Анатолий Козак

«Караван»

Киносценарий

 

Предисловие

 

В мировом кинематографе после Второй мировой войны значительное место заняла тема Холокоста. Десятки фильмов были созданы о трагедии узников Освенцима, Майданека, Бухенвальда…

Знаменитый «Список Шиндлера» Стивена Спилберга – о том, как немец спас от газовой камеры сотни заключенных евреев – не исключение; сюжеты о том, как были спасены от неминуемой смерти дети, женщины и старики «неарийского происхождения» созданы кинематографистами разных стран, вызывая всеобщее восхищение перед мужеством праведников-христиан.

Наша история тоже о спасении человека в годы войны. Только Праведник –  еврей, а спасает он Немца.

На Берлинском еврейском кладбище часто можно увидеть старика – ветерана Вермахта, сидящего в глубокой задумчивости возле скромной могилы. Надпись на надгробии гласит «Фридрих Розингер». Дата рождения и смерти. И все.

Посетители кладбища с удивлением смотрят на странного посетителя, который достает из кармана куртки маленький магнитофон, включает его и над могильной плитой плывет печальная мелодия. Труба поет знаменитый «Караван» Дюка Эллингтона. По щекам старика катятся слезы…

Что привело к еврейской могиле Отто Ланге, христианина, бывшего солдата Третьего Рейха?

Об этом он вспоминает, и его воспоминания всегда начинаются со звуков музыки…

СССР. Несколько лет после войны. День Победы. Всеобщее ликование на улицах, площадях, в концертных залах. В одном из них идет концерт всемирно известного Фредди Розингера, виртуоза – трубача, «белого Луи Армстронга», приводящего со своим джаз-оркестром публику в бешеный восторг исполнением «Каравана».

В разгар концерта маэстро арестовывают. Как раз тогда, когда весь зал подпевает модному шлягеру «Мандолина, гитара и бас».

Допрос. Пока он идет, мы узнаем, что Розингер родился в Берлине в семье выходцев из Польши, закончил Высшую музыкальную школу с золотой медалью, был отличным скрипачом, но затем его пленила труба и талантливый юноша удостоился похвалы самого Армстронга. Затем – Гитлер, бегство в Польшу, здесь снова встреча со «своими» – эсэсовцами из вермахта и бегство в СССР.

В Минске собран джаз, в основном из польских музыкантов и имя композитора и дирижера маэстро Розингера не сходит с афиш. Громкий успех и слава одного из лучших советских шоуменов

Однако, почему он скрыл факт своего рождения в фашистской Германии и выдавал себя за поляка? Что делал в Штатах, почему ездит в Милан? Почему в Польше вступал в контакты с эсэсовцами?

Объяснения перепуганного маэстро бесполезны.

58-ая статья УК. Десять лет лишения свободы. Гулаг. Колыма.

Судьба сжалилась над музыкантом: лагерное начальство, среди которого оказался офицер меломан, поручает Розингеру создать оркестр из заключенных для «культработы» в лагерях.

Розингеру это удается, хотя в результате цинги он больше не может играть: труба любит здоровые крепкие зубы. Фредди теперь только дирижирует.

Но уважению и авторитету, которым пользуется у зеков Розингер, мог бы позавидовать самый матерый пахан.

И когда в лагерь попадает юноша – немец Отто, только вмешательство Розингера спасает его от издевательств зеков, которые «опускают» новенького.

Отто Ланге – солдат гитлерюгенда. Повоевать он не успел, на второй день на передовой попал в плен.

Дорога парню была в лагерь военнопленных, где он находился бы в достаточно сносных условиях, а главное – среди своих.

Но случилось так, что кто-то, от кого это зависело, решил отправить «немецкую гадину» в Гулаг: пусть там отольются кошке мышкины слезы, пусть уголовники сполна рассчитаются с «фрицем» за сожженную родную хату.

Расчет точен: пока в лагере разберутся, что военнопленный попал к ним не по адресу, он и недели не проживет.

Так бы и случилось, если бы Розингер случайно не услышал немецкую речь и буквально вытащил мальчишку из-под заточки.

Оказалось, что Отто тоже родился в Берлине и даже знал по рассказам родителей о трубаче Розингере.

Как же быть с парнем, пока выяснится, что его следует вернуть в лагерь военнопленных?

Розингер объявил лагерному начальству, что новенький – скрипач и его необходимо взять в оркестр.

Как удавалось Розингеру обманывать всех и держать в оркестре немца, рассказывают эпизоды, большей частью комичные. Но задача у Фредди была не из легких. С лагерным начальством была не так сложно, но зеков обмануть было сложнее. Был там персонаж, считавший своим священным долгом обязательно убить фашиста. Для этого у него были очень серьезные основания. Впрочем, у кого тогда в СССР не было причин желать гитлеровцам смерти?

Розингер спас Отто.

А потом они потеряли друг друга, Ланге отправили в лагерь военнопленных, а Розингер после смерти Сталина вернулся в Москву. Ему снова разрешили создать джаз, снова – успешные гастроли. Но у Фредди – проблема. Он отвык от трубы, он не решается солировать на сцене, как прежде, и только дирижирует, держа трубу в руке.

Трагедия музыканта однажды решается: когда-то в лагере, чтобы доказать окружающим, что немецкий юноша – скрипач, Фредди на стареньком катушечном магнитофоне заранее записывал свою скрипку, а потом парень «играл» перед проверяющими под фонограмму.

И теперь кто-то в оркестре напомнил Фредди этот трюк, о котором он рассказывал. Розингер решился на сцене приложить к губам трубу и зал встретил овациями «Караван». Но исполнял его не Розингер, а один из музыкантов за сценой. Когда же восторженная публика потребовала исполнить мелодию на «бис», дублер за сценой перестал играть, чтобы вынудить Фредди играть самому.

И после мучительной паузы Розингер сам взял одну, вторую ноты и вдруг заиграл в полную силу! Это снова пела прославленная золотая труба.

Бывший советский зек Ланге не раз пытался найти адрес своего спасителя, но в расколотой пополам разоренной Германии у него были более серьезные проблемы.

Чтобы заработать несколько марок, бывший солдат стал играть с бродячим оркестром на улицах Берлина.

Конечно, звучала его старая скрипка не так, как скрипка Розингера, но с какой гордостью сообщал своим товарищам Ланге, что учился у «самого маэстро Фредди».

Удача улыбнулась музыкантам, они стали играть в одном из берлинских кабаре, где особенным успехом пользовался русский шлягер «Мандолина, гитара и бас». И однажды на звуки этой песенки в кабаре заглянул… Кто бы вы думали? Фредди Розингер!

После долгого-долгого отсутствия он вернулся в родной город. Советский Союз, дни славы и дни отчаяния, колымские снега и магаданские бараки – все осталось позади. Все надо было начинать с чистого листа.

И новый безработный трубач начинает выступать вместе с Ланге в маленьком берлинском кабаре.

И о, чудо, нашлись люди, которые узнали в нем того юношу, почти мальчика, так здорово исполнявшего когда то «Караван» Дюка Эллингтона!

В маленьком кабаре стало немногим больше посетителей. Но фантазер Ланге уже думает о большом германском оркестре, который возглавит великий Фредди.

А Розингер… Ах этот странный Розингер! Он мечтает… О чем бы вы думали? О поездке снова туда, в снега России, где его «Караван» не забыли, не могли забыть…

Ничего этого не случилось. Фредди Розингер умер на сцене. Что ж, считается, что многие артисты мечтают о такой смерти.

Вот о чем думает Отто Ланге, когда приходит к могиле Розингера и слушает вместе с ним «Караван» Эллингтона. Потом выключает свой магнитофончик, прячет в карман куртки и медленно бредет к воротам кладбища…

***

Вы, вероятно догадались, что речь в заявке идет об Эдди Рознере, подлинных фактах его биографии.

Уверен – эта история могла бы заинтересовать немецких кинематографистов для совместного с ними производства.

Сценарий готов.

 

***

 

Заглавные титры проходят на фоне джазовой мелодии… Постепенно в кадре проясняется силуэт музыканта, играющего на трубе.

Титры заканчиваются.

День. Улица. Круглая афишная тумба. Расклейщик разглаживает свежую афишу. На ней – крупно портрет трубача. Тонкое лицо, маленькие усики, галстук-бабочка.

Мальчишеский голос: – Галстук! Посмотри на этот галстук! Как у буржуя.

Второй голос: – Заграница. Они из Польши.

Эти голоса принадлежат нескольким мальчишкам и девчонкам, разглядывающим афишу.

Надпись: «ОДЕССА, 1940 ГОД»

Толпа одесских пацанов растет. Расклейщик ушел, а кто-то из ребят читает: – Гастроли джаз-оркестра Фредди Розингера. Парк имени Шевченко. Зеленый театр.

Мальчишка оборачивается к толпе: Айда в парк!

И толпа срывается с места.

– Куда вы? Они начнут только завтра! – кричит кто то.

Но ребятня уже помчалась по тихой зеленой улице.

Они бежали, задыхаясь…

– Класс! – кричал кто-то на бегу, – батя говорит, что этот Фредди – первая труба Европы!

– Та не, возражал кто то, – не Европы, а мира. Ему сам Луи Армстронг свою трубу подарил. Из чистого золота!

– Он даже лучше Утесова!

Они продолжали бежать, срезая углы, проскакивая проходными дворами, пересекая трамвайные рельсы…

Ведущий припал на углу к колонке, из которой вздымался фонтанчик питьевой воды.

За ним стали пить остальные.

– Пацаны, – спросил вдруг ведущий, утирая нижним концом майки мокрое лицо, – а шо мы бежим в театр? Какой ёлд будет там париться в такую жару? Приличные люди все на пляже.

Минута растерянности.

– Ладно, – бросает вожак, – сначала посмотрим в театре.

И они помчались дальше.

У высокой стрельчатой ограды парка они стали один за другим протискиваться между ее прутьями.

Кто-то застрял. – Давай, – торопят его, – главное, чтобы голова пролезала… Вот!

Они все уже были внутри парка. И замерли, прислушиваясь. Стояла дремотная тишина южного горячего лета.

Кто-то разочарованно махнул рукой. Они присели, кто на старую скамейку, кто – просто на траву.

В парке было мертво. Тишина.

И вдруг, как будто прямо с синего-синего неба грянула нестерпимо звонкая труба! Она пела, она разрывала тишину парка, ее звуки казались одесским пацанам волшебной свирелью.

И они, околдованные этими звуками, побежали вглубь парка, и труба звала и звала их все сильнее и чудесней…

Они ворвались в Зеленый театр, непривычно пустой в дневное время, и замерли в восхищении: на сцене репетировал заграничный джаз и великий Фредди играл сразу на двух трубах!

Под звуки этого горна пошли клипы: джаз играет, Розингер солирует, музыканты смеются, Фредди играет, публика аплодирует, скрипач и пианист, бас и мандолина, танцовщица и конферансье, Фредди трубит, джаз играет перед солдатами, боевой генерал, улыбаясь, жмет руку Розингеру…

Надпись: «1946 год, Сочи»

Пляж. Послевоенная жизнь уже входит в мирную колею, у моря полно отдыхающих. Играет музыка: «Как-то утром на рассвете заглянул в соседний сад, там смуглянка-молдаванка собирает виноград…»

По пляжу, осторожно обходя распростертые тела курортников, шагают двое в штатском.

Тихонько поднимают у кого-то газету, прикрывающую лицо, спрашивают о чем-то старичка, торгующую мороженым. Он показывает рукой на купающихся.

Они ждут, хотя один из них нетерпеливо посматривает на часы.

– Товарищ Розингер? – Обращается он к молодому мужчине, выходящему из воды.

Мужчина отрицательно качает головой: обознались.

Из воды выходит еще один купальщик.

– Товарищ Розингер?

– Да.

– Здравствуйте. Пожалуйста, соберите своих людей. Мы подождем у ворот.

Розингер: – А что случилось? Концерт вечером.

– Все в порядке, Фредди Эдуардович. Пожалуйста, поторопитесь. Это срочно. Заедем в гостиницу – возьмете костюмы и инструменты.

Оркестранты с Розингером входят в служебный вход местного театра. В руках – инструменты. Двери охраняют два офицера.

Музыканты в коридоре за кулисами.

Человек в штатском: – Спокойно. У нас концерт. Самый обычный концерт. По одному, пожалуйста.

Двое в штатском ловкими профессиональными движениями обыскивают музыкантов, разглядывают каждый инструмент.

Главный штатский: – Спокойно. Концерт. Самый обыкновенный концерт. Прошу готовиться. Как обычно.

Сцена.

Музыканты уселись на свои места, взяли в руки инструменты. Фредди – в нарядном кремовом костюме с трубой в руке. Занавес закрыт, зрительный зал не виден.

Главный штатский Розингеру: – Вы всегда начинаете так? С закрытым занавесом?

Фредди: – Всегда.

Главный: – Очень хорошо. Очень. Можно начинать.

Уходит за кулисы.

Фредди делает знак трубой, и оркестр начинает играть.

Напряженное лицо Фредди. Он явно взволнован, точнее – испуган.

Вот он делает еще одно движение трубой и отходит за кулисы. Занавес открывается.

Большой зрительный зал пуст! В креслах – ни одного зрителя!

На авансцену выходит Розингер, прикладывает к губам трубу и пустой зал оглашается пением его знаменитого «золотого» инструмента.

Звучит коронный номер Фредди «Сент Луис блюз».

За кулисами конферансье спрашивает Главного штатского:

– Я конферансье. Что мне делать? Выходить?

– Все идет нормально. Идите.

 Конферансье выходит на авансцену и обращается, улыбаясь, к пустому залу: Добрый вечер, дорогие друзья. Мы рады встрече с вами и надеемся, что джаз-оркестр Фридриха Розингера или как его привыкли называть в Брюсселе, Вене, Праге, Милане, Антверпене и Варшаве «Фредди – золотая труба», поможет вам провести сегодня приятный вечер.

Конферансье (испуганно оглядывает пустые кресла): – Не слышу аплодисментов. Барышня в третьем ряду, вам не нравится наш оркестр? Спасибо! Теперь слышу. Аплодисменты! Еще сильнее, еще. Вот это овация!

И это – в пустом зале.

На улице. Полдень. Две девушки в соломенных шляпках подходят к служебному входу. Обращаются к штатскому у дверей: – Вы не знаете, билеты на джаз Розингера когда начнут продавать?

Штатский молчит.

Одна из девушек: – А почему касса закрыта?

Молчание.

Девушки отходят, пожимая плечиками, и разражаются смехом.

Каменное лицо штатского.

В зрительном зале под звуки джаза заканчивает свое выступление танцевальная пара.

Конферансье: – Спасибо, спасибо, дорогие друзья. Вы знаете, когда я вижу нашу танцевальную пару Сильвию и Джорджа Лямпель, я вспоминаю свою бабушку… Она дожила до девяноста двух лет, но даже в семьдесят так танцевать не умела.

 

Ложа театра. В ее полутьме слышится негромкий мужской голос, обращенный к невидимому собеседнику: – Зачем этот баран с его пошлыми шутками? Портит все впечатление.

Пляж. Какая то запыхавшаяся дама с белым зонтиком обращается к продавцу мороженого: – Послушайте, говорят, что здесь только что купался сам Розингер.

Мороженщик: – Он уже обсох и ушел.

Дама: – Какая жалость, я так хотела взять у него автограф.

Старик-мороженщик: – Тогда возьмите у меня эскимо.

– Говорят – у него украли трубу. Золотую.

Мороженщик: – Где? Здесь? Я тут с утра…

– Поверьте мне.

– Золотую?

– Да, да. В Америке.

– А я думал у нас. У нас такого не может быть.

– Ха! У нас что, мало урок?

– Урок хватает. Но у кого вы найдете золотую трубу?

Но дама уже поспешила дальше.

Зрительный зал театра. Концерт продолжается.

Розингер исполняет свой второй коронный номер «Караван» Дюка Эллингтона.

В ложе. Тот же голос с явно грузинским акцентом: – Хорошо играет, собака. Только понимаешь… Народу сегодня другая музыка нужна. Совсем другая. Боевая. Патриотическая. А это…кабаре.

А на сцене трио исполнителей поют под джаз задорную шутливую песенку «Мандолина, гитара и бас».

В ложе. Голос с акцентом: – Слушай, Лаврентий, откуда он взялся, этот Фредди, а? Немец, еврей, поляк … Как он стал советским гражданином, а? Поинтересуйся, пожалуйста.

Коридор за кулисами. Музыканты одеваются, укладывают в чехлы инструменты.

Главный штатский: – Спасибо всем. Пройдите к автобусу. (негромко конферансье) вам поручено передать, что концерт понравился.

Розингер сидит в кресле. Труба на коленях. Лицо Фредди искажено.

Конферансье: – Фредди, что вы? Все понравилось. (тихо) Это был сам хозяин.

Розингер: – Да?

Конферансье: – Да! Что с вами? Переволновались?

Розингер (после паузы): – Старая немецкая пословица гласит: (произносит фразу по-немецки) Если хозяин тебе улыбнулся, не думай, что он тебя любит.

Лицо Розингера анфас. Рядом – в профиль. Типовые фото следственных формуляров.

Голос за кадром: Розингер Фридрих. Еврей. Родители – польские поданные проживали в Берлине, Георгенкирхерштрасе, дом номер 5 (центр Александерплац). В 1916 году принят в музыкальную консерваторию Штерна в Берлине на Бетховенштрасе, дом 23 . Закончил обучение по классу скрипки в Высшей музыкальной школе в Берлине на Кантштрассе. Был приглашен выступить перед президентом Германии Фридрихом Эбертом.

Выступал в оркестре Марека Вебера, а также в джазе Стефана Вайнтрауба «Синкопейторс». Записывался на пластинки и гастролировал в Западной Европе. На трансатлантическом пароходе "Нью-Йорк", развлекая туристов, курсировавших между Гамбургом и портами Америки.

Состоял в переписке с музыкантами – гражданами Соединенных Штатов. Наряду с голландцем Луи де Фризом считался лучшим джазовым трубачом в Европе.

После прихода к власти нацистов был как еврей избит штурмовиками в центре Берлина на Унтер ден Линден. Во время гастролей в Швейцарии бежал в Польшу.

 В 1939 году с началом Второй Мировой войны с группой музыкантов бежал на территорию Западной Белоруссии в районе местечка Зарембо-Кошельни. Советскими пограничными властями был отправлен в Минск.

Кабинет следователя.

Розингера не узнать: лицо искажено страхом, темная щетина покрывает давно небритые щеки.

Следователь: – Все правильно?

Розингер: – Да. Но есть одна ошибка. Там сказано «считался лучшим трубачом в Европе». Точнее будет «считается»

Следователь: – Где обучались русскому языку?

Розингер: – Мои родители выросли в Польше. Когда она еще была под Россией.

Следователь: – Вы хотите сказать – входила в состав Российской империи?

Розингер: – Да, да, конечно. У нас дома часто говорили по-русски.

Следователь: – А теперь расскажите про ваши контакты с гестапо.

Розингер молчит.

Следователь: – По нашим данным в Кракове вы посещали одно из отделений гестапо.

Розингер: – А-а, вы про этот смешной случай? Моя семья тогда была на грани голода. …Мать лежала с высокой температурой…

Следователь: – И вам, еврею, оказали помощь продуктами и лекарствами? Они что же, не проверили вас?

Розингер: – Я сказал, что отец у меня немец, а «мутер» – итальянка, поэтому… я брюнет. Смешно, правда?

Следователь: – Не знал, что в гестапо так любили посмеяться.

Розингер (жалко улыбаясь): – Среди немцев тоже есть нормальные люди. Обер-лейтенант, который мне помог, сказал, что любит джазовую музыку.

Следователь: – В газовые печи тоже отправляли под музыку. (захлопывает папку) Вот бумага, опишите все, как было. (протягивает Розингеру лист бумаги и ручку).

Розингер: – И я смогу… Я ведь рассказал всю правду… Да?

Следователь: – У вас есть просьбы? Вам придется отъехать из Москвы.

Розингер: – Надолго?

Следователь: – Это называется срок. Пятьдесят восьмая статья, пункт А. Измена родине.

Розингенр: – Какой родине? Моя родина Германия.

Следователь: – Вы не лишены юмора, гражданин Розингер. Так какие у вас просьбы?

Розингер: – Моя труба.

Следователь нажимает кнопку звонка. Входит офицер.

Следователь: – Трубу гражданина Розингера. (Розингеру) Пишите, пишите…

Розингер: – Никогда не видел людей, которые сами пишут себе приговор.

Следователь (дружелюбно): – К сожалению, Фридрих Эдуардович, вам придется увидеть не только это. У вас нет теплой одежды? Там будет очень холодно. Мы оденем вас – бушлат, ватные штаны, ушанку я приготовил. И перчатки. На меху. Вам надо беречь свои руки, маэстро.

Входит офицер с трубой. Фредди берет ее и прижимает к груди. Глаза его увлажнились.

Следователь: – Говорят, что она золотая.

Розингер: – И вы верите в эти сказки?

Следователь: – Она действительно золотая. Мы с женой были на вашем концерте. Два раза.

Розингер: – Спасибо. И за перчатки тоже.

Слушатель: – В НКВД, Фридрих Эдуардович, тоже есть люди, которые любят музыку. Но мы – только исполнители.

Встает солнце над тайгой.

По широкой северной реке буксир тащит баржу.

На палубе – часовые с автоматами.

В трюме.

Спят вповалку заключенные. Розингер в ушанке, телогрейке привалился к переборке, закрыв глаза.

На него очень внимательно смотрит один из зеков в пиджачке поверх морской тельняшки.

Пододвигается к Розингеру, тормошит его за руку: – Э, дядя!

Фредди открывает глаза.

Зек: – Я давно смотрю на тебя. От самого Иркутска.

Розингер молчит.

Зек: – Ты, случайно, не из Ташкента?

Розингер отрицательно мотает головой.

Зек: – Точно. Абраша из Ташкента. Мешками кровь проливал, пока русский Иван родину защищал. Да? Отвечай, сука!

Розингер: – Что вам надо?

Зек: – О! Заговорил! А как у тебя, Хаим, с буквой эр? Скажи «кукуруза». Ну! Говори, падла, когда тебе Дерибас, моряк черноморского флота приказывает!

Розингер озирается по сторонам, но все спят. Или притворяются, что спят.

Дерибас: – И чего же мы так принарядились? (срывает шапку с Розингера, напяливает ее на голову. Она налезает ему на уши) О, как раз мой размерчик. И клифт по мне. Снимай, снимай, не тяни резину. Ну!

Розингер пытается запахнуть телогрейку, где спрятана труба, и отодвинуться.

Дерибас вытаскивает из-за пояса нож и шипит, озираясь на спящих: – Или хочешь, Аркаша, шоб я тебя порисовал?

Розингер снимает телогрейку, отдает зеку.

Дерибас: – А это что у нас? Дудка? А почему не скрипочка? Ваша нация все больше на скрипочках ... Кто воюет, а кто – на скрипочке.

Розингер обеими руками пытается удержать трубу, но зек вырывает ее и прикладывает к губам палец: – Ша!

Заворачивает трубу в телогрейку и исчезает.

Надпись «Колыма, недалеко от Магадана, «Севлаг»

Территория лагеря. Сквозь колючую проволоку видны бараки. Вышки.

День. Идет снег.

Внутри барака.

Зеки, сидя на нарах, доедают «баланду». Стучат ложками. Закуривают.

Один из них собирает все пустые миски и дает зеку, сидящему на полу в углу: – На, вымой. И не филонить. Чтоб сияли.

Крупно – лицо Розингера. Это он.

Открывается дверь, впуская клубы пара. Входит неторопливый пожилой человек в «справном» бушлате. Одна нога в валенке, другая – на деревянном костыле. В руке – трость.

Мгновенно все преображаются: настороженные, угодливые, приветливые лица.

Голоса: – Здравствуйте, Митрий Николаич!

Гость, не отвечая, оглядывает зеков. Проходит по бараку, отгибая тростью висящие на веревке портянки. Он кого-то ищет.

Голос: – Что, батя?

Гость, не отвечая, заканчивает осмотр. Видит на полу Розингера. Присматривается, наклоняется:

– Х-хосподи, товарищ Розингер!

Удивленное лицо маэстро.

Гость: – А я только услышал, что вы здесь, с нами… Почему на полу? (зекам): – Суки, почему он на полу?

Сразу же два-три зека освобождают место на нарах.

Гость дает руку Розингеру, помогая встать. Усаживает на нары и садится рядом: – А я, как услышал, что с нами такой человек… Товарищ Розингер, играть будете? Они, идиоты, им музыка нужна, как верблюду плевательница. Но кто понимает… Как же! Я помню, еще пацаном в Саратове, по радио… Армстронг, Караван, Сен Луи блюз… (напевает) Та-та-ра-тара-тара-тата… Сыграете как-нибудь?

Розингер: – Я без трубы.

Гость: – Что-о? Обшманали?

Розингер молчит.

Гость: – Так. И пальтуху сблетонили? Так. (достает из кармана часы на массивной цепочке, смотрит время) Чтоб через пятнадцать минут всё было здесь. Все поняли? Или повторить?

Голоса: – Не, батя, всё будет. Не переживай.

Один из зеков стрелой бросается к двери, выбегает.

Гость: – Вы уж Фредди, не знаю, как вас по батюшке величать, простите пацанов.

Розингер: – Эдуардович.

Гость: – Федор Эдуардович, вы, если что – ко мне. Если какие промблемы…

Распахивается дверь. Вбегает Дерибас в ушанке Розингера. В руках – узел. Протягивает пахану телогрейку и трубу.

Пахан: – Дерибас?

– Я.

– А не тебя ли, змей, я зырил в сорок втором в Дубравлаге, в Мордовии?

– Точно, батя.

Пахан (вздыхает): – Все гастролируешь? Пацаны твоего года на фронте головы клали, а ты… (Розингеру) За десантника себя понтярит. Прыжок – с кровати на горшок.

Дружный смех зеков.

Пахан: – Ты не мне давай, а ему. Кого обидел.

Розингер (пахану): – Спасибо. Данке шён.

Пахан: – Да что вы, Федор Эдуардыч! Какие у нас с вами могут быть церемонии. Позвольте? (берет трубу, разглядывая) Золотая.

Дерибас: – Я не знал, батя, шоб я так жил, не знал!

Пахан: – Да ты, змей, если бы знал, давно ее на кусочки бы распилил!

Снова смех зеков.

Распахивается дверь. Входит караульный:

– Розингер кто? К коменданту!

Розингер встает, пахан подает ему телогрейку. Срывает с головы Дерибаса ушанку и надевает на Розингера.

Розингер и пахан выходят из барака.

В кабинете начальника лагеря. Это нестарый спортивного вида капитан. Шея обмотана шарфом.

Перед ним сидит Розингер.

Капитан (шепотом): – У меня, простите, горло… Ангина. Холодного выпил. Здравствуйте, Фридрих Эдуардович.

Входит сержант с чаем. Ставит перед капитаном.

Капитан: – А гостю? Ты знаешь кто это? Великий музыкант. Первая труба Европы. (Розингеру) Мне Пономарев звонил. Следователь, который в Москве с вами работал.

Сержант принес чай Розингеру. Поставил вазочку с печеньем.

Капитан: – Вы, конечно, понимаете, что я пригласил вас не чаи распивать.

Он морщится, прикладывая руку к горлу. Потом стучит кулаком в стенку. Входит сержант.

Капитан (все также шепотом): – Вася, ты видишь, я – немой. Изложи гостю обстановку.

Сержант (робея): – Значит… Вроде как подходят праздники. Октябрьские. Ну и… надо бы концерт какой создать…

Капитан: – Не какой, а торжественный. В порядке воспитательной культработы. (сержанту) Расскажи про клуб.

Сержант: – У нас клуб очень хороший. Отапливается. На двести мест. Пианино есть.

Розингер: – Концерт? Соло?

Капитан и сержант переглядываются, не понимая.

Розингнер: – Мне выступить? Одному?

Сержант: – С оркестром. Розингер: – Для кого тут выступать?

Капитан: – Здесь тоже люди.

Пауза. Потом, слегка улыбнувшись, Розингер говорит: – Французы говорят: «Чтобы сделать рагу из кролика, нужна хотя бы кошка». Где он, этот оркестр? Хотя бы скрипач и аккордеонист?

Капитан: – Будем искать по зонам, В Дальлаге, в Берлаге, в Юзлаге. Найдутся и трубачи, и скрипачи.

По территории лагеря идут Розингер и сержант. Подходят к небольшому бревенчатому дому. Вывеска «Изолятор». Сержант срывает ее и отпирает ключом дверь: – Заходите.

Розингер: – Изолятор?

Сержант: – Построили новый, каменный.

Они входят внутрь дома. Печка, кровать. Стол.

Сержант приложил ладонь к печке: – Тепло. Я распорядился – протопили (кладет на стол ключи). Вот ключи.

Розингер приложил обе руки к печке в растерянности.

Сержант: – Располагайтесь. Теперь это ваша квартира.

Сержант ушел. Розингер посмотрел в окошко, за которым валили густые хлопья снега и в восторге, как был – в ушанке, телогрейке и валенках опрокинулся на кровать…

Клуб лагеря.

На сцене за столом капитан и Розингер.

В зале сидит десятка два заключенных.

Капитан: – Внимание! Вы уже, наверное, знаете, что у нас организуется музыкальный коллектив. Он будет обслуживать всю зону Севлага. Гражданин Розингер завершил большую работу по выявлению музыкантов среди вас. Сегодня будем с вами знакомиться.

Вопрос из зала: – Без инструментов?

Капитан: – Инструменты имеются. В Магадане управление ГУЛАГА выделило.

Розингер: – Кто первый?

Молчание. Потом голос из зала: – Можно мне?

Капитан: – Пройдите на сцену.

На сцену спешит тщедушный зек в очках.

Капитан: – Фамилия?

Зек: – Казначеев. Матвей Сергеевич.

Розингер (заглядывая в бумаги): – Саратовская консерватория?

Соломин: – Да. Кларнет.

Розингер шепчется о чем-то с капитаном.

Зек стоит в ожидании. Видно, как дрожат его руки…

Капитан: – Кларнета у нас нет. Так что…Может, потом достанем, но пока…

Зек, потерпев неудачу, бредет к спуску со сцены.

Розингер: – Минутку! А на трубе можете?

Зек: – Могу. Но ведь она… для вас.

Розингер: – У нас две трубы.

 Берет с соседнего стола, где лежат инструменты, трубу и протягивает Казначееву.

Тот берет ее, оглядывает: – А что играть?

Розингер: – Что хотите.

Зек подносит трубу к губам и играет… «Караван».

Розингер (хлопает в ладоши): – Стоп! Стоп! Следующий.

Казначеев, совершенно убитый отдает трубу.

Розингер: – Ну кто так начинает «Караван»? Надо пьяно, пьяно, дольче… А ты? Ну что стоишь, лабух? Будем играть вместе. Следующий!

Вечер. Всё также падает снег.

Слышно, как в клубе играют на пианино.

Потом его сменяет мандолина.

В клубе.

Капитан: – Теперь гитара!

Голоса из зала: – Я! Я! Я!

К сцене спешат трое «номинантов».

Капитан: – Только один, только один.

Розингер: – Нет, у нас как раз три гитары.

В фойе солдат, охраняющий дверь зала, слушает, как звенят в зале гитары.

В зале.

Капитан: – Ну вот. Набор пока прекращен. Будут еще инструменты, мы сообщим.

Голос из зала: – Фокусы можно? На картах. Могу показать.

Капитан: – Не надо фокусов. Заканчиваем. Еще раз спрашиваю: есть скрипачи? Скрипка у нас есть. Нужен скрипач.

Голос: – Я!

Капитан: – Скрипач?

Дерибас (это он): – Солист. Оригинальный жанр.

Капитан делает знак подняться на сцену.

Дерибас (кланяется Розингеру) Привет начальству.

Капитан (хмуро): – Начинайте.

Дерибас снимает бушлат, оставшись в матросской тельняшке. Подпрыгивает и ловко проделывает несколько степов чечетки.

Напевает:

Одесса – это город перший класс.

Не Вологда, не Омск и не Саратов.

И если вам в Одессе выбьют глаз,

Так вам его уставит сам Филатов.

Тишина. Номер успеха не имел.

Дерибас: Как на Дерибасовской

Угол Ришельевской…

Дерибас видит отрицательную реакцию и замолкает.

Капитан (встает): – Так, закончили. Надо освободить помещение.

Дерибас (умоляя): – Начальник! Бог троицу любит. Позволь еще одну попытку? Последнюю.

Указывает на стоящее в углу сцены пианино: – Но тут нужна музыка.

Капитан: – И так сойдет.

Но Розингер садится за пианино.

Дерибас под его аккомпанемент отбивает чечетку, и поёт:

Есть у меня в кармане