В июле месяце Германия объявила войну России, и наша
армия была направлена правее, против Германии. Все солдаты пойдут как большие
стада овец, на убой, и никто не знает, почему война и за что идем воевать. Я с
товарищами стали привыкать к мысли о войне. Идем через Польшу. Заходим к
жителям деревень купить хлеба, сала, молока, яиц. Нам поляки ничего не продают.
Они русских ненавидят. Ну и правильно. Польша много лет была под гнетом России,
не пользовалась теми привилегиями, которыми пользовались русские. Что нам
солдатам делать? Заходили силой в дома, на чердаках находили сало, окорока и
т.д. заставляли нам продавать продукты.
Затем шли через Эстонию, Латвию. Видели всюду нищету.
Народ темный. Мы их язык не понимаем. Я карандашом нарисовал яйцо, корову,
молоко. Они говорят, что нема. Таким образом мы с ними разговаривали. Вот мы
пришли в большой населенный пункт у самой германской границы. Стояли там три
дня. Ходили по улицам. Населения много. Много еврейских магазинов. Наша солдатня
пошла по магазинам. Увидали карманные ножи стоимостью 50 копеек за штуку. Я
обращаюсь по-еврейски к хозяину, убери ножи, закрой лавку. Но из-за жадности
лавочник не решился закрыть лавку. Пришли солдаты и разграбили лавку, брали
все, что кому хотелось.
Пошел сильный дождь. Приказ перейти границу,
приготовить винтовки и без приказа не стрелять. На границе перерезали колючую
проволоку. Рядом шоссе и приграничный домик. Но пограничников не было. Смотрим,
по дороге бегут три лошади в седлах, висят сабли, но без всадников.
По-видимому, где-то их сбили. Далеко мы уже прошли в глубь немецкой территории
и ни одного немецкого солдата не увидели. Решили, что немцы действительно
испугались. А нас подбадривают. Через два месяца война закончится.
Ближе к вечеру нас встретили огнем из пушек, пулеметов
и винтовок. Рядом со мной лежат убитые и раненные. Моего товарища ранило в
ногу. Я ему завидовал. Стрельба прекратилась. Немцы отступают. В деревнях
немецких жителей мало. В большинстве остались бедные семьи, старики. Итак,
двигаемся вперед. Немцы не сильно сопротивлялись. Наши обозы где-то позади. У
нас ни хлеба, ни обеда. Питались в поле кормовой свеклой, морковью. Убивали
скотину, свиней. Варили без соли. Прямо отрава. Нашли несколько мешков муки.
Пекли в котелках лепешки без соли. Зашли в одну деревню вблизи Инцтербурга. Нас
немцы встретили сильным огнем. Бой продолжался двое суток. Была масса убитых и
раненых. Немцы отступили. Мы продвинулись дальше вперед. Зашли в следующую
деревню. Застали кое-кого из жителей. Большинство немецкие поляки. Когда много
лет назад напали Россия, Германия и Австрия на Польшу, то разделили ее между
собой. Наши солдаты стали ходить по деревне, искать питание. От нашего полка
были посланы патрули, чтобы охранять местных жителей. Был в патруле и я.
Вечером подошел к одному дому, вижу, как с опаской глава семьи делит хлеб между
своими. Я запретил солдатам брать хлеб в этом доме, так как в семье много детей
и взрослая дочь, а хлеба всего три буханки. Многим солдатам понравилась
хозяйка, а главное, дочь. Я долго стоял у дверей и никого не пускал в дом. А
меня обзывали, что я немецкой породы. Так вообще называли евреев, потому что
кое-какие слова в еврейском языке (идиш) такие же, как в немецком.
Стояли мы на площади дней восемь. По ночам нас немцы
освещали прожекторами. Днем мы искали продукты и готовили обед в котелках.
Нашли в одном молочном заводе муку, сгущенное молоко и пастеризованное молоко в
железных банках. Я решил сварить молочный суп с клецками. Мешал, мешал я эту
муку, а тесто не получалось. Оказывается, это было сухое молоко. Мы в жизни его
не видели и не знали о нем. Потом солдаты принесли разное вино. Наш ротный
саблей разбил бутылки и сказал, что вино отравленное. Однако солдаты пили и я с
ними, и никто не отравился. Тогда и офицеры стали пить. Уже был август,
последние числа. Все дни тихо. Купаемся, стираем белье, отдыхаем.
Смотрю, утром недалеко от меня стоит командир нашего
157 полка полковник Митицкий. Смотрим с удивлением, идет пассажирский поезд. Я
лично обращаюсь: «Ваше высокоблагородие, смотрите, поезд идет». Он мне говорит,
осади назад! Мы с удивлением смотрим, как поезд пошел по направлению к русской
границе. Мы все время перерезали провода, срезали телеграфные столбы, разрушали
железные дороги. И вдруг поезд пошел. Оказывается, за время нашего длительного
отдыха налаживали железнодорожную линию, чтобы из Берлина отправить в Россию
государыню, которая накануне войны поехала в Берлин налаживать отношения.
Царица Александра Федоровна была родственницей немецкому кайзеру.
Поскольку полковой писарь остался в тылу, я больше не
знал, какие еще государства воюют и что происходит. Государыня проехала, и тут
немцы взялись за нас. Начались сильные бои. Жара, голод, сильная жажда. Я, как
и все, пил воду из болотных канав, в которых было полно комаров, червяков и
лягушек. Напивались и еще во фляги брали в запас.
Не стану перечислять еще много мелких приключений и
упоминать про редкие бои. Однажды перед вечером мы приближались к деревне.
Смотрю, два солдата гонят корову, а сзади две немецкие девушки бегут и плачут.
Это их единственная корова. Я вмешался, и корову им вернули. Достаточно коров
было в стадах помещиков.
У меня сильная жажда. Идем мимо имения. Сидят две
девушки в белых передниках. Я к ним обращаюсь, попросил воды. Они любезно меня
пригласили, напоили холодным молоком. Потом повели меня еще в одну богатую
комнату, угостили окороком, предложили вина, сигару. Я поблагодарил и сказал,
что не курящий. Мадам плачет и показывает портрет кайзера Вильгельма. Говорит,
что он виноват в развязывании этой войны. Я с удовольствием сидел, закусывал,
по возможности говорю по-немецки. Вдруг слышу звон шпор и настоящую немецкую
речь. Вошли офицеры русской армии. Они ко мне: «А ты что тут делаешь»? Это были
капитан Эрнштейн, подполковник Вильсон и другие. В русской армии служило много
немецких офицеров. А главнокомандующим Вильненского военного округа тоже был
немец фон Рененкамф. Я решил из того дома быстро уйти, но меня остановили у
дверей те же девушки. Они меня пригласили в нижний этаж в большую кухню и
предложили вареную курицу, кофе. Я их спросил, кем они здесь работают. Они
ответили, что служанками у господ этого имения. А где же господа, спросил я.
Уехали. Испугались русских.
Попрощался и пошел по направлению к своей роте.
Ближе к вечеру наша часть остановилась в деревне.
Солнышко опускается все ниже и ниже. Мы накопали картофель, варим в котелках.
Многие забрались на фруктовые деревья, срывают яблоки. Ротный весело сказал:
«Братцы, снимите сапоги, отдыхайте». По сторонам, как полагается, выставили
посты. И вдруг с дерева наш солдат заметил немцев. Посты открыли огонь. Немцы
на нас бросились, а мы все без сапог. Ранили нашего постового Зверева. Мы его
притащили и отправили в полевой лазарет. На ходу оделись и начали отступать
вдоль шоссе. На небольшом расстоянии идут колонной немецкие войска, а тут мы
идем. И никто не стреляет. Стемнело. Наши войска расположились на отдых. С
левой стороны был трактир для проезжающих. Там был хозяин, немец, со своей
семьей. Торговал он одним пивом. В долине была богатая деревня. Ко мне пристал
ротный прапорщик. Назначает меня в дозор. И со мной еще двое. Дает задание,
пройти в глубь немецкой территории и окопаться в окопе. Мои подчиненные
закурили. Немцы заметили огоньки папирос и открыли стрельбу. Я побежал к роте. Все
спят мертвым сном. Я их разбудил. Все вскочили. Дана команда – огонь. Немцы под
звуки горна и барабана пошли на нас в атаку. Представьте себе это зрелище.
Немцы кричат «форветс» (вперед), и наши начальники тоже нам кричат «вперед,
стрелять буду». Так гоняли бедных солдат на убой. Во имя чего и кого? Было
темно. Луна только что стала светить. Пошли в атаку. Я на поле боя упал в
пахотную землю и лежал. Слышу крики немцев раненых: «ой, гот либер, муттер
майне» (любимый Бог, моя мама). Эти слова многие немцы повторяли и многие
русские. Чтобы осветить позицию, наши подожгли стог сена, сарай. Стало светло,
и опять сильный огонь. Немцы заняли хорошую позицию, против лунного света. Как
только замечали наших солдат, сразу вели огонь на поражение. Наши офицеры собрали
у солдат воду из фляжек, налили ее в пулеметы, и под прикрытием пулеметного
огня приказали солдатам отступать. Немцы заметили, что русские отступают, и
бросились в погоню. Наши дали немцам подойти ближе и открыли пулеметный огонь и
огонь из винтовок. Массу немцев убили. Немцы не выдержали и отступили. Наутро
нам пришлось хоронить убитых немцев и русских вместе в одни ямы. А то от жары
трупы бы быстро разложились. При обыске мертвых немцев у них в рюкзаках нашли
сухие галеты, прессованную соль, прессованный кофе. А наши солдаты страдали
из-за отсутствия соли.
Неожиданно мы встретились с полковым писарем. Он нам
рассказал, что французы объявили войну немцам. Бельгия не согласилась
пропустить немецкую армию. Немцы на пролом через Бельгию пошли на Францию. Англия
пошла на помощь французам и напала на Германию. Потом пошли на Германию Италия,
Румыния, Турция, Испания.
А наши войска воюют. Утром гроза, сильный дождь. А мы
под открытым небом. Ноги не ходят больше. Положил я под голову камни, а под бок
кирпичи, накрылся палаткой, а ливень, как из ведра. Вода стоит глубиной до 10
см, укрыться негде было. Все промокли, голодные, усталые. Наконец дождь
перестал. Составили ружья. Солнышко пригрело, стали сушиться. Начальство
заставило прочистить винтовки. Один пожилой солдат из мобилизованных потерял
винтовку. Прапорщик кулаком ударил его в нос. Солдат весь в крови. Мы все были
возмущены. Винтовка оказалась поставленной у другого взвода. Солдат доложил
прапорщику. Прапорщик подарил ему 5 рублей. Мы все возмущались, почему солдат
не доложил об этом происшествии ротному командиру. У нас гнев сильный. Вечером,
когда прапорщик шел мимо нас, кто-то выстрелил в него. И с одной пули
избавились от мерзавца. Начались допросы, но виновного не нашли. Это было
строго в секрете, хотя наша часть состояла из нескольких рот.
Утром стали двигаться вперед. Немцы нас встретили
таким огнем, что нам пришлось отступить. Бой продолжался два дня. Я полз на
животе. Пули свистели так густо, как рой комаров. Потерял я шинель и затвор от
винтовки. Решил идти в полный рост. Пули мимо свистят. Я продолжаю идти и, от
усталости, не обращаю на них внимания, как будто меня это не касается.
Приблизился я к нашей линии обороны. Расставлены пушки. Мне говорит командир
полка, чтобы я шел левее, а то оглохну от пушек. Санитары бросились меня
перевязывать, так как я был окровавленный. Но кровь была не моя, а от других
раненных. Когда я их перевязывал в окопах, то испачкался. Я умылся в речке.
Слышу команду, отступать. Но идти по шоссе было невозможно. Когда мы шли в
наступление в сторону Германии, то очень многие солдаты, денщики и офицеры
набрали немецких лошадей с повозками. В повозках были швейные машинки,
граммофоны, дамские и мужские вещи, велосипеды и т.д. весь этот обоз при нашем
отступлении оказался впереди войска и получился затор. Отступающей армии,
солдатам пришлось идти по пахотному полю. Там же пришлось провозить обоз и
орудия. Генерал-майор Каренов дал указание казакам все повозки с награбленными
вещами переворачивать направо и налево от дороги, чтобы дать возможность армии
отступать. Вечереет. Мы все спешим. Нам говорят, что каждый шаг нас спасет.
Немцы нас окружают, ставят мачты, обмотанные соломой со смолой. Мы ночью
наблюдаем, как горят длинные до облаков свечи справа и слева. Теперь мы поняли,
почему нам немцы дали глубоко забраться в Восточную Пруссию. Чтобы задержать
неприятеля и спасти обозы с боеприпасами, мы окопались и стали сопротивляться.
Бой длился до поздней ночи. Потом была маленькая пауза, и я уснул. Меня еле
разбудили. Я спрашиваю, где мой сосед Блузман. Отвечают, убили. Снарядами нас
засыпали. Узнал с удивлением, что я так крепко заснул, что не слыхал орудийную
канонаду и разрывы снарядов.
Отступление продолжается. Перешли мы на русскую землю,
территорию Польши. Пошел дождь. А у нас не так, как в Германии, всюду шоссейные
дороги. В России их нет. Вот после дождя утомленные, голодные лошади не везут
орудия и обоз. Ездовые отрезают постромки, оставляют орудия и обоз и уезжают
верхом. Мы к вечеру добрались до польской деревни. Расположились и пошли копать
картошку. Хозяева огородов тоже начали копать, боялись, что останутся без
картошки. Потом уложились спать. Ночью сыро. Шинель я потерял. Спасаюсь конской
попоной. Ноги сырые. Левая нога перевязана мешком, так как сапог развалился.
Сплю и подрагиваю. Утром пригрело солнце. Солдат стало мало; много убитых и
раненых. Я писем не имею. Как они могут ко мне попасть в таких условиях? И сам
писать, не знаю куда. В 11 утра нас порадовали, что мы пойдем в Ковно, главный
город Эстонии. Там отдохнем, и нас будут формировать. Все рады. Я подумал, где
я возьму денег, чтобы дать домой родителям телеграмму. Что с моей мамой?
Наверное, думают дома, что я убит. Казак говорит мне, ты в Ковно получишь
шинель; продай мне попону.
Ладно, бери.
Но у казака было только 50 копеек. Ну и ладно, на
телеграмму хватит.
Нам зачитывают приказ, зайти в город бодро с песнями,
а то оркестр позади остался, в обозе. А мы подумали, что обоз уже давно у
немцев.
Я строю план, увидеться со своими близкими. В 3 часа
дня нам дают новый приказ, ввиду того, что враг недалеко, нам необходимо
переправиться через Неман, занять позицию и задержать противника. Вот и пропали
все наши планы. Дошли до реки Неман. Немцы нас обстреляли из орудий. Переправу
через Неман, понтонный мост, устроили саперы. Немцы снарядом разбили мост
частично. И солдаты наши тоже пострадали. Все же переправились.
В этой первой мировой войне авиации еще не было. У
немцев были только разведывательные самолеты. Они пускали над нами ракеты
осветительные голубые и красные, и тут же стреляла артиллерия. Еще они с
самолетов бросали листовки на русском языке. Они писали нам, что забрали в плен
200 000 русских солдат и офицеров. Сдавайтесь и вы, писали они нам, мы вас все
равно захватим.
Подошли к лесу. Нас враг встретил орудийным огнем.
Заняли позицию в канаве. Ротный сам лежит, а нам кричит: «Вперед». Немцы начали
стрелять из пулеметов и винтовок. Нам пришлось отступить из леса перебежкой по
одному. Я выскочил, смотрю, ни одного солдата. Я прыгнул в глубокую яму.
Оказывается, там полуротный и солдаты. Стрельба прекратилась. Из этой ямы
далеко прокопана канава до следующего леса. А там стоит домик. Нам полуротный
приказал по одному ползти по канаве к домику. Доползли. А далее никто не
решился пойти к домику первым. Я дал согласие пойти первым. Один пожилой солдат
в возрасте около 40 лет (в строю он был первым) мне говорит, что первым пойдет
он. Он полез, я за ним, другие за мной. Двадцать метров проползли, когда из
этого домика открыли стрельбу. Мы быстро вернулись обратно в яму. Но первый
солдат, который полз впереди меня, был ранен в плечо. Пуля прошла у него через
легкое, желудок и вышла через живот. Я ее нашел у него в нижнем белье при
перевязке. Он плачет и обращается ко мне: «Штемберг, помоги, родной. Я за тебя
буду Бога молить. У меня дома семья, жена, много деток». Мне его жалко. Он в
какой-то степени из-за меня ранен, хотя я здесь и не виноват. Мы, восемь
человек, устроили из шинелей и винтовок носилки и понесли его. Стало темно, а в
лесу совсем ничего не видно. Боимся, чтобы не попасть к немцам. А мы их боимся,
потому что наши солдаты в Восточной Пруссии жгли, грабили и т. д. но мы удачно
вышли из леса. Темнота жуткая. Раненый просит, чтобы мы оставили его в канаве,
а сами пошли вперед, так как, говорит, тяжело его носить. Но мы его не
оставляем.
Я лег на землю, приложил ухо к земле. Слышу собачий
лай. И мы на этот лай пошли с нашим раненым. Подошли к домику. Большой двор,
много скотины. Я захожу, смотрю, полно раненых. Я нашего раненого тоже поместил
в этом доме. Хозяин, поляк на меня сердился. Я еще раз перевязал раненого,
напоил его водой. Потом мы сами ушли к своим войскам. Проходя через сад, я
сильно разбил ногу о старый плуг. Еле, еле вернулся в дом к раненым. Нога моя
сильно распухла. Я ее перевязал и решил до утра полежать в этом доме. Попросил
покушать, а мне отвечают, что ничего нет, потому что солдаты все забрали.
Напоил молоком нескольких раненых и пошел по комнатам. Везде темно, так как
прифронтовая полоса. Слышу, в углу кто-то с аппетитом кушает. Протянул в темноте
руку к столу, нащупал и отломил кусок хлеба. Вынул из голенища ложку, набрал
масло. Поел с хлебом. Лег спать. Ночью меня поляки будят, чтобы я их проводил в
Ковно, а то они одни боятся. Я не решился. Все уехали. Остались только дедушка
и маленький годовалый ребенок.
Наутро я решил со своей больной ногой пойти в свою
часть. Только я вышел из сада, меня обстреляли. Кто, не знаю. Я тут же вернулся
обратно в дом. Вскоре приехали санитары и забрали много раненых. Попросили меня
побыть с ранеными и пообещали вскоре еще раз приехать. Сижу у окна, смотрю,
ползет во дворе наш солдат, раненый в ноги. Вижу, он лег у забора, натянул на
голову шинель, лежит. Я хотел к нему подойти. Вдруг вижу, во двор входят
немецкие вооруженные санитары. Я решил, что мне теперь конец. Продолжаю
смотреть, что они теперь с этим раненым у забора сделают. Смотрю, они его
перевязали, уложили на носилки и унесли. Стало быть, не убивают. Они
направились в дом. Я в одном сапоге с винтовкой вышел к ним. Они выстрелили в
воздух. Говорят, чтобы я бросил винтовку. Я бросил. Они вошли со мной в дом,
забрали всех раненых. Поскольку я был без сапог, решил пойти на преступление,
снял из-под занавески на стене сапоги. Мне они как раз подошли. Но один из
немцев забрал у меня сапоги. Итак, я без шинели, в одном сапоге, левая нога
завязана мешком. Немцы меня забрали с собой. Отвели через лес в их полевой
госпиталь. Меня встретил офицер. Спрашивает, был ли я в Восточной Пруссии?
Говорю, что нет. Я боялся сказать, что был, потому что русская армия много бед там
натворила во время наступления и отступления. Но он мне говорит, что из 157
полка встречал много пленных и раненых. Я отвечаю, что прибыл сюда из тыла.
Офицер со злостью говорит, что русские много бед натворили в Восточной Пруссии:
сожгли много домов и грабили местное население. Хотели за две недели Берлин
взять и кофе там пить, продолжал немец. А ты знаешь, что наш командующий
фон-Рененкамф и ваш русский командующий армии фон-Рененкамф братья,
иронизировал немец. Таким путем, я понял, что нас всех предали немцам.
Я думаю, куда меня судьба несет. Сильно переживаю.
Во-первых, в России подумают, что я специально остался в избе, чтобы попасть в
плен. Во-вторых, как я сумею вернуться в Россию? А главное, что родители обо
мне думают, почему так долго нет писем? Наверное, убит. Я больше переживаю за
мамашу. Я ей при самых плохих обстоятельствах пишу, что нахожусь в тылу, сыт,
здоров.
Немецкий патруль, который сопровождал меня, ссадил
меня с телеги, привезли в город Волковыск. По пути встречается нам немецкий офицер.
Солдат ему рапортует, что я немного говорю по-немецки. Офицер мне говорит
по-немецки «во стуних штыл штойцен». На идиш это звучит как «стой и молчи», а
по-немецки как «стой смирно и бери под козырек». Я стою и молчу. Он от ярости
вынул наган и поднес мне ко лбу. Я пожал плечами и говорю: «Нихт ферштейн – не
понимаю». Тогда он мне показал, что нужно отдать честь, сам поднял руку. Я ему
отдал честь, он меня своеобразно поблагодарил. Сказал мне: «швайн унт – свинья,
собака». От него лучшего ждать ничего не было. Немецкий патруль ведет меня
дальше. А у меня мысли, если я жив останусь, меня потом в России будут
преследовать, почему я попал в плен. И что моя мама переживает, считает меня
убитым. Если она это переживет, то, как и когда она сможет узнать, что я жив.
Привел меня патруль в город Волковыск. Смотрю, на базарной площади стоят все
мои офицеры и весь 157 полк в окружении немецких солдат. Тогда я успокоился,
что в плен попал не я один. Ох, если б моя мама знала. Приближается вечер. Я очень истощал от голода,
жажды и страха фронта и плена. А вши покоя не дают. К нам пришло много мужчин с
ведрами горохового супа. Налили суп и мне в котелок. Но хлеба нет. Похлебал
суп. Начинаю укладываться спать. Прохладно, сыро. Роса. Шинели нет. Собрал я на
базарной площади мусор, солому, принес и сложил в кучу. Зарылся в нее и уснул.
Утром встаем. Привезли нам воды и по куску хлеба, которого месяц не видел.
Поели. Построили нас. Отобрали всех офицеров и увели их куда-то отдельно. Нас
пока не трогают. Мы зажгли из мусора костры и стали обжаривать свое
обмундирование и белье, чтобы избавиться от вшей. Стирать негде. Население на
нас смотрит, как на диких животных. Кругом нас окружают немецкие вооруженные
солдаты. Мимо прошла собака, а мы ей позавидовали.
На следующий день утром нас всех погнали, куда – не
знаем. Мы долго шли. Пошел сильный дождь. Мешок на ноге намок, сам мокрый. Все
голодные. Вдоль дороги рассыпаны солдатские русские сухари, раздавленные
колесами телег, в конском навозе. Мы все идем, собираем эти мокрые, грязные
сухари. Они нам казались очень вкусными. И никто не заболел желудком, никого не
тошнило.
Стало темно, и мы пришли в город Эдкуп, немецкий
пограничный город. Поместили нас в здании вокзала. Пол плиточный, а я весь
мокрый. Просидел всю ночь. Утром нам немцы предложили кофе и каждому фуражку
сухарей. А я попросил, и мне дали две фуражки с сухарями. Еще подарили мне три
пустых мешка. Так что жить стало веселее. Постелил два мешка на полу, а третьим
накрылся и сладко уснул. Вечером подали состав из товарных вагонов. Нас в
каждый вагон втиснули по 80 человек и закрыли окна и двери. Духота и вонь
смертельная. У кого были ножи, стали прорезать дыры в полу для доступа воздуха.
Утром немцы открыли окошки. Стало легче. На одной станции наш состав остановился.
Рядом встал состав с пассажирскими вагонами. Это были немецкие войска. Я
просунул голову и попросил воды. Они у меня попросили котелок и этим же
котелком запустили мне в голову. Мы в ужасе. Они нам говорят: «Проклятые
свиньи». В то же время слышу спор среди немецких солдат. Ругают того, который
бросил в меня котелок, говорят ему: «Бог знает, что завтра с нами будет. Дурак
ты». И сами просят у нас котелки. Начали подавать нам воду. Все напились и в
запас с собой в дорогу набрали. Состав тронулся, едем. В дороге мы воду между
собой строго делили по два глотка на человека. В поле остановили состав,
приказали выйти всем по надобности. Кто потом немного запоздал на посадку, того
подгоняли прикладами и штыками до крови. Проехали еще одни сутки. Наш состав
остановился у небольшого вокзала. Рядом стоит большой навес, под ним столы и
скамейки. Нас усадили. Много девиц с красными крестами на левой руке. Нас
обслуживают. Подали всем по куску хлеба и по миске двухлитровой горохового
супа. Я попросил еще одну миску. Ей понравилось, что я по-немецки к ней
обращаюсь. Потом попросил воды. Я себя почувствовал бодрее. Слышу команду
по-немецки «антрейтин – садись». Я быстро подошел к вагону. Немецкий офицер
сильно ударил меня саблей по плечу. Я долго чувствовал боль. Настолько я
проголодался, что съел две миски супа и не чувствовал сытости. Проехали ночь.
Утром приехали на станцию Альтдам. Пришли офицеры и переводчик. Построились в
одну шеренгу. Всех переписали – имя, отчество, место рождения, какого полка, и
направили в лагерь военнопленных. Лагерь находился на лесной поляне, огороженной
колючей проволокой. Вдоль забора фонари с керосиновыми лампами. Ни одной
постройки внутри. Лагерь только что начали организовывать. Привезли много
соломы, дрова для котлов, в которых варят кофе и обед. Всем выдали по миске и
по одному полотенцу. Каждое утро нам выдавали килограмм хлеба на день. Утром
кофе без сахара. У них вообще не принято пить кофе с сахаром. На обед суп
гороховый или фасолевый со свиным салом. К вечеру мы бригадами по 4 человека
вырыли ямы, выложили соломой дно и стены. Из дров сделали стропила и накрыли
сверху соломой. Получились хорошие укрытия (землянки). Утром в мисках кипятили
воду. Кто обжаривал штаны и белье, а я его кипятил.
Лагерь был похож на кладбище с могилами. Однажды ночью
я проснулся оттого, что весь мокрый. Ой, какой грех со мной случился?! Я
поднялся. Оказывается, идет сильный дождь, и вода заполнила яму. Так мы сидели
до утра под соломенной крышей, а ноги в воде. Утром пригрело солнце,
подсушились, позавтракали – хлеб, кофе. И тут же немцы стали набирать пленных
на работу. Мне все не по себе. Мысли, как там дома мама? Не переживет
отсутствия писем, подумает, что я убит. И вдруг нам выдали фирменные открытки,
на которых можно сообщить своим в Россию о себе. Сколько радости у меня было.
Через месяц через нейтральное государство получаю ответ. Мне пишут, что от
радости у них были истерики со слезами.
В лагерь стали завозить доски и бревна. Немецкие
плотники начали строить бараки. Они начали брать себе в помощники пленных. Я
себя представил плотником. Меня взяли на работу и платили половину марки в
день, хлеб, селедку и три кусочка сахару. Немцы, конечно, заметили, что я не
плотник, но гвозди я заколачивал хорошо.
Поступил приказ, всем сделать прививку от оспы. У меня
от прививки опухла левая рука. Не мог работать и спать на левом боку. Я уже
скопил полторы марки денег и четыре куска сахару. Ночью уже спал в
недостроенном бараке. Утром встал в очередь за хлебом и кофе. Заметил, что в
кармане нет кошелька, ни денег, ни сахару. Я побежал в барак искать кошелек, но
не нашел. Как мне было обидно. Подхожу в очередь за хлебом, а немец меня ударил
палкой. Говорит, что я встал в очередь второй раз. Еле, еле его убедил, что
отходил и хлеб еще не получал, и миска еще сухая.
Днем пригнали много пленных: французов, англичан,
итальянцев, бельгийцев, испанцев, шотландцев, сербов, негров, индусов, арабов,
турков и румын. Немцы всех распределили по национальностям по баракам. Русские,
поляки, эстонцы, латыши, евреи – отдельно. Питались из общих котлов. Арабы из
котлов не ели; питались одной картошкой, так как свинину они не едят. Вскоре
Италия начала воевать с Россией на стороне немцев, и их пленных отправили из
лагеря. Турция и Румыния так же начали воевать на стороне Германии, и их
пленных тоже увезли из лагеря. Мне пришили на одежду ленточку с красной и белой
полосками. Это означало, что я переводчик в чине капрала. Я начал общаться с
французами и изучать их язык. В течение месяца научился почти свободно говорить
по-французски, и стал у них тоже переводчиком. Говорил уже на русском, немецком
и французском. Я уже жил в отдельной комнате. Немцы обращались ко мне, когда им
надо было разговаривать с пленными. Французы поддерживали меня продуктами, так
как они получали столько посылок, что все не съедали. Изредка я тоже получал
посылки из дома. Чтобы успокоить родителей, я им писал, чтобы ничего не
посылали, так как я сыт. Но мама все равно посылала.
Однажды ночью, уже было морозно, проходили двое
часовых и заметили, что английский пленный оправляется в неположенном месте.
Немец его ударил за антисанитарию. На этот раз немцы были правы. Но англичане
им не простили. Лагерь еще не освещался. Англичанин в темноте подкрался к
немецкому солдату и поленом сбил его с ног. Немцы вызвали отряд солдат,
окружили барак с английскими пленными, но виновного не нашли. Тогда комендант
лагеря дал указание лишить англичан на день пищи и заставить их перенести гору
дров с одного места на другое в течение дня до самой ночи. Англичане упрямый
народ, виновного не выдали. В 1914-15 годах в Англии не было регулярной армии,
а были только вольнонаемные и из тюрем. Однако они были очень дружные. В 1915
году Англия объявила мобилизацию. Поэтому позднее у них стали регулярные
войска, и уже в плену я встречал среди пленных англичан интеллигентных людей.
Настал 1915 год. В лагере стало голодно. Начали
кормить молотой соломой. Из убитых лошадей стали делать колбасу с кровью. Суп
делали из соломенной муки и молотых костей. На второе – устрицы с кормовой
свеклой. Начались эпидемии в лагере. А у меня заболел зуб. С разрешения коменданта
меня с часовым послали в город Альтдам к зубному врачу. Ведет меня часовой по
улице, заметил вывеску «цанарц – зубной врач». Зашли мы в прихожую, позвонили.
Нам открыли дверь очень интересные девушки. Когда дверь открывалась, заиграла
мелодия. Девушки меня заняли разговором и насмешили. На вывеске написана
фамилия нашего барина, сказали они, а зубной врач в доме 15А. Попрощались,
проводили меня веселые дамы. Одет я уже был прилично. Зашли к зубному врачу.
Начал лечить зуб. Плату он попросил 5 марок, а у меня таких денег не было. Зато
были у меня 5 золотых франков. Он охотно их взял. Ходил я к нему три раза,
положил пломбу.
В лагере издали приказ. В связи с эпидемией никого не
выпускать из лагеря и никого не впускать. А у меня под пломбой разболелся зуб.
Распухло все лицо. Глаз не видит, температура высокая. Пошел я к генералу,
прошу у него разрешения пойти в город. Тот отвечает, ни в коем случае. А сам
говорит фельдшеру: «жалко его, хороший парень; намажьте ему рот денатуратом».
Но это не помогло. Тогда французы взяли плоскогубцы и вырвали зуб. Я упал на
пол. На следующий день проснулся, смотрю руки, лицо, все в крови и гное. Я
поднялся, умылся и стал приходить в себя.
Через некоторое время я заболел дизентерией; съел
немытые сливы. От этой болезни люди умирали, как мухи. Я очень тяжело перенес
эту болезнь. Когда я выздоровел, организовал комитет для помощи нуждающимся и
тем, у кого были оккупированы места их проживания. Такие пленные не имели из
дома ни писем, ни посылок. Мы постановили, те, кто получает посылки, часть
полученного отдает для больных и нуждающихся в дополнительном питании. Иногда
Америка присылала пленным белые булки и евреям мацу на пасху. Но всего этого
было мало; незначительно для массы нуждающихся. Весной я решил уехать на
работу. Нас всех собралось 30 человек. Попали мы к помещику. Очень богатый; у
него было два винокуренных завода и еще многое другое хозяйство. Нас поместили
в маленьком домике. Окно с железной решеткой. Топили дровами. Пришлось работать
в поле. Рядом были парни и девушки из Западной Украины. Они были рады услышать
украинский язык.
Я нечаянно срезал прыщик на пальце левой руки. У меня
случилось заражение крови, и меня отправили обратно в лагерь. Ходил на
перевязки. Мне сделали операцию на пальце
В войне с Францией, у города Верден, немцы понесли
большие потери. Поступил приказ, отправить русских пленных к французскому
фронту рыть окопы. Стали отбирать пленных. Офицер немецкий приказал мне снять
повязку с руки. Посмотрел на рану и толкнул меня обратно в строй: «Цурюк –
назад». Так я не попал на французский фронт. Потом узнал, что там очень много
погибло наших пленных.
Через месяц я и еще человек 20 были отправлены в
колонию Маринтал возле Степник. Завели нас в большое помещение, бывший пивной
зал, построили. Местные жители стали отбирать для себя работников. Среди
местных жителей были вдовы, старики и женщины, у которых мужья на фронте. Меня
никто не выбирает, слышу, говорят про меня, что, наверное, он офицер или врач;
это не работник. Я все понимаю. Подошел старый немец, седой, с бородой.
Спрашивает меня:
– Русский, ты говоришь по-немецки?
– Да
– А мельницей умеешь управлять?
– Да, сумею управлять мельницей.
– А лошадей не боишься?
– Нет, у меня дома тоже есть лошади.
– Тогда хорошо. Ком – пойдем.
Пришли к нему домой. Поселили меня в отдельной
комнате. Питание было, как у мамы дома. Все по моему желанию. Стал принимать
зерно от населения и выдавать им по карточкам муку. С хозяином ездили в город
Бонн на прогулку. Кельнер нам выносил вино в графине. Хозяин расплачивался, и
мы ехали дальше. Я завоевал авторитет в этой колонии, завел много знакомых. По
праздникам ходили в кирху. Вечерами ходил в гости в один дом, играли в карты,
фанты и другие игры. Жандарм местный меня заревновал. Зашел в дом, увидел много
молодежи и меня в том числе. Попросил меня выйти с ним и говорит: «Я полагал,
что вы давно дома спите, а вы здесь с визитом. Это грозит хозяйке дома штрафом
в 300 марок, а вас отправят обратно в лагерь». Мой хозяин, Бидерман, его
упрашивал, не наказывать меня. Но тот был неумолим.
Вернулся я в лагерь. Меня поместили в арестантский
барак. Там было много таких «преступников», которые ухаживали за своими
хозяйками, за их дочками или работницами. Немцы перестали бояться русских
пленных.
Как же мне выбраться из-под ареста? Товарищи из лагеря
помогли; прислали мне повязку с красным крестом. Надел повязку на руку.
Фельдшеров часовые обязаны пропускать. Я сам открыл дверь и прошел мимо
часового свободно. Но тут узнал, что меня вызывает судебный офицер. Я к нему
явился. Он говорит, хорошо, что мы можем поговорить без переводчика. Он меня
допрашивал согласно заявлению жандарма. Якобы меня пригласили в гости. Хотя это
было так, но я отрицал. Я сказал, что у этой женщины был магазин, и я пришел
кое-что купить. Все-таки меня наказали; дали две недели ареста. Но я подарил
немецкому фельдфебелю пару английского белья, и он меня оставил в лагере и не
лишил хлебного пайка. Потом с помощью французов я сумел уехать из лагеря на
работу в Нейклинц, возле Гамбурга. Попал к бедному хозяину: старик со старухой
и одна домашняя работница. У хозяина была мельница, но она не работала. Хозяин
больной, а я уже хорошо знал эту работу. Запустил мельницу в работу. Крестьяне
во всей деревне рады. Вечером решил найти себе знакомых среди пленных и среди
немцев. Но мне дети, женщины, старики покою не дают, кричат, убирайся домой. Не
пойму, в чем дело. И тут мне зачитали новый приказ. В нем говорится, что по
законам Германии, если сходится немец с женщиной, и у них рождается ребенок, то
немец обязан платить алименты на ребенка до его 18-тилетия, а в паспорт ему
ставят специальный штамп. А если ребенок родится от военнопленного, то с него
алименты не спросишь, и такого ребенка должно содержать государство. Поэтому,
по зачитанному приказу, пленным не разрешается гулять среди местных жителей.
Что же мне сидеть, скучать и смотреть в окно? Я сказал, что заболел, и меня
часовой отвез в лагерь.
Но захотелось еще поехать и повидать страну. Направили
меня в город Кыслин. Большой город, по улице трамваи ходят. Большие магазины.
Недалеко Балтийское море. Ходили в свободное время гулять. Много знакомых. Но
хозяйка противная, ей, наверное, 50 лет, а она меня ревновала к другим. Жил
неплохо. Отдельная комната и хорошее питание. Но это счастье недолго было.
Магистрат издал приказ, устроить в гараже лагерь для всех военнопленных,
находившихся в городе, и всем пленным к указанному часу являться в лагерь.
Однажды я опоздал, и немецкий фельдфебель дал мне такую пощечину, что у меня в
глазах свечи вспыхнули. Я долго эту пощечину чувствовал. Мой часовой был очень
душевный человек. Он меня пожалел и посоветовал мне сказать, что у меня из
горла кровь показалась. Повел меня в госпиталь. Врач меня посмотрел и
спрашивает часового:
«Он питается вместе с хозяевами»?
«Да».
«Я его направлю в лагерь Альтдам на исследование
мокроты».
На второй день меня отправили. Явился в лагерь, меня
встретили друзья. Я им рассказываю, что произошло, и как меня ударил бандит.
Мне посоветовали с этим направлением на анализ мокроты подойти к доктору. А
фельдшер из пленных, наш русский, с ним поговорит, и ты сможешь уехать обратно
в Россию. Но я пока не решился. Вдруг ночью 20 октября 1917 года пленные поют в
лагере Марсельезу. В России революция. Месяцы идут. Французы на нас злятся,
говорят, что теперь войну проиграем. Англичане тоже злятся. Но мы-то причем?
Немцы устроили специальный лагерь №3. Туда перевели всех военнопленных
украинцев. Их там учили немецкие офицеры. У немецкого кайзера Вильгельма был
план занять Украину, и одного принца, своего сына, назначить президентом Украины,
а второго посадить управлять Польшей, третьего – Белоруссией.
Немцы стали отправлять некоторых пленных в Россию для
агитации за Германию. Я не попал в это число. Уехал я на работу в деревню
Брухов Бей Фалкенбург переводчиком. Там производилась разработка леса и
корчевка. Работа тяжелая. Но я так устроил, что все наши пленные жили, как на
курорте. Часовых я подкупил. По моему указанию пленные подкапывали три-четыре
елки или сосны и подставляли под них подпорки, чтобы те не упали. Часовые и
пленные спят в лесу, я на разведке. Вдруг я заметил, что на серой лошади
подъезжает верхом барыня. Ее муж, кавалерийский офицер на польском фронте. Я
даю сигнал тревоги, ребята вскакивают и убирают подпорки. Деревья валятся,
работа налицо. Так мы неплохо потрудились.
Однажды в воскресенье наши пленные пообедали, играют в
карты. К нам заходит управляющий этого имения. Просит у меня разрешения зайти к
нам девушкам, которые приехали из города Фалкенбурга специально посмотреть на
русских. Я разрешил. Они зашли, не поздоровались. Я в это время писал письма. Я
их спрашиваю:
– Барышни, как вам нравятся русские?
– Да они такие же люди, как и наши.
– А вы что думали? Что наши с рогами?
Им стало стыдно. Но для такого любопытства с их
стороны были основания. Когда нас только привезли в эту деревню, нам дали
картошку в мундирах, полную детскую ванночку. Всем дали ножи и вилки. Но от
долгого голода наши ели картошку вместе с кожурой без вилок и ножей. Многие
немки стояли и смотрели с удивлением, как русские едят картошку руками и не очищенную.
Как свиньи. Я оборачиваюсь к этим женщинам и говорю им, если бы вы так же
проголодались в лагере за колючей проволокой, вы бы, может быть, ели одни
очистки. Они отвечают: «Правильно». Я, конечно, не ел картошку. У меня были
французские бисквиты.
В следующее воскресенье приехал генерал Фондергольц.
Идет генерал к нам. Я командую своим, встать смирно, равнение направо. Генерал
поздоровался в ответ на наше приветствие и спрашивает, есть ли среди вас
кто-нибудь, кто говорит по-немецки. Я встал во фронт и отвечаю: «Я». Генерал
стал меня расспрашивать, как мы живем, как с питанием. Я отвечаю, что
сравнительно неплохо, но грязно. Суп дают со свиными волосами, картошку плохо
моют. Генерал был удивлен; начал у меня спрашивать, кто мои родители, и какая у
меня специальность. Часовой поддержал мои жалобы. Я не знал, что генерал –
родной дядя барыни. Он ей, конечно, все передал. Вот генерал с барыней поехали
кататься в лес. Остановили машину возле нас и мне говорят:
– Скоро Петербургу капут, и война кончится.
Я ему отвечаю:
– Нет, господин генерал, если даже займете Петербург,
война не кончится.
Я заметил, что мои речи им не понравились.
Генерал спрашивает меня:
– Может быть, хотите, обратно в лагерь?
Я отвечаю, если это возможно, то прошу.
На следующий день приехал часовой из лагеря Альтдам и
меня забирает. Вместо меня привез какого-то невзрачного парня, поляка,
переводчиком. Я попрощался и уехал в лагерь. Там мне удалось прочитать письмо
барыни с просьбой, чтобы меня забрали, а вместо меня прислали переводчика, только
не француза и не еврея.
Уже находясь в лагере, я узнал, что творилось на
лесозаготовке после моего отъезда. Часовые видели, что некоторые из пленных мне
грубили, хотя я им многим помогал и облегчал работу. Теперь, без меня, часовые
ввели там строгую дисциплину, стали бить пленных, заставляли корчевать лес, как
полагается, уже без подпорок. Заставляли пленных работать на лесопилке. Там
один пленный отрезал себе три пальца. Переводчика заставляли работать наравне
со всеми. Ночью несколько пленных сбежали. Их поймали и привезли в лагерь. В
наказание и часовых сняли из той команды. Я их потом в лагере встретил. Они
рассказывали, что барыня очень жалела, что меня отправила. Но она не могла мне
простить, что я сказал, что война не окончится, даже если немцы возьмут
Петербург. Значит я, по ее мнению, политикан.
Немцы говорят, что война скоро окончится. Это было в
декабре 1917 года. Мы читаем немецкую газету. Там говорится, что в России
дороговизна. 25 рублей пуд муки. Цены все время растут. Из дома получил письмо
из Саратова. Моя семья с Украины переехала в Саратов. Все здоровы, того же и
мне желают.
Осенью начались еврейские праздники. Зашел к нам
немецкий офицер. Просит 6 человек евреев, чистоплотных и представительных пойти
в город Альтдам в синагогу молиться. Я попал в их число. Пошли. В синагоге нам
подали молитвенные книги. Все на нас смотрят. Женщины и девицы сидят отдельно с
левой стороны, а мужчины – с правой. Приходят два младших немецких офицера,
евреи. Но с нами ни слова. Это была не служба, а представление. Все на нас
смотрели. По глазам было видно, что им хотелось с нами поговорить. Кончилась
служба, пошли в лагерь.
Немцы ввели лагерные деньги, и мы их получали. На них
никто не мог ничего купить в городе. Так же ввели деньги городские, и немцы не
могли на них ничего купить в другом городе.
Я решил, во чтобы то ни стало, перебраться в Россию.
Бежать бессмысленно, да еще нога левая болит. Я бы давно сбежал. Как выбраться?
Можно было бы за деньги, но у меня их нет. Мне немецкий фельдшер говорит, если
у тебя есть 200 марок, то отправим тебя в Россию. Я продал свои хромовые
сапоги, которые получил посылкой из дома, и получил 180 марок. Врач согласился
и на эти деньги. Я решил рискнуть. Врач меня обследовал, взял у меня на анализ
мокроту, вложил ее в баночку. На баночке написали «Штернберг». Отправили в
лабораторию в город Штеттин. Вскоре пришел результат: «ТБЦ – туберкулезный».
Они мою мокроту выбросили и вложили в баночку мокроту туберкулезного больного.
Нас было трое таких «больных». Отправили нас в лагерь, где были бараки для
сумасшедших и туберкулезных. Я в ужасе. Между собой говорим, если у нас нет
туберкулеза, то мы его здесь найдем. Поэтому мы решили в барак не входить; все
время проводили на улице. Обед не брали, только сухой хлеб. Мучились две недели.
Приехала генеральная комиссия. Генерал врач смотрел
всех больных. Кого назначают на родину на лечение, кого на повторный анализ и
осмотр. Генерал врач меня долго вертел. Я вижу, что он в недоумении. Жмет мне
мышцы, смотрит в глаза, слушает легкие и, наконец, говорит – Россия. Я понял,
что он сделал мне поблажку (снисхождение). Послали в баню, выдали деревянную
обувь, черную шинель, костюм и белье. Ждем отъезда. Слышим, что в России опять
переворот. Сбежал Керенский. В России творится что-то ужасное. Мне даже врач
сказал не ехать сейчас. Тянулось с отъездом до февраля 1918 года. Настал
счастливый час. Однажды ночью была команда построиться всем, кто назначен в
Россию. Сердце колотится, чуть не выскакивает. Построились. Проверили по списку
и направили нас на вокзал Альтдам. Это был тот же вокзал, на который нас
привезли в плен. Привезли нас тогда в товарных вагонах, как скот, даже намного
хуже. По 80 человек в вагоне. Все вшивые, голодные, тощие. Но в обратный путь
нас поместили в пассажирские вагоны и каждому дали отдельную полку. Слышу гудок
– сигнал к отправлению. Многие крестятся. А у меня мысли – как я зайду в дом к
своим. Мама может от радости заболеть.
Через полутора суток мы оказались в Кенигсберге. Поезд
постоял полтора часа. Проверили всех больных, раздали всем хлеб и кофе. А у
меня на шее появилась большая опухоль. Я подошел к домику, где располагался
КРАСНЫЙ КРЕСТ. Меня встретила пожилая седая худощавая женщина врач. Посадила
меня на стул, осмотрела опухоль. Вижу, она берет в руки операционный нож в виде
крестика и начинает меня отвлекать разговорами, как я жил в плену, сколько я
там пробыл. Вижу, во время разговора сама подставляет ведро и в это время
спрашивает, были ли у меня романы в плену, оставил ли я там много друзей. А
сама режет мне шею, и в ведро полился гной. А она стала еще ковырять в ране,
чтобы удалить стержень. Врач спрашивает, может, я хочу написать своим знакомым
привет и что я уехал на родину. Я ее поблагодарил, написал в три адреса и
предложил ей денег на почтовые марки. Она мне ответила, что эти письма пойдут
через КРАСНЫЙ КРЕСТ бесплатно. Попрощался. Она мне руку подала и пожелала
счастливого пути. Поезд наш тронулся, и мы долго ехали. Проехали всю Восточную
Пруссию, там, где мы воевали. Потом проехали страшно длинный туннель возле
города Ковно. Привезли нас в Вильно (теперь Вильнюс) и поселили нас всех по
квартирам на отдых. Я попал в комнату, которая находилась в женской Вильнюсской
гимназии. Мы там прожили две недели. Кормили плохо. Делали перевязки. Потом нас
опять погрузили и отвезли к границе к городу Двинск. Мост большущий перед нами
разрушен. Тут же немецкие окопы, цементированные, с печками. Наш поезд
остановился. К нам по вагонам зашли немецкие солдаты и предложили русские
деньги в обмен на немецкие марки. В основном у них были десятирублевые купюры.
Я обменял 20 марок на 20 рублей, и многие меняли тоже. Мне казалось, что обмен
очень выгодный, так как в Германии я получал из дома 10 рублей, и мне давали за
каждый рубль 3.8 марки.
Потом была команда на немецком всем выйти из вагонов и
построиться. Духовой оркестр заиграл немецкий гимн. Проводили нас через
громадную арку, изготовленную из досок и обвязанную еловыми ветками. Навстречу
нам шли пленные из России: немного немцев, а больше австрийцев. Помахали руками
друг другу в знак приветствия, и пошли по перекладинам, соединяющим разрушенные
части моста, на станцию Двинск. Это был губернский город. Тут же нас поместили
в санитарный русский поезд. У всех полки с матрацами. За нами ухаживают сестры
милосердия. Ночью я пошел в город передать привет от одного сослуживца в полку,
с которым был вместе в плену. Иду по городу. Пули свистят, как на фронте. Один
встречный военный мне говорит, уходи братишка, а то тебя убьют. Я быстро
обратно в вагон. Потом зашел на телеграф и дал телеграмму домой в Саратов. Стал
платить. Оказывается деньги, которые я обменял у немцев, все фальшивые. Но
телеграмму все-таки подал. Как дома были рады, представлял я себе. Ведь не
виделись четыре года и 10 месяцев.
Утром наш состав санитарного поезда тронулся. В дороге
нам давали гороховый суп и чай без сахара. В дороге скучно. Разговариваем с
сестрами. Задаем вопросы. Почему так мало немецких пленных. Нам отвечают, что
когда их берут в плен, то тут же через северные направления отправляют обратно
в Германию. А австрийцев пленных много потому, что они сдавались в плен целыми
полками с обозами и даже со священниками. А главное, говорят, в России
революция, и Владимир Ильич (Ленин) все сделает так, что всем будет хорошо.
Землю, фабрики и заводы отдадут народу. Поэтому надо скорее завершить
революцию. Надо всем включаться в борьбу. Мы так и мыслим, как только
поправимся, повидаем своих близких, так тут же в ряды Красной армии. Но у меня
нога болит, на шее рана. Но надеюсь скоро выздороветь. По пути наш состав
застрял в снежных сугробах. Расчистили путь и поехали дальше. Привезли нас в
город Орел. На станции нам дали гречневую кашу. Зачитали нам новое
революционное воззвание. Потом всех отправили в госпиталь. Всех поместили на
койки с матрацами. Полотенца по одному на четыре человека. Так же на четыре
человека один бачок, в котором моют ножи и ложки все вместе. Многие из
прибывших пленных вызывали врача и говорили ему, вы что здесь вредители? Мы все
с разными болезнями: кто ранен в ногу, у кого больные глаза, а есть туберкулезные
больные, а вы даете полотенце и бачки по одному на четверых. В Германии у нас у
каждого были свои миски, ложки и полотенца. Врач ничего не мог ответить. Он
спросил, кто хочет индивидуально ехать домой. Многие согласились, в том числе и
я. Собрались мы по три человека. Нам выдали по 20 рублей на каждого. Мы были
довольны. Забрали свои рюкзаки, и ушли на станцию. Решили купить продукты на
дорогу. Подошли к торговкам, спрашиваем хлеба. Что вы, говорят они, мы сами
хлеба давно не видели. А сало стоило 20 рублей за фунт. Мы замерли. Пошли на
вокзал к начальнику станции Орел. Говорим ему, что едем из плена, и нас
интересует поезд на Саратов. Он так странно на нас посмотрел и сказал, какие
поезда? Нет расписания. Садитесь на любой поезд и уезжайте. Сидим, ждем. Опять
наступает вечер. Мы голодные пошли на окраину города попросить покушать у
кого-нибудь. Нас любезно приняли: раздевайтесь солдатики, сейчас самовар
поставлю, но сахара нет, а заварку делаем из моркови. Мы попросили хлеба и
услышали в ответ, что вы дорогие?! Хлебушка давно нет. Вот картошечка в
мундирах холодная есть. Ее мы едим вместо хлеба. Мы смотрим друг на друга и
говорим, помнишь, мы читали в немецкой газете на русском языке, что в России
дороговизна, пуд муки стоит 25 рублей. Оказывается, немцы не знали истинное
положение вещей.
Но духом падать нельзя. Революция есть революция.
Поели, переночевали, утром попрощались и кто куда. Я опять пошел на станцию.
Вижу, подошел эшелон с солдатами. Я подошел и спросил, куда едете? В Саратов.
Хотел сесть, а меня солдат сапогом в грудь ударил, куда лезешь, дьявол?! Я
испугался, не знал, что сказать. Поезд уехал. Через два часа еще подошел состав
с орудиями, солдатами – веселыми ребятами. Я к ним обратился с просьбой
разрешить мне ехать с ними. Меня поместили в вагон. А у меня на рукаве желтая
немецкая лента, вшитая в рукав. Меня солдаты спрашивают, какой я партии. Я
отвечаю, что никакой. А что это за знак на рукаве, спрашивают они. Я отвечаю,
что еду из плена из Германии и никак не доберусь до дома. Они мне в ответ, ой,
братишка, садись, дорогой. Предложили мясные консервы, сахар, хлеб. Ешь вволю.
Я им много рассказываю про прошлое и встречи в госпитале, про базар. Они мне
говорят, что едут с фронта в саратовскую часть. Я был так рад: и сыт и тепло и
весело. Вдруг у станции Павелец стрельба по нашему эшелону из соседнего
состава. Рядом со мной ранило одного в живот. Я выбежал на улицу, забежал в
одну мануфактурную лавку и лег за печкой. Тут пуля не прошибет. Стрельба
стихла. Пошел я обратно в вагон. Иду, а вокруг лежат убитые с саблей, с
винтовкой. Это был отряд офицеров. Они хотели захватить этот эшелон. Солдаты
поставили пулеметы на паровозе и на вагонах и так двигались вперед.
Через два дня подъехали к Саратову. Но близко нельзя
было подъехать, так как белые подожгли несколько цистерн с горючим. Ветер
разносит пламя по территории всей станции. Я пешком еле прошел. И тяжело было
нести рюкзак. Солдаты дали мне много мясных консервов, хлеба и сахара. Я
подумал, что дома нечего кушать. Пришел на вокзал, узнал, как добраться
трамваем до дома. Трамвай открытый. Мне говорят, чтобы я купил билет или
выходил из трамвая. Я отвечаю, что еду из плена и у меня нет денег. За меня
заплатил какой-то гражданин. Подошел я к Большой Ильинской улице к нужному мне
дому, но не решаюсь зайти. Смотрю в окно (квартира была на первом этаже), но
ничего не вижу. Ко мне обратился охранник с вопросом, кто я такой. Я подошел и
объяснил моё состояние и волнение. Это оказался знакомый моего старшего брата (имя не указано). Он посоветовал пойти
мне на Большую Казачью улицу к дому моего брата, там остановиться и
предварительно подготовить родителей к нашей встрече.
Прихожу к брату, звоню в дверь. Нянька открывает, но в
дом меня не пускает, так как дома нет никого из хозяев. Соседи ей подсказали,
что я брат, и чтобы она меня впустила в дом. Я зашел, разделся у дверей,
положил шинель и рюкзак на пол. Сижу и с нетерпением жду брата. Вдруг заходит
гимназист в форме саратовской гимназии. Я посмотрел и отвернулся.
Но он мне говорит: «Это ты, Воля?»
Я отвечаю, что да.
«А я Буня (Альфред)».
Когда я уходил в армию, я его оставил маленьким.
Прошло более 5 лет. Я его не узнал. Самый мой маленький братик.
Я ему говорю, как бы маму не напугать.
Он побежал домой, стучится в дверь. Папа его ругает за
то, что часто бегает, а ему приходится открывать и закрывать дверь.
Буня зашел в комнату и говорит маме, что он слышал,
что пришел эшелон с пленными, а вдруг Володя там среди них.
Поля возмутилась и говорит брату, как тебе не стыдно.
Если тебе нужны деньги в кино, то прямо говори.
Дали ему бумажные марки военного выпуска, и он пришел
ко мне. Надел мой рюкзак с продуктами, и мы вместе пошли домой. Опять стучим в
дверь. Папа резко его начал ругать и вдруг заметил меня. Крикнул маме, Рахиль,
Воля приехал!
Кто может себе представить встречу с родителями,
братьями, сестрами. Мамаша в слезы. Жмет мне руки, обнимает, плачет.
Я ее успокаиваю: мама, ты должна радоваться.
Она мне рассказывает о том, что таит в своей душе
четыре года. Она решила, что я без правой руки, судя по плохой фотографии,
которую я послал ей из Германии с мятым правым рукавом, а кисти на ней не было
видно. Итак, она успокоилась. В этот вечер приехал еще один брат, раненый в
голову с турецкого фронта. Собрались братья, сестры. Сколько радости царило в
этом доме. Но в городе еще не все благополучно. Контрреволюция не
успокаивается. В городе часто стрельба. Однажды стрельба из орудий длилась двое
суток. Были жертвы. Люди сидели в подвалах. С продовольствием стало хуже. И вся
семья решила ехать на Украину. Но слышим, что немцы заняли Украину. Мы все
остановились в Москве. Но жить нам в Москве тяжело было, не имея квартиры.
Я слышал, что в Германии брожение (недовольство) среди
войск и населения. Немцы организовали на Украине гетманщину (украинское правительство, неподчиненное
Москве). Появился Петлюра осенью 1918 года. Изгнали немцев. На Украине
появились банды атаманов Махно и Тютюника. С юга наступает армия белых под
командованием Врангеля. Наша семья с риском перебралась на юг в местечко
Братское. Поселились в своем доме, где все дети родились и выросли. Все
крестьяне знакомы. Брат старший поступил на работу в транспортный отдел при
Земельном отделе. Я занялся хозяйством. Но через некоторое время стало очень
тревожно в Братском. Чуть ли не через ночь церковный звон – набат. Это значит,
бери вилы, лопаты, косы, ружья и гони банды. Стали жалеть, зачем уехали из
Саратова.
1919 год. Меня и других пригласили в Красную Армию в
город Вознесенск. Я участвовал в организации батальона. Направляют войска на
город Николаев и т.д. против деникинцев. Но черносотенцы, контрреволюционеры и
провокаторы дали возможность деникинцам вступить в город Вознесенск. Начались
аресты коммунистов, большевиков и преследование евреев. Многие, кто был в наших
рядах, начали сеять вражду против советской власти и составляли списки тех, кто
был сторонником советской власти. Когда мы стали гнать деникинские банды, они
расправились с нашей семьей. Расстреляли мамашу, сестру замужнюю, которая на
руках держала пятидневного ребенка. А еще четверо ее детей лежали под кроватью
и остались живы. Ранили отца почти до смерти, расстреляли бабушку 78 лет и
других. Случайно остался в живых братик мой. Ушел искать деньги, которые
требовали бандиты, и сбежал. Ему было в то время 13 лет. И еще уцелела
десятилетняя сестра Поля. Так зверская банда расправилась с нашей семьей и с
другими семьями в 1920 году в Рождественские дни. *)
Я, Загороднюк, Куцовский, Антон Шеффер были с нашим
отрядом в лесу и выслеживали деникинские банды, которые разделились и
рассеялись по лесам, грабили и убивали мирное население. Так мы оказались
недалеко от Братского. Я решил навестить своих родных. Прохожу мимо кладбища,
смотрю, много народу собралось там. Слышу, кто-то меня спрашивает, что ты не
хочешь хоронить своих маму и сестру? Я упал в обморок. Пришел в себя и
попрощался с невинными жертвами навсегда. Засыпали их землей. Креплюсь, ищу
остальных. Отец раненый. Братик и сестричка спят у священника на полу. Дети
погибшей сестры встретили меня в нашем доме истерическим криком. Они, голодные,
в нетопленной комнате. Девочка Берта 8 лет ранена в ногу, без медицинской
помощи, кричит не своим голосом. Отец и сильно раненный зять собрали всех детей
- сирот, стали их кормить и воспитывать. Берта стала выздоравливать.
Нелегко мне было после убийства близких. Дом был весь
разграблен. В июне 1920 года получаем письмо из Варшавы от брата, который не
видел нас с 1913 года. Пишет дорогой мамочке. Снова растравил наши раны. Он-то
не знает, что бандиты расстреляли нашу семью. Что ему отвечать!? Написали обо
всем. Он, узнав об этих ужасах, сумел через Москву забрать к себе в Варшаву
маленького братика и маленькую сестричку. Они там получили образование. А я,
таким образом, расстался с ними, хотя мне не хотелось их отпускать.
