Анна Ахматова, 1940.
Лондонцам:
Двадцать четвертую драму Шекспира
Пишет время бесстрастной рукой
Сами участники грозного пира
Лучше мы Гамлета, Цезаря, Лира
Будем читать над свинцовой рекой
Лучше сегодня голубку Джульетту
С пеньем и факелом в гроб провожать,
Лучше заглядывать в окна к Макбету,
Вместе с наемным убийцей дрожать, –
Только не эту, не эту, не эту,
Эту уже мы не в силах читать!
Данное
эссе описывает события Второй мировой войны со стороны, которая мало известна
русскоязычному читателю. Предшествующие события освещены – в меру талантов
автора – в «Сельском Джентльмене на покое», последующие – в «Касабланке».
Обе вещи уже опубликованы здесь:
–
«Сельский джентльмен на покое, 1932-1940»
–
«Касабланка».
Каждое из
этих эссе можно читать независимо друг от друга.
I
10 мая 1940 Премьер-министром Правительства Его Величества
стал Уинстон Черчилль.
3 сентября 1939 года, в день истечения англо-французского ультиматума Германии, с началом войны он, яростный довоенный критик «политики умиротворения Германии», был назначен министром флота, или Первым Лордом Адмиралтейства. Правительство Чемберлена надеялось поправить этим свою репутацию.
Уинстон Черчилль
Однако в первых числах мая 1940 года правительство – на волне огромного негодования,
вызванного провалом попытки предотвратить захват Норвегии – потеряло поддержку в Парламенте, и было заменено новым, в состав
которого вошли и лейбористы.
Теперь, в отсутствии оппозиции, премьер-министр
становился также лидером парламента –
и не просто как лидер партии парламентского большинства, а как лидер ВСЕГО
парламента Объединенного Королевства.
По меркам Англии, это было совершенно необычайное – даже, пожалуй, беспрецедентное – сосредоточение власти в одних руках.
Черчилль этим не ограничился.
В свое время, в 1936, правительство учредило – под шпорой его неутомимых нападок в
Парламенте – пост министра, координирующего
деятельность оборонительных ведомств. Однако назначен на этот новый пост был не
Черчилль – как ожидали все – а Томас Инскип, юрист, без всякого
опыта и авторитета в области, которую он в теории должен был координировать.
Черчилль говорил:
«… это было самое удивительное назначение – по крайней
мере с тех пор, как Калигула назначил свою лошадь консулом …».
Его остроту в Парламенте находили блестящей ... Но делу это не помогло – Инскип на своем новом посту и в самом
деле ничего не сделал.
Сейчас, в мае 1940, Черчилль исправил положение. Он подчинил непосредственно
себе начальников штабов BBC, BMC, и армии, и создал, под руководством генерала
Исмея, специальный комитет для координации их каждодневной деятельности.
Наряду с
этим был создан так называемый Военный Кабинет, без
точного определения его функций, полномочий, или состава. Мера эта была
заимствована из опыта времен Первой мировой войны, когда в 1916 новый
премьер-министр, Ллойд Джордж, создал узкий комитет избранных для скорейшего
рассмотрения неотложных проблем. В 1917 он
ввел туда Черчилля в качестве энергичного министра военного снабжения. Став
премьером, Черчилль повторил ход человека, у которого он многому научился.
На первых
порах Военный Кабинет состоял из главы правительства, двух консерваторов и двух
лейбористов. Партию «тори» в кабинете представляли министр иностранных дел,
лорд Галифакс, и бывший глава кабинета, Невилл Чемберлен, а рабочую партию – Артур Гринвуд и Климент Эттли.
Лейборист Эрнест Бевин был назначен министром труда. Это было мудрым решением – Бевин был известным и весьма
воинственным лидером профсоюзного движения, и в этом качестве он был способен
проводить в жизнь такие меры мобилизации трудовых ресурсов, на которые не решился
бы никто, кроме него – так незыблема
была его репутация среди английских рабочих.
Другим – и как оказалось в дальнейшем – не менее
удачным шагом было назначение лорда Бивербрука. Позабыв их ссоры по вопросу о
«мюнхенском» соглашении, Черчилль доверил ему пост министра авиационной
промышленности, и лорд Бивербрук сотворил чудо: за 4 месяца он сумел удвоить
производство жизненно необходимых истребителей.
Больше времени
на административные перестановки у Черчилля не оказалось. Он вступил в
должность – пройдя освященный веками
ритуал «… целования рук короля …» – 10 мая 1940 года.
А в ночь с
9 на 10 мая начался кризис – немецкие
войска начали широкое наступление на Западном Фронте.
II
Описанное в
бесчисленных мемуарах и исследованиях падение Франции, случившиеся в мае-июне
1940, поражает своей стремительностью. Полный разгром французской армии,
прикрывавшей Арденны, стал очевидным уже на третий день наступления.
Танковые
дивизии немцев пробили фронт на участке шириной в добрую сотню километров,
контратаки не приносили результатов, налёт британской авиации на переправы
через Мaac был отбит с такими потерями (было сбито 40 из 70 участвовавшем в нем
бомбардировщиков), что его не решились повторить.
Когда 13
мая 1940 Черчилль произнес перед Парламентом свою знаменитую речь, в которой он
сказал, что:
«... мне нечего вам обещать, кроме крови, тяжкого
труда, слез и пота …»
– он еще
надеялся на французские резервы.
Их не
оказалось.
16 мая
Черчилль срочно вылетел в Париж, и получил информацию об этом из первых рук – от командующего французской армией,
генерала Гамелена. Совещание происходило во французском министерстве
иностранных дел, на Кэ д'Орсэ, и Черчилль видел из окна, что
«… в саду министерства поднимались клубы дыма от костров,
и почтенные чиновники на тачках подвозили к кострам архивы …».
17 мая пал
Брюссель.
Вечером 26
мая по сигналу военно-морского министерства начался отход английских войск с
континента Европы. После потери Булони и Кале в руках англичан находилась
только часть порта Дюнкерк. Поскольку на портовые сооружения Дюнкерка
полагаться было нельзя, было принято беспрецедентное решение – проводить эвакуацию войск прямо с
берега.
В то время полагали,
что можно будет эвакуировать максимум 40-45 тысяч человек.
27 мая
Военный Кабинет Великобритании собрался на заседание, которому было суждено
оказаться историческим. Министр иностранных дел, лорд Галифакс, высказался в
том смысле, что он лично не видит ничего дурного в том, чтобы узнать у
Муссолини – «… не послужит ли он
посредником на переговорах между союзниками, Англией и Францией – и Германией?».
Лорд сказал
также, что «… он далек от любых мыслей о
капитуляции, но почему бы не поинтересоваться условиями возможного примирения?».
Слова его
имели предысторию. Муссолини, на сделанное ему предложение остаться в стороне
от войны, ответил Черчиллю следующее:
«… Я напоминаю Вам о подлинном и фактическом состоянии
крепостной зависимости, в которое Италия поставлена в своем собственном море.
Если Ваше правительство объявило Германии войну из уважения к своей подписи, то
вы поймете, что то же чувство чести и уважения к обязательствам, взятым по
итало-германскому договору, руководит итальянской политикой сегодня и будет
руководить завтра при любых событиях, какими бы они ни были …».
Об
освобождении от «... крепостной
зависимости в своем собственном море ...» он говорил и представителям
Франции – и пояснял, что будет
добиваться «... изменения статуса Гибралтара и Суэца ...».
Так что
английский премьер не согласился со своим министром иностранных дел. Военному
кабинету Черчилль сказал следующее:
«… сделка, заключенная под давлением и в отчаянных
обстоятельствах, просто не может быть приемлемой …».
Его, как ни
странно, поддержал лорд-президент, Чемберлен.
Однако
обстоятельства были действительно отчаянными – буквально все боеспособные дивизии и без того небольшой английской
армии были пойманы в ловушку на континенте, германское вторжение казалось вполне
возможным, и единственной защитой от него служили очень потрепанные ВВС – так что кабинет не пришел ни к какому
определенному решению.
Тогда
Черчилль произвел то, что потом называли « … черчиллевским переворотом …».
Он созвал
заседание всего совета министров, пригласив на заседание глав всех ведомств,
кого только удалось собрать. В речи, обращенной к совету, он обрисовал
положение таким, каким оно и было.
Он не скрыл,
что ожидает падения Франции, и в самом скором времени, что Италия, по всей
вероятности, объявит Англии войну, что вытащить из Дюнкерка, вероятно, удастся
лишь немногих, что надежды на посредничество американцев в данный момент
напрасны.
Но свою
речь он закончил вовсе не теми словами, которые следовало бы ожидать от
хладнокровного и рационального государственного деятеля.
Отнюдь. Он
сказал следующее:
«…глупо
и думать, что, если мы попытаемся заключить мир сейчас, мы получим условия
лучше, чем если будем продолжать сражаться. Германия потребует гарантий – наш флот, и, скорее всего, многое другое. Мы станем
покоренным государством, с гитлеровской марионеткой – Освальдом Мосли или
кем-то другим – во главе.
И я убежден, что каждый из вас встанет со своего места и
разорвет меня на части, если я предложу сдачу или переговоры.
Если долгой истории нашего Острова суждено наконец
окончиться, пусть она окончится тогда, когда последний из нас упадет на землю,
захлебнувшись в своей крови ...».
Хью Дальтон,
чье ведомство отвечало за ведение экономической войны против Германии,
вспоминал в своих мемуарах, что ни у кого не возникло даже тени сомнения –
каким бы героическим пафосом ни были наполнены эти слова, Черчилль имел в виду
именно то, что сказал. Аудитория разразилась овацией, и вопрос был решен,
безоговорочно.
Англия
будет воевать, во что бы это ни стало.
Дальтон был
потрясен, и сказал об этом Черчиллю, на что тот ответил:
«Да, это была хорошая речь».
Саймон
Шама, автор огромной 3-х томной «Истории Британии», вышедшей в 2002 году,
выражал мнение, что:
«… это было больше, чем хорошая речь – это было первое сражение Второй мировой войны,
выигранное Англией …».
III
28 мая 1940
года Черчилль издал следующую директиву, направленную министрам – и очень ограниченному кругу других высших
должностных лиц Великобритании:
«Совершенно секретно:
… Нельзя допускать и мысли о том, что Франция заключит
сепаратный мир; однако, что бы ни случилось на континенте, мы не можем
сомневаться в нашем долге и непременно должны использовать все силы для защиты
нашего острова, империи и нашего дела ….».
Рано утром
28 мая бельгийская армия капитулировала.
Тем
временем Адмиралтейство творило чудеса импровизации: были мобилизованы буксиры
с Темзы, яхты, рыболовные суда, лихтеры, баржи, пассажирские катера, даже
спасательные лодки с океанских пароходов, стоящих в лондонских доках – все, что могло быть использовано.
Делу сильно
помогло стихийное движение частных граждан: каждый владелец судна любого типа,
парового или парусного, если хотел, выходил в море и направлялся в Дюнкерк – под бомбы Люфтваффе, но с надеждой
спасти окруженных и прижатых к морю солдат своей армии.
В итоге
удалось спасти и вывезти в Англию 300 с лишним тысяч английских и французских
солдат, хотя все их снаряжение и вооружение пришлось бросить.
4 июня Черчилль,
выступая в Парламенте, возблагодарил Всевышнего за «… дюнкеркское избавление …», но добавил, что «… войны не выигрываются эвакуациями …».
Еще он сказал
следующее:
«… мы будем оборонять наш остров, чего бы это ни стоило,
мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться в пунктах высадки, мы будем
сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах, мы не сдадимся
никогда …».
Муссолини
так не думал.
10 июня
1940 года Италия объявила Франции и Англии войну.
IV
11 июня в Бриаре,
вблизи Орлеана, состоялись англо-французские переговоры на высшем уровне – Черчилль для этого прилетел во
Францию. Правительство Франции переезжало в Тур, Париж был уже оставлен всеми
правительственными учреждениями.
Французскую
сторону представляли новый премьер, Рейно, маршал Петэн, генерал Вейган,
генерал авиации Вийемен и другие, включая сравнительно молодого генерала,
который только что был назначен заместителем министра национальной обороны.
Черчилль
призвал французское правительство защищать Париж. Он подчеркивал, как «… сильно
изматывает силы вторгающейся армии оборона большого города, дом за домом …»,
и напомнил маршалу Петэну, как в 1918 году после поражения тот сумел
восстановить положение.
Согласно
мемуарам Черчилля:
«… Маршал ответил очень спокойно и с достоинством, что в
те дни он мог располагать более чем 60
дивизиями; сейчас у него нет ничего. Он упомянул, что тогда на линии фронта
было 60 английских дивизий …».
Маршал
намекал на то, что сами англичане уже вышли из битвы, эвакуировав своих солдат
из Дюнкерка – и добавил:
«... Превращение Парижа в развалины не изменит
конечного результата …».
Вейган
обрисовал военное положение, потребовав прислать все возможные подкрепления,
прежде всего немедленно бросив в бой все английские эскадрильи истребителей.
«Здесь, – сказал он – решающий пункт. Сейчас – решающий момент.
Поэтому неправильно держать какие-либо эскадрильи в Англии».
Черчилль, в
соответствии с решением кабинета, ответил:
«… Это не решающий пункт, и это не решающий момент.
Решающий момент наступит, когда Гитлер бросит свою авиацию на Великобританию
...
... 25 эскадрилий истребителей необходимо любой ценой
сохранить для обороны Англии и Ла-Манша, и ничто не заставит нас отказаться от
этого.
Мы намерены продолжать войну несмотря ни на что, и мы
считаем, что можем вести войну в течение неопределенного времени – но отдать
эти эскадрильи означало бы уничтожить наши шансы на существование …».
13 июня
Черчилль предпринял последнюю поездку во Францию.
Французы
уже вполне официально требовали от англичан освободить их от союзных обязательств
– они хотели выйти из войны.
Тогда был предложен
компромисс: «… Франция может действовать
так, как найдет нужным, но в обмен французский военный флот немедленно отплывет
в английские порты …». Это предложение осталось без ответа.
Далее
последовало еще одно английское предложение –
настолько фантастическое, что я бы не поверил в его существование, если бы
своими глазами не прочел о нем в мемуарах Черчилля.
Предложение
состояло вот в чем – приведем его в
оригинале:
«… The two governments declare that France and Great
Britain shall no longer be two nations, but one Franco-British Union. Every
citizen of France will enjoy immediately citizenship of Great Britain, every
British subject will become citizen of France…».
«…Два правительства [Англии и Франции] провозглашают, что
вместо двух наций будет одно объединенное государство, Франко-Британский Союз.
Каждый гражданин Франции немедленно получает британское гражданство, каждый
гражданин Великобритании получает французское гражданство …».
Далее
предлагалось слить парламенты, образовать общее правительство, и так далее.
Черчилль
скромно пишет, что не он «… набросал
документ …» – это было продуктом коллективного творчества, он только внес
свой вклад.
Он также
говорит, что сам он лично не верил в успех проекта, но думал, что в такой
отчаянный момент « … нельзя допустить,
чтобы тебя упрекнули в недостатке воображения».
По-моему,
он слегка лукавит – выдумать такую очевидно безумную идею мог только человек с
очень живым воображением, а таковым в английском правительстве был он один.
Прочие
британские министры в массе своей отличались скорее трезвостью суждений.
Французы
отнеслись к этой бумаге без всякой горячности – они увидели здесь просто
попытку (используя удачное русское выражение – «… на арапа …») – удержать
Францию в войне и заставить ее сражаться, опираясь на флот и французские
колонии в Северной Африке.
Это,
несомненно, повело бы к полной оккупации Франции, и само по себе сильно
напоминало призыв: «… сражаться за Париж
до последнего француза …».
Так что
предложение англичан было просто проигнорировано.
Черчилль,
однако, был не такой человек, который, получив отказ, считает дело законченным.
Раз ему не удалось договориться с французским правительством в целом, он
попытался договориться, так сказать, с отдельными министерствами.
Английский
премьер в личной беседе с адмиралом Дарланом (новым министром флота) предложил
ему увести французский флот в колонии, не считаясь с тем, что решит
правительство Петэна. Это сильно попахивало призывом к государственной измене – и адмирал отказался.
16 июня
новое правительство Франции, возглавляемое маршалом Петэном, начало переговоры
с Германией.
17 июня «… сравнительно молодой французский офицер
…» – тот самый, который присутствовал
на переговорах с англичанами в качестве заместителя военного министра Франции – отправился на аэродром провожать
английского генерала, Спирса. Поскольку теперь офицер был уже не заместителем
военного министра, а военным министром, он прихватил с собой целую свиту адъютантов,
Вежливо
проводив гостя, он поднялся вместе с ним по лесенке в самолет, закрыв за собой
дверь.
После чего
самолет на глазах у изумленных адъютантов взлетел, направляясь в Англию …
Французского
офицера, покинувшего службу таким далеким от военного устава образом, звали
Шарль Де Голль.
V
Поступок Де
Голля не так странен, как могло бы показаться – премьер-министр Рейно, его ментор в политике, за месяц
превративший его из бригадного генерала в министра обороны, 16 июня 1940 года
был смещен со своего поста. Де Голль же, бывший вплоть до 1938 года одним из
близких сотрудников маршала Петэна (он даже сына назвал Филиппом в честь
маршала), сейчас, в 1940, был с ним в жестокой ссоре, и вполне мог опасаться
ареста.
Другой
министр правительства Рейно, Жорж Мандель, которому тоже предлагалось место в
самолете, и который мог опасаться ареста даже больше, чем Де Голль, предложение
бежать в Англию отклонил.
Он сказал
Спирсу:
«Вы боитесь за меня, потому что я еврей. Но
именно как еврей я не могу бежать – про
меня скажут, что я струсил».
Мандель во
французской политике до войны был чем-то вроде Черчилля – резким противником мюнхенского соглашения с Германией. Теперь,
после поражения, он стал сторонником «… политики
сопротивления – во что бы то ни стало …».
16 июня
1940 Мандель был смещен со своего поста министра внутренних дел – в тот же день, что и Рейно – но решил не бежать в Англию, а уехать
во французские колонии Северной Африки. Он питал надежду образовать там новое
правительство, и пытался увлечь за собой членов французского парламента – но сумел уговорить лишь немногих.
Остальные примкнули к режиму Виши.
22 июня
правительство маршала Петэна подписало перемирие с Германией. Соглашение
вступило в силу через три дня, 25 июня, и было большим успехом для французской
стороны.
Потому что
в юридическом смысле оно НЕ было капитуляцией.
Оккупации
подлежала только часть страны – север
и полоса побережья вдоль Атлантического Океана. Соединения французской армии,
не попавшие до того в плен, просто демобилизовывались, колонии и флот
оставались в руках Франции.
Немудрено,
что губернаторы всех французских колоний –
в Алжире, в Тунисе, в Марокко –
присягнули новому правительству в Виши.
Гитлер
проявил неожиданное снисхождение к побежденным отнюдь не из милосердия.
Германия торопилась окончить войну на Западе. Мягкие условия перемирия с
Францией были прозрачным намеком, что англичане – которые тоже потерпели поражение, но чья территория была еще не
оккупирована – могут рассчитывать на
такое же, или даже большее снисхождение.
До сведения
британского кабинета было доведено, что «...
Германия желает мира и хочет только, чтобы Англия признала ее завоевания на
континенте ...».
В конце
июня Черчиллю стало ясно, что надежды на продолжение Францией войны с опорой на
ее североафриканские колонии больше нет. Напрасно Де Голль по лондонскому радио
призывал к «… гордому сопротивлению
свободной Франции …» – его не
слушали, новым правительством он был признан «... изменником и дезертиром ...», маршал Петэн называл его «... пятном на чести французского офицерства
...».
Мандель и
его сторонники, добравшиеся до Касабланки, были интернированы, а потом
арестованы.
Разгром
Франции требовал от Англии принятия срочных, абсолютно неотложных мер.
По словам
Черчилля – приведем их в оригинале:
« … first of all there was one step to take, it was
obvious, and it was dire …» –
« ... прежде всего следовало предпринять один шаг – он
был и очевиден, и тяжел ...».
И, к
сожалению, неизбежен. Надо было потопить французский флот.
VI
Официальный
приказ о потоплении или захвате французского военного флота был отдан лично
Черчиллем 1 июля, 1940.
Этот приказ
– и главное, факт его отдачи –
нуждается в некоторых пояснениях. Почему нужно было действовать столь круто – да еще и немедленно?
Господство
на море для Англии было жизненной необходимостью. Перевес в морской мощи был единственной
надежной защитой для Островного государства. В начале войны, в 1939, щит этот
казался надежным.
С большими
упрощениями вопрос можно было поставить так: сила на море измерялась
количеством тяжелых, так называемых «линейных» кораблей – линкоров – вооруженных крупнокалиберными
орудиями.
Англия
имела 12 таких кораблей, союзная Франция –
7. Против них в сентябре 1939 года было 2 немецких линкора, Италия с ее 6
тяжелыми кораблями оставалась нейтральной.
Поражение
Франции изменило все. Италия вступила в войну, прибавив свои морские силы к
немецким.
Потерять французский
флот было достаточно плохо. Но допустить его переход в руки немцев – означало полную катастрофу.
Черчилль,
бывший Первый Лорд Адмиралтейства, человек, который в течение всей войны письма
к Рузвельту шутливо подписывал «former
naval person» – «бывший военно-морской деятель», не колебался.
Английским
адмиралам было приказано разоружить французские корабли, в случае неподчинения – грозить своим бывшим союзникам
оружием, а « ... при необходимости и
применить его ...».
Два
французских линкора и несколько эскортных кораблей находились в самой Англии –
в Портсмуте и в Плимуте. Они были разоружены почти без сопротивления.
Один линкор
и 4 крейсера стояли в Александрии, главной базе английского средиземноморского
флота. Находясь под дулами пушек английской эскадры, они «... вняли голосу разума ...» – и сдали замки орудий и ключевые
механизмы двигателей.
Французский
авианосец и два крейсера, стоящие в Вест Индии, на Мартинике, после недолгих
переговоров с американцами, были, как бы неофициально интернированы.
Но вот
события в Северной Африке развивались не так удачно. Особенно в Оране. Там
стояла мощная французская эскадра из двух линкоров, и – что было самым опасным
для англичан – двух новейших линейных
крейсеров.
Еще два
новых, но недостроенных линейных корабля были в Дакаре («Ришелье») и в
Касабланке («Жан Барт»).
Французские
адмиралы отказались идти в Англию и отказались разоружить корабли на месте.
По
истечении срока ультиматума англичане открыли огонь.
Одному из
линейных крейсеров удалось бежать и добраться до Тулона. Один линкор был
потоплен с большими жертвами среди экипажа. Остальные корабли повреждены и
выведены из строя. «Ришелье» в Дакаре был атакован и поврежден, атака на
Касабланку не состоялась.
Общий
результат был далек от стопроцентного успеха. Не все корабли удалось
обезвредить. Реакцию во Франции нетрудно описать ... Петэн приказал обстрелять
Гибралтар, а немцы сделали все, что могли с точки зрения пропаганды.
Английский
лидер – « …бешеный пес войны Черчилль …» –
был заклеймен позором во всех газетах Германии, да и в некоторых газетах
Латинской Америки ему тоже досталось немало.
Но дело
было сделано. Прямая непосредственная угроза самой жизни Великобритании была
устранена.
Потопленный
французский флот показал всему миру –
Англия будет сражаться.
Эта
решимость сильно повлияла на решения и противника, и нейтральных стран.
Испания, например, решила подождать с удовлетворением своих притязаний на
Гибралтар.
Руководство
же Германии осознало, что, против всех ожиданий, война не будет закончена путем
переговоров.
VII
При
Чемберлене между Великобританией и Германией – по крайней мере в одном пункте – царило полное согласие. Их конфликт – дело чисто европейское, русские и американцы не должны быть в
него вовлечены.
Причины, по
которым Германия настаивала на этом подходе, совершенно очевидны.
Но и Англия
не хотела участия «посторонних»: предполагалось, что ее собственных сил при
любом обороте событий будет вполне достаточно, русские «... только усложнят проблему из-за своих конфликтов с Польшей и
Румынией ...», а участие американцев было одновременно и проблематичным, и
нежелательным, потому что уменьшило бы престиж Великобритании.
Однако с
приходом Черчилля к власти все изменилось. Он сразу же написал и Сталину (в
июне 1940), и Рузвельту – в момент, когда речь шла о самой жизни страны, было уже
не до престижа.
Сталин ему
не ответил.
С
американцами повезло больше. Черчилль, собственно, начал переписку с
президентом США еще в бытность свою Первым Лордом Адмиралтейства в
правительстве Чемберлена. Однако с мая 1940 эта переписка стала гораздо более
интенсивной – а после Дюнкерка
принесла Англии бесценные плоды.
Рузвельт
распорядился продать англичанам «...
излишки законсервированного вооружения ...»– несмотря на оппозицию в Конгрессе, и даже несмотря на закон о
нейтралитете, который такого рода действия должен был бы предотвращать. Армия
США продала 500000 винтовок, 80000 пулеметов и 900 полевых орудий времен Первой
мировой войны некоей кампании, которая немедленно перевезла это оружие в
Канаду, где его погрузили на торговые суда Великобритании.
Вторжение в
Англию в июле 1940 стало куда более трудным делом, чем это было бы сразу после
Дюнкерка.
С точки зрения
Германии оставлять ситуацию на Западе нерешенной было нельзя. Война не была
закончена. На предложения мира, переданные им через нейтральную Швецию,
англичане не реагировали. Англия –
сама по себе и в данный момент – не
представляла угрозы, но надо было иметь в виду позицию таких могучих
нейтральных держав, как Россия и Америка.
И
осведомленные люди в германском военном и политическом руководстве вполне это
понимали – хотя коллегиального
обсуждения проблемы не было. Воля фюрера решала все ... Однако и он пока не
пришел ни к какому определенному решению.
7 июля 1940
года Геббельсу было сказано, что «… фюрер
не хотел бы разрушать Британскую Империю, ибо пользу от этого получили бы
только американцы и японцы, а не Великая Германия …».
11 июля
командующий флотом Германии, гросс-адмирал Редер, сообщил Гитлеру, что
вторжение в Англию возможно, но «… только
в том случае, если будет установлено полное господство германской авиации в
воздушном пространстве над Ламаншем и южной частью Англии …».
13 июля, в
субботу, начальник Генштаба вермахта, генерал Гальдер, представил фюреру свои
соображения по поводу возможного вторжения.
16 июля
Гитлер подписал «Директиву номер 16 о подготовке к операции по высадке в Англии».
Преамбула
этого документа гласила следующее:
«… Поскольку Англия, несмотря на свое безнадежное военное
положение, все еще не обнаруживает никаких признаков готовности к соглашению, я
приказываю подготовить операцию по высадке, и, если будет необходимо,
осуществить ее. Целью операции "Морской Лев" является исключение
метрополии Англии как базы для продолжения войны против Германии, и, если
понадобится, для ее полной оккупации …».
По
сравнению с предыдущими директивами фюрера эта была полна оговорок – «... если понадобится ...», «…если будет
необходимо …», и тому подобное. Командующий германскими войсками на Западе,
фон Рунштедт, просто не принял ее всерьез. K тому же Гитлер сказал ему в
частной беседе, что он не хотел бы осуществлять операцию, и что ее следует
готовить в основном как демонстрацию –
с целью заставить Англию «... вернуться к
здравому суждению ...».
Но в любом
случае, профессиональное заключение, сделанное и фон Рунштедтом, и Гальдером,
сводилось к следующему: для того, чтобы вторжение в Англию стало осуществимым,
требуется господство в воздухе.
19 июля
1940 года в Берлине в ознаменование великой победы на Западе состоялись
неслыханные по размаху торжества. На заседании Рейхстага, проведенном в здании
Кролл Оперы, добрая половина присутствующих была в военной форме. Шесть кресел
были украшены венками и оставлены пустыми –
их должны были занимать те депутаты Рейхстага, которые погибли во время войны.
Отдав долг
павшим, церемонию продолжили – теперь
уже на мажорной ноте. Герои и победители были осыпаны наградами. Сразу 12
человек получили звание фельдмаршала. Щедрее всех был награжден Геринг. Трое
его подчиненных – Милх, Кесселринг и
Шперле – стали фельдмаршалами, а сам
он – Рейхсмаршалом.
Этот
уникальный титул ставил его выше всех остальных офицеров вооруженных сил
Германии.
В конце
заседания с речью перед депутатами Рейхстага выступил Гитлер. Он лично
приветствовал каждого нового фельдмаршала, перечислив их поименно.
В конце
речи, в очередной раз заклеймив Черчилля как «… поджигателя войны …», он заявил о своем стремлении к миру и
воззвал к «… разуму английского народа …».
Меньше чем
через час Британия объявила о том, что категорически отвергает его предложение.
Теперь дело
«... оказания должного воздействия на
Англию ...» целиком переходило в руки Люфтваффе.
VIII
В последнюю
неделю июля 1940 года Черчилль –
после долгого, двухмесячного перерыва –
отправил Рузвельту личное послание. Он просил, и просил очень настойчиво: «… срочно предоставить Великобритании 50-60
старых американских эсминцев …».
Корабли эти
можно было «... изъять из
законсервированных излишков вооружения, произведенного в США во время Первой мировой
войны ...».
И время
просьбы, и ее недипломатическая настойчивость, и указание на тип кораблей,
который был бы Англии всего нужнее в данный момент – все это имело предысторию. Черчилль в мае уже просил Рузвельта
помочь Англии кораблями – но тогда
Рузвельт ему отказал.
Конгресс
был против любого вмешательства в европейские дела, и единственная поправка к
Закону о Нейтралитете состояла в введении правила «Cash-And-Carry» – «Плати
Наличными и Вези На Своих Судах». Собственно, правило было выгодным для Англии
и Франции. В отличие от Германии, они располагали средствами в валюте, и могли
беспрепятственно использовать океан.
Однако
события обгоняли медленно действующий Конгресс. После падения Франции меры,
разрешенные им, были уже далеко недостаточны – и президенту для оказания срочной помощи Англии после Дюнкерка
пришлось обходить запреты законодателей.
Теперь, с
началом прямого нападения на Великобританию, англичане находились в отчаянном
положении.
«Битва за
Британию» началась 10 июля 1940 года. Немцы, кстати, так не считали – по их мнению, самолеты Люфтваффе:
«… осуществляли предварительные операции по установлению
господства в воздухе над Ламаншем …».
Это был
первый в истории случай, когда наступление шло в воздухе, и только в воздухе – и строилось на теории итальянского
генерала Джулио Дуэ, которого вполне справедливо считают «… Клаузевицем воздушной войны …».
Генерал
Дуэ, в частности, доказывал, что:
«… вместо того чтобы вести войну против неприятельских
вооружений на фронте (где они замаскированы, укрыты, готовы к действию и
находятся в руках у обученных воевать солдат), ее следует вести против тех мест
в тылу врага, где эти вооружения производятся, и против тех людей, которые эти
вооружения производят …».
Мы можем
назвать это «Теоремой Дуэ».
И первым
следствием этой теоремы было утверждение, что – поскольку противник не дурак и
будет делать то же самое – то самой важной, самой первой целью воздушного
наступления должны быть воздушные силы противника.
Воздушное
наступление Германии было начато с беспроигрышного хода – с атак пикировщиков на торговые конвои, идущие к портам вдоль
юго-восточного побережья Англии. Целью бомбежек были не столько торговые
корабли, сколько английские истребители, пытавшиеся их защищать – немецкие Ю-87 шли в бой под сильным
прикрытием своих истребителей.
Буквально
через несколько дней англичане вынуждены были пойти на крайне неудобный и
неприятный для себя шаг: они убрали из Ламанша свои торговые корабли. Это
сильно мешало – перевод потока
снабжения на запад перегружал одни гавани, и выводил из рабочего оборота другие
– но зато английским истребителям не
надо было больше защищать свои суда в неблагоприятных условиях.
Следующим
ходом германской авиации стали бомбежки военных портов на юге Англии, где
наготове стояли английские эсминцы. Англичане, не рискуя направить в Ламанш
крупные суда, предполагали использовать для перехвата десанта 30-40 быстрых,
маневренных, и относительно небольших кораблей, которые могли бы войти в Ламанш
в течение нескольких часов после получения приказа.
Потеряв
десяток таких кораблей потопленными или поврежденными, Адмиралтейство убрало
эсминцы из южного порта Довер –
подальше ...
Помощь была
нужна, и срочно. Черчилль понимал, конечно, что эсминцы, может быть, прибудут в
Англию слишком поздно. Но ему был важен –
может быть, еще больше, чем сами корабли –
жест поддержки со стороны США. Англия с ее населением в 45 миллионов не смогла
бы бесконечно долго выдерживать борьбу против гитлеровской Германии, располагавшей
ресурсами покоренных ею стран Европы.
Первоочередной
задачей Англии в июле 1940 было оставаться в живых. А дальше – если первая задача будет решена – Англии был бы нужен могущественный
союзник, и как можно скорее, пока у нее есть еще силы сражаться.
В августе
1940 – точная дата варьируется от 8 и
до 15 августа – Германия объявила
наконец «День Орла»: начало неограниченного воздушного наступления на аэродромы
и города Великобритании.
IX
Падение
Франции в июне 1940 года пережил на собственном опыте один очень умный и очень
проницательный человек, по имени Марк Блок.
Он воевал в
Первой мировой войне, был награжден орденом Почетного легиона, а потом, уже в мирные годы, стал ученым – профессором
истории в Сорбонне. Имя его стало известным в конце 20-х, когда он, вместе с
Люсьеном Февром основал журнал «Annales d'histoire economique et sociale
Annales».
В своей
последней книге, «Странное Поражение», он оставил короткий абрис того, что
видел сам – а
видел он разгром. Даже не армии, а всего общества – полное,
поистине всеобщее поражение, с отказом от всякой дальнейшей борьбы.
Все попытки
отдельных лиц сделать что-то – Де Голля, например – рушились, в полном соответствии с
взглядами профессора Блока на историю как на эволюцию общественных форм, где
роль индивидуума невелика.
Третья
Республика кончилась – появилось новое образование со столицей в Виши,
называемое «Французским Государством» – (L'Etat Francais), без обозначения формы его
правления.
По другую
сторону пролива Ламанш картина была другой. В Англии в срочном порядке
вооружались и обучались новые дивизии. Был сформирован – буквально
из ничего –
новый корпус Территориальной Обороны, числом превысивший миллион человек.
Светские дамы записывались на курсы медсестер и водителей машин скорой помощи.
Публицист и
писатель, не одобрявший социальную систему Великобритании – и
настолько левый, что воевал в Испании на стороне республиканцев в составе
троцкистской милиции – Джордж Орвелл, к собственному изумлению, ощутил, что
стал патриотом.
Он не
слишком комплиментарно относился к родной стране, но в минуту кризиса оказался
истинным британцем:
« … англичанин флегматичен, прозаичен,
трудновозбудим, поскольку таким он себя видит; таким ему и свойственно
становиться. Неприязнь к истерике и «шумихе», преклонение перед упрямством
являются чуть ли не универсальными в Англии, захватывая всех, кроме
интеллигенции.
Миллионы англичан охотно воспринимают своим национальным
символом бульдога – животное,
отличающееся упрямством, уродством и непробиваемой глупостью, обладают поразительной
готовностью признать, что иностранцы "умнее" их – и в то же время сочли бы нарушением законов божеских и
природных, окажись Англия под властью чужестранцев …».
Помимо
упрямства, на стороне англичан оказалось хорошее правительство. В нем сидели рядом
два человека: лорд Бивербрук, воплощение капитализма, и Эрнст Бевин, положивший
всю свою жизнь на защиту интересов рабочего класса.
В
результате оборонные заводы перешли на 24-часовой рабочий график.
Срочно
требовался алюминий – и по призыву Бивербрука и Бевинa население отправило на
переплавку даже алюминиевые кухонные кастрюли.
Предвоенная
система противовоздушной обороны была развернута в ожидании воздушных атак
через Северное Море, из Германии. Ожидалось, что враг сможет направить против
Англии до 1000 бомбардировщиков без истребительной защиты – тогдашние
истребители имели слишком короткий радиус действия.
Реальность
оказалась много хуже – немцы владели атлантическим побережьем Европы от
франко-испанский границы и до самой северной точки Норвегии – и в
результате Германия пустила в ход 3 воздушных флота, с трех направлений – 1000
бомбардировщиков и 800 истребителей.
Королевские
Военно-Воздушные Силы сумели наскрести около 600 самолетов. Потери английской
авиации росли с каждым днем, замены не поспевали.
Геринг был
так доволен, что представил к награждению своих лучших командиров, один из
которых – Адольф Галланд – получил Рыцарский Крест из рук самого Гитлера
(который, впрочем, согласился на вручение награды с некоторым колебанием –
летчик выглядел «… похожим на еврея …».).
Было решено
усилить войну.
7 сентября
Люфтваффе переключилось на массовые бомбежки Лондона.
X
7 сентября
1940 года Алан Брук, командующий обороной Южной Англии (т.н. Южное
Командование) получил из Лондона шифровку с единственным словом: «Кромвель».
Этот сигнал означал, что с момента его получения вторжение с континента следует
ожидать в любую минуту.
Генерал
Брук был настроен пессимистически. По расчетам его штаба, для надежной обороны
страны требовалось 80 дивизий, в наличие же было 22 – и только
половина из них была способна к маневренным боевым действиям.
Во время
инспекционной поездки Черчилль имел случай переговорить с бригадным генералом,
отвечавшим за участок побережья длиной в 6 миль, и генерал сообщил премьеру,
что у него есть для этой цели только 3 противотанковых пушки, с 6-ю снарядами
для каждой, после чего поинтересовался, не хочет ли премьер посмотреть на
учения со стрельбой из этих пушек, «… потому
что его солдаты их еще ни разу не пробовали …».
Был ли
бригадир ироничен, или непроходимо туп – осталось невыясненным. Черчилль посоветовал
ему поберечь как его пыл, так и его снаряды, для столкновения с противником.
Бомбы
летели на Лондон и до 7 сентября, но в этот день интенсивность бомбежек резко
возросла. В налетах участвовало 350 бомбардировщиков, в сопровождении 700
истребителей, задачей которых было добить английскую истребительную авиацию,
вынудив ее принять бой за столицу.
8 сентября
на совещании с командующим ПВО Южной Англии, вице-маршалом авиации Парком,
Черчилль спросил его: «Какие резервы у
нас есть?» – и
получил такой же ответ, какой получил 6 недель назад от французского генерала
Гамелена: «Резервов больше нет».
Горели
доки, Арсенал. Огромный пожар охватил даже баржи, стоящие на Темзе. Лондонский
Вест Энд получил свою долю – разрушены были не только электростанции, расположенные
здесь, но и госпитали, и музеи – даже музей мадам Тюссо. Бомбежки продолжались и по
ночам.
Премьер-министр
Англии оставался в Лондоне, в традиционной резиденции премьеров, Даунинг Стрит,
10, вместе с семьей. Его беспутный сын, Рэндольф, в 1939 поступил в тот же
полк, 4-й Гусарский, в котором когда-то служил его отец, оставив молоденькую
беременную жену, Памелу, со своими родителями.
Черчилль-старший
благоволил к невестке, она нравилась ему своей жизненной силой, умом, и тем,
что звала его «папой». В бомбоубежище, куда приходилось скрываться на ночь, он
даже говорил с ней о политике.
Впрочем,
времени у него было мало. На совещаниях со своими авиационными командирами
Черчилль настаивал на наступательных действиях. Рейд на Берлин действительно
состоялся – и
стоил английским бомбардировщикам огромных потерь. Тогда Бомбардировочное
Командование переключилось на налеты на прибрежные районы вокруг Кале и
Роттердама, целью которых был флот вторжения – баржи, паромы и прочие плоскодонные суда,
собранные для переправы через Ламанш.
Германские
налеты на Лондон шли без остановок, день и ночь, в течение 10 дней.
Разрушения
на земле были огромны, но сопротивление не слабело, и немецкие бомбардировщики
несли такие потери, что буквально через пару дней пикировщики Ю-87 были
отозваны – они
были слишком медленными для борьбы с английскими «Спитфайрами».
После того,
как германская авиация потеряла 60 самолетов в один день, 17 сентября 1940 года
Гитлер на совещании с Герингом и с
фельдмаршалом фон Рундштедтом пришел к выводу, что операция «Морской Лев» – вторжение
в Англию – не
может быть осуществлена из-за огромных потерь Люфтваффе.
Ночные
рейды стоили не так дорого, и их решили продолжать – «… вплоть до достижения победы …» – но дневные
были прекращены, а само вторжение отложено на весну 1941 года.
Битва за
Британию была выиграна англичанами.
XI
В тот самый
день, 31 июля 1940 года, в который Черчилль отправил в США свою просьбу о «… старых эсминцах ...», Гитлер собрал в
Берлине совещание с главнокомандующими всех трех родов войск вооруженных сил
Германии. Обсуждались вопросы большой стратегии – что следует делать, если задуманное
вторжение в Англию не удастся?
Суть
проблемы состояла в том, что вооруженные силы Германии строились в расчете на
сухопутную войну.
Нанесение
же смертельного удара Англии – не говоря уж об очень возможной англо-американской
коалиции –
требовало переоснащения, с упором на флот и стратегическую авиацию.
Сухопутные
силы Германии забирали в настоящий момент две трети всех людских и
машиностроительных ресурсов – эту долю следовало сократить. Сделать же это было нельзя
до тех пор, пока не была устранена угроза тылу Германии со стороны России, с ее
огромной сухопутной армией.
Более того – оккупированная
Германией Европа не располагала достаточными ресурсами продовольствия и нефти
для ведения затяжной войны.
2 сентября,
в разгар воздушной «Битвы за Англию», было объявлено об англо-американской
сделке –
обмене 50 старых американских эсминцев на английские базы на Ньюфаундленде,
Багамах, Ямайке и Тринидаде.
Рузвельт
сумел удовлетворить просьбу Черчилля. Оборона западных берегов Атлантики
целиком переходила к США, Англия получала нужные ей суда – и немцам
оставалось только догадываться о том, что могли содержать секретные статьи
договора о передаче английских баз в аренду американцам.
23-25
сентября английские корабли попытались захватить Дакар – идея была
в том, чтобы использовать силы «голлистов» для установления в колонии
территориальной базы «Сражающейся Франции». Попытка это провалилась – не удалась
даже программа-минимум, вывод из строя нового французского линкора «Ришелье».
Однако возможный новый театр войны – уже не в Европе, а в Африке – был
обозначен очень ясно.
26 сентября
глава военно-морских сил Германии, адмирал Редер, пользуясь случаем, предложил
атаку на английские позиции в Средиземноморье. Он предлагал немедленный захват
Гибралтара, отправку германских войск в Дакар и на Канарские Острова, и тесный
союз с вишисткой Францией. Далее Германия вместе с итальянцами должна была бы
начать наступление на Египет и Палестину.
План имел
крупный недостаток – действовать предлагалось в Африке, «... за соленой водой ...», полагаясь в борьбе с англичанами на
содействие итальянского или французского флота. Гитлер ни тому, ни другому не
доверял.
Строительство
же собственного флота потребовало бы не менее двух лет, пауза была бы
использована англо-американцами – и, следовательно, являлась чрезвычайно опасной.
Попытка
договориться с генералом Франко о совместном захвате Гибралтара не удалась – каудильо
уже находился под угрозой блокады. Английский флот пропускал в Испанию минимум
того, что было нужно стране для мирной жизни, не позволяя создавать никаких
запасов на случай войны.
Франко не
посмел отказать Гитлеру прямо, но заломил неслыханную цену за свое содействие.