока Аддад бог вод небесных в гневе посевы наши ливнем побил.

Урлама. Вода снесла слой ила плодородный остались только камни на полях

Ахума. Вот и пришлось отвесить ему камней.

Эллильбани. А мне какое дело? Ваш сын вот вы его хоть с кашей ешьте! При чём здесь царь? Идите-ка домой.

Пришедшие уходят.

(Вслед) А той толпе, что у дверей змеится, скажите, чтоб напрасно не стояли. Справедливости не будет до тех пор, пока народ усыновляет толстомордых сирот, которые не пашут и не сеют, зато умеют обходить закон!

(Статуе Инанны)

Ты видела, какой урод родился от брака священного Инанны с Эллильбани? Где обещанное плодородье? Все пожрали личинки будущих Нур-Синов! Говорил же: садовник не может быть царем". Но позабыл при этом, что царь не может быть садовником. Что Эллильбани посадил в своем саду?

(Подходит к стеле)

Столб каменный так и остался камнем - древо законов не принесло плодов!

(Инанне)

Выходит, ты бесплодна, богиня плодородия. Я мужчина... вполне: у Нинэгаллы вот какое чрево. Почему же ты, небесная моя супруга, не родишь?.. Молчишь... Да разродись хотя бы словом. Подскажи, что твой супруг священный должен сделать? Какой ты жаждешь жертвы?! Прикажи! Чем напоить вот этот мертвый камень (пытается согреть ладонями стелу), чтоб потеплел и ожил, и расцвел, как дерево?!

Уходит. Возвращается Нинегалла.

Нинэгалла (перебирая травы, которые подложила у подножья богини)). А травы уже увяли. Так быстро. (Встряхивает букет, прислушивается к едва различимому шуршанию травы.) В них ломкость поселилась и колючесть, кузнечиков настырность и брюзжанье сердитых ос... и горечь осени

(К богине)

Прошла весна, что ты мне подарила. Другой не будет, может быть. Бог солнца твой приятель опаляет концы моих волос, как бабочкины крылья... Заступись, хозяйка, за свою служанку! Покуда ты, богиня любви и плодородия, отдыхала в камне в прохладе храмов, я влачила твое ярмо с четырнадцати лет. Не обделила никого и все задаром, не то что мужняя жена. Такой любви не так уж много в мире она божественна, тебе ль не знать об этом? Что хочешь, отними: наряды, камни... царство... Но не мужа! Ведь без него и ты бессильна сделать, что я прошу. А я прошу так мало для царицы, да почти что ничего: всего лишь долю женщины. А там уж мы вдвоем с возлюбленным, отцом и господином, пройдем по летним травам луговым в здоровье плоти и в веселье сердца к рожденью человека. Вот и все.

Входит Жрец, жрецы, жрицы.

Жрец (осуждающе). Обряд повелевает с благовонным кипарисом возжечь курильницу перед богиней, жертвенное пиво излить и трижды свершить поднятье рук. А ты забыла, что богиня не корова, и принесла ей сено.

Нинэгалла. Сам забыл, червяк засохший, что я царственная жрица земное воплощение Инанны, что мы с ней две женщины, в конце концов! И травы это шепот, а не пища. Я женские секреты ей поверяю через шорох трав. Наш разговор не для мужских ушей.

Жрец (не сдвигаясь с места). Я тоже слышал шелест трав, царица, когда ты несла на башню. Мне тоже их язык понятен: травы возвещают, созревая, что близко время жатвы, серп наточен и смерть стоит у края поля. Эллильбани прогневил небо!

Эллильбани, входя, слышит последние слова.

Эллильбани. Интересно чем же?

Жрец. Божественную справедливость заменил своей.

Эллильбани (растерянно). Божественную?..

Жрец. Да. На ней весь мир построен. Подумай для чего вылепили уннаки-боги нас с вами из болотной тины? Неужто только для того, чтоб мир, любовно созданный богами, перемотыжили и истоптали, изгадили?..

Эллильбани. А для чего? Всю жизнь об этом думал!

Жрец. Смысл жизни выше жизни вот в чем суть. В земле копаясь, люди кормят небо. Иначе для чего живем мы, смертные? Чтоб набивать пустой желудок полным брюхом умирать? Себя кормить кормить червей могильных. Потому совершаем жертвоприношенья в храмах: заклание ягнят и козлищ; возливаем масло, даже пиво в том смысл великий тяжкого труда. Мы трудимся, чтобы кормить богов.

Эллильбани. А кормим чиновников.

Пауза.

Жрец (доверительно). Сугубо между нами, жрецами, царь ведь тоже жрец, притом Верховный, боги бессмертные без пищи не умрут. Но надо, чтобы люди знали: "Не для себя живем, приносим жертвы для высшей цели!.." Так?.. А вы им посулили земную справедливость "для себя". Такая справедливость, как циновка, одна на всю семью. Кому-нибудь не хватит непременно или утянут ночью из-под бока, проснется на полу и завопит: "Где справедливость?!

Эллильбани. Ну и что? А раньше в Иссине было мало недовольных?

Жрец. Раньше много. Теперь же недовольны все! Мать недовольна, что нельзя ударить сына, а сын что матери нельзя дерзить. Хозяин что нельзя раба отделать как следует, а раб... Какой он раб, когда не бьют!.. И все-все хором повторяют одно: "Вот раньше был порядок, а теперь - ни справедливости не видно, ни порядка". Назревает смута, улицы вспухают толпами, как реки перед наводнением, того и жди снесут запруды - и тогда Иссин постигнет участь Ура, прародины черноголовых шумеров!

(Жрецы и жрицы с воплями и подвыванием начинают декламировать "Плач о гибели Ура")

Жрец. В городе Ур гибли с голода слабые, сильные

Старики и старухи из дома выбежать не успевали,

Находили в огне свою смерть.

Из объятий матерей, как рыб, уносила детей вода.

 На улицах, по которым ходили люди, валяются мертвецы.

Где были праздники Страны горы трупов.

Развеялся ум Страны стонет народ!

Помутился разум Страны стонет народ!

Льется кровь Страны,

Как медь, как олово в плавильной яме.

Расплываются трупы,

Как овечий жир на солнце.

В городе брошены в одиночестве женщины,

Брошены в одиночестве дети,

Развеяно по ветру имущество,

Изгнаны со своей земли черноголовые,

Негде им преклонить головы...

Развеялся ум Страны стонет народ!

Помутился разум Страны стонет народ!..

Эллильбани. Прочь! Вон отсюда!

Жрецы, приплясывая и подвывая, убегают.

Нинэгалла (прижимаясь к Эллильбани). Мне страшно.

Эллильбани. Что ты, что ты? Пойди, голубка, успокойся, отдохни. (Ведет ее к выходу) Кто знает, от чего погиб несчастный Ур?.. Да от чего угодно, только не от справедливости. Ну ты же видишь она бессильна изменить хоть что-то в этом мире... ни к лучшему, ни к худшему...

Нинэгалла уходит .Эллильбани – к статуе Инанны

Слыхала?.. Нет! С таким народом я не царь и даже не садовник. Я пастух овечий! Вся отара трусливо сбилась кучу. Я один! Один!

(Входит Нур-Син, останавливается у порога.)

Ты?.. Что случилось?

Нур-Син. Ничего. Все движется своим порядком. Весна. Пришла пора богиню выдать замуж за нового царя.

Пауза, Эллильбани смотрит на Нур-Сина, потом переносит взгляд на богиню,

Эллильбани (Инанне). Ну вот и разродилась, да как бойко! Едва успел спросить, какой ты жаждешь жертвы, а он уж тут как тут с протянутой рукой.

(Нур-Сину)

Ну-у... а кто же тот счастливец новый царь?

Нур-Син. Безразлично для вас. Ему ведь жить осталось всего пять дней.

Эллильбани. И я так думал... год назад.

Нур-Син. Тогда Эрраимитти помер... Вы же, надеюсь, не умрете в эти дни?

Эллильбани. Не знаю...

Нур-Син. Хотите видеть его?

Эллильбани. Нет... Нет... Нет!.. Никого я не могу сегодня видеть!

Нур-Син. Ну, как хотите. (Идет к выходу.)

Эллильбани (вслед). Уршагу! Пришлите мне Уршагу.

Нур-Син. Вы сказали, что не хотите...

Эллильбани. Я сказал Уршагу! Больше никого!

Нур-Син, молча поклонившись, уходит. В дверях сталкивается с Нннэгаллой. Она с тревогой смотрит вслед уходящему Нур-Сину.

Нинэгалла. Зачем он приходил?

Эллильбани. Да так... по нуждам государства.

Нинэгалла. Нет! Это приходила смерть!..

Эллильбани. Тебе нельзя, голубка, волноваться. Дай ребенку, хоть до рождения, пожить спокойно. (Входит Уршага.) Вот, кстати, ко мне Уршага. Ты уж нас от дела не отвлекай.

Она нехотя уходит.

(Уршаге.) Вот, обманул жену сказал "не отвлекай от дела", а дел у нас сегодня никаких. Я, знаешь, отстранен от царства на пять дней. Пять дней! (Все это с горькой иронией) Какое счастье! Представляешь? Пять дней свободен, беззаботен. На престоле совсем другой какой-то человек "весенний царь". Весенний!.. Ты подумай только, Уршага, и цветок весенний расцветает первым, чтобы первым умереть. Всего пять раз взойдет над полем солнце, чтобы последний раз навеки закатиться для этого "весеннего" царя. (Замечает увлажнившиеся глаза Уршаги) Ты плачешь? Ты способен плакать не только над своей судьбой? (Уршага порывается что-то сказать, но его губы дрожат, рот кривится) Молчи! Как я, ты все равно не скажешь ведь я же этим человеком был сам. Всего лишь год назад.

Уршага. Вы говорите об этом мне?!

Эллильбани. Ну а кому же? Кому мне говорить, как не тебе, Уршага? За год врагов я нажил толпы, а друга одного. Ты младший брат и первый мой помощник: ты помогал мне править государством, писать законы... Помоги, Уршага, бежать от самого себя! Хотя бы на пять дней. Ну, согласись, ужасно сидеть без дела только думать, думать, думать... все о том же несчастном человеке. Убей меня, Уршага. на пять дней!

Уршага (зло). Вот как? С возвратом захотели? Не то что мы... (Подумав) Что ж, вы царь

(Распахивает дверь, там стоят жрецы и Нур- Син)

Эллильбани. А что здесь делают жрецы?..

Уршага. Известно. Стерегут.

Эллильбани. Кого? Меня?

Уршага. Вас охраняет стража.

Эллильбани. Тогда кого же?..

Уршага. Нас тут только двое.

Эллильбани. Я не знал! Не знал, клянусь, Уршага, кого они для жертвы выбирали!

Уршага. Вы не знали почему же не спросили?

Нур-Син. Даже и взглянуть вы на него не захотели.

Эллильбани. Нет! Замолчи!.. (Нур-Сину) Да как ты смел?! Почему ты из всего Иссина выбрал Уршагу? Моего Уршагу? Отвечай! Для жертвы выбирают одиноких, а у него жена.

Нур-Син. Была... Покуда не было законов Эллильбани. Вот. (Подходит к стеле, читает) "Женщина имеет право вернуться в дом отца..."

Уршага. Тогда вы, помните, еще сказали: "Законы пишутся для всех, включая тех, кто сам их сочиняет".

Эллильбани (медленно). Эх, если бы, Уршага, мы с тобой законы "сочиняли", то могли бы и пересочинить. Но никогда!.. Вы слышите?.. Я никогда не сочинял законы только подбирал крупицы справедливости на свалке, куда ее другие цари бросали!

Уршага. Значит, справедливо, по-вашему, чтоб человек расплачивался жизнью своей единственной за то, что натворили всем царством?!

Эллильбани (резко). Да! Если это царь! Царь должен знать, что правит он не вечно, что боги призовут его к ответу, пусть взвешивает каждый шаг. (Нур-Сину, указывая на Уршагу.) Он не подходит для этой роли.

Нур-Син. Да?.. А кто же?

Эллильбани. Я.

Пауза. На лице Нур-Сина появляется торжествующая улыбка, но он, скрывая ее, низко кланяется.

Уршага (а- Эллильбани). Нет! Только не вы!

Эллильбани. У нас другого царя пока нет. (Жрецам) А вы чего стоите? На колени вот перед этим богом! (Указывает на стелу с законами. Нур-Сину) И ты! Тебе закон не писан, что ли?.. Ниже! Ниже! Ниц! Носом в землю и дышите пылью! Перед законом все мы не бессмертны. (Вслед за жрецами простирается перед стелой). А теперь (срывающимся голосом) оставьте меня в покое.

Нур-Син и жрецы уходят.

(Уршаге) Ну... что тебе еще?.. Иди живи.

Вбегает Нинэгалла в домашней одежде, с расплетенными волосами.

Нинэгалла. Эллильбани! Скажи, что это ложь! Скопец проклятый врет! Ему послышалось!.. А мне все это снится! Ты тоже спал, ты говорил во сне!.. Ты за свои слова не отвечаешь! Ты сумасшедший это знает весь Иссин!..

Эллильбани. Уйди, Уршага... Подожди за дверью.

Уршага выходит.

(Нииэгалле.) Что знает твой Иссин? Лишь то, что знает любая тварь, родившаяся в шкуре: "Чужая шкура не болит". А я родился голым и всю жизнь чужие шкуры примеряю на себя! В соседнем доме бьют ребенка я синею от крика, женщина рожает покрываюсь потом и липкой кровью. Потому, голубка, я не могу повелевать людьми. Какой я царь, когда не в силах послать на смерть другого человека?

Нинэгалла. Так отмени обычай этот дикий!

Эллильбани. Даже царь не может, голубка, отменить весну. Наверно, наши предки подсмотрели обычай этот у самой природы: весной менять царей. Ведь если бы зима царила вечно, то как могла бы царствовать весна?

Нинэгалла. Но убивать зачем? Зима сама уходит и мы уйдем. Нам ничего не надо: ведь у меня есть ты, а у тебя есть я.

Эллильбани. Бедняжка. Ты когда-нибудь видала живого бывшего царя? Для нас с тобой теперь одни кинжалы растут на всех деревьях придорожных. (Нинэгалла бессильно опускается на землю у его ног) Что делать, милая. Когда-нибудь, быть может, престол от плахи хоть чем-нибудь да будет отличаться тогда настанет милосердный век и жертвенный топор вновь превратится в мотыгу, царь в свой срок уйдет в садовники и будет потихоньку окучивать деревья... А пока закона милосерднее, чем этот, я не знаю: в ту весну он нас с тобой от смерти спас, еще и одарил любовью... и сыном.

Нинэгалла вдруг решительно встает и какой-то особенной "плывущей" походкой идет к выходу.

Нинэгалла! Ты что задумала?

Нинэгалла. Всего лишь принарядиться... В таком виде, боюсь, я надоем тебе за вечность, которую мы вместе проведем.

Эллильбани. Ты умереть решила?.. А он?  (Указывает на ее живот) Забыла, что для него ты и земля, и небо, и океан, в котором плавает весь мир? (Нинэгалла плачет) Не плачь. Кто знает, может, все мы, как он, пока лишь в материнском чреве? Тогда не умереть нам предстоит, а народиться.

(Обняв, доводит ее до двери. Нинэгалла уходит.)

Уршага! Где Уршага?!

Уршага (появляясь). Тут, за дверью.

Эллильбани. Закон этот неписаный запишем. Не зря же помирать.

Уршага берет молоток, резец. Долгая пауза Эллильбани сидит, опустив голову. Уршага ждет.

(Спохватившись) Чего ты ждешь? Пиши. Сам грамотный. А я уж как-то подпишу... своею кровью.

Уршага. И кровь сотрут.

Эллильбани (покорно). Сотрут. Вот почему, Уршага, законы высекаются на камне. Железо гнется, дерево гниет, а камень тверд, холоден, несгибаем.

Уршага. Бездушен.

Эллильбани. Ну и что? Душа слукавит, струсит и предаст. А этот камень (указывает на стелу) подпирает небо!

Уршага. И так не падало.

Эллильбани. Держали кое-как цари, чиновники... ну, словом, кто повыше. Но вот, представь себе, один из них устал, не в духе или просто блажь нашла нагнется раздавить букашку безвинную... Крах! Небо рухнет и раздавит с букашкой за компанию всех нас!.. (Вглядывается в глаза Уршаги) Ты оказался прав, Уршага. Теперь я понял, отчего погиб великий Ур... Все потому, что он держался на слабых человеческих плечах. Пиши! "Любого из земных царей, который сотрет хоть слово с этой стелы, боги лишат потомства, хворь в нем заведется, в которой ни один не сведущ лекарь, дом рухнет, женщины сбегут и одиноко он будет оплакивать свою мужскую силу, пока душа не изольется водой из тела. Мятежи и смуты прокатятся по царству, сметая память о том царе. А если стерпит из страха или равнодушья народ, то превратится страна в наносный холм потопа!" Никто не может разрушить дом наш, кроме нас самих.

Входит Жрец с мотыгой, за ним жрецы, жрицы, арфистки и плакальщицы с лицами, выкрашенными в зеленый цвет. Жрец указывает мотыгой на Эллильбани.

(Эллильбани делает шаг по направлению к процессии. Уршаге) Да-а... Время не очень подходящее для смерти. Весна.

Уршага закрывает лицо руками. Эллильбани подходит к жрецам, они подхватывают его под руки. Жрец с мотыгой становится за его спиной. Под грохот, звон и лязг ритуальной музыки процессия движется к выходу. Плакальщицы, с криками птиц, пасущихся в пойме Евфрата, поют:

Ярая смерть не щадит человека.

Разве навеки мы строим жилища?

Разве навеки ставим печати?

Разве навеки делятся братья?

Разве навеки ненависть в людях?

Конец

 


К началу страницы К оглавлению номера

Всего понравилось:0
Всего посещений: 929




Convert this page - http://berkovich-zametki.com/2008/Starina/Nomer4/Azov1.php - to PDF file

Комментарии: