Kushner1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©Альманах "Еврейская Старина"
Март-апрель 2008 года

Борис Кушнер


Ветер пел с листа…

Памяти Александра Саца (31 января 1941 г. – 18 января 2007 г.)

 

Дружба в какой-то мере подобна любви. И в том и в другом случае можно говорить о первоначальном, не нуждающемся в доказательствах расположении одной души к другой. Общность интересов? Конечно. Но сколько людей с общими интересами, не состоят ни в какой дружбе. Здесь есть тайна. Но при всей духовности дружеских чувств, таковые всё-таки реализуются в определённой физической среде, в определённом физическом окружении. Разрушение этого пространства, этой «среды обитания» может оказаться для дружбы смертельной. Нам, эмигрантам, переломившим жизнь пополам (и хорошо ещё, если только пополам!) такая беда слишком хорошо знакома.

Наше общение с Сашей Сацем после того, как мы эмигрировали в 1989 г. в США и последовавшего через несколько лет его переезда в Австрию, было внешне минимальным. Несколько телефонных разговоров, несколько писем... Саша был человеком, «не эпистолярным», звонить при такой разнице во времени вообще нелегко, а в случае музыканта, вечно занятого с учениками, особенно.

Тем не менее, говорить о гибели дружбы не приходилось. И дня не проходило, чтобы я не думал о нём, и почти на любом семейном собрании вспоминалось его имя. Саша никогда не покидал нашего духовного пространства. И он то же самое говорил мне по телефону.

И всё-таки разрушение круга сказалось – неожиданно и горько. С большим запозданием узнали мы о Сашиной кончине... Не оставалось той среды общих знакомых, по которой немедленно передалась бы горестная весть. А казалось, Г-ди, как казалось, что именно с Сашей ничего случиться не может, и в голову такое не приходило. Да и сейчас, кажется: снимешь трубку, наберешь десяток цифр, и узнает он с первого вздоха: «Бо-о-ря»... Именно так, слегка протянув «о». Тёплый голос, низкий, с букетов обертонов. Изысканная простота речи, выдающая глубокую личность, и не первого поколения рафинированную культуру.

И вот пишу я эти прощальные строки, и уже первая годовщина минула...

Трудно что-то специально выделить из огромного поля памяти, оставленного замечательным человеком, не буду и пытаться создать полную картину. Вряд ли это возможно вообще, да не всё можно сказать, не всех можно назвать по именам, даже просто упомянуть – слишком близки ещё события, слишком сильную боль можно причинить пусть и нечаянным прикосновением. Такова, в сущности, проблема любых мемуарных эссе. Их можно писать свободно только с условием публикации лет через пятьдесят после ухода всех участников событий. И, конечно, я пишу о том, что сам видел и так, как я видел. Другие очевидцы могли воспринимать всё совсем по-другому...

 

***

 

Попробую просто рассказать несколько эпизодов нашей дружбы, нашего времени. Профессиональный очерк исполнительской и педагогической деятельности Александра Саца, надеюсь, напишут музыковеды и ученики. Многих его учеников мне довелось знать, и я видел, как благодарны они были своему наставнику. У Саца учились такие известные пианисты, как Лия Зильберштейн[1], Евгений Судьбин[2] и Борис Березовский[3]. Им здесь и слово. Из телефонных разговоров с Сашей, с его друзьями, с музыкантами, которых я встречал в Америке, из Интернета я знал, что Саша был более чем успешен в своей новой жизни. Профессорская позиция в Академии Музыки в Граце (Австрия), постоянные мастер-классы в Королевской Академии музыки в Лондоне[4], мастер-классы и концерты в ряде городов Европы, Азии, Австралии и Америки. В последнее время Саша также работал над изданием Сочинений Скрябина в Японии...

Наше первое знакомство, ещё не обещавшее никаких долгосрочных последствий, произошло в доме моего старшего коллеги, одного из моих учителей Николая Макарьевича Нагорного (мир светлой его памяти). Мы веселились, много и легко смеялись, также легко разошлись... Среди собравшихся было двое известных скрипачей, недавних участников и победителей конкурса имени Чайковского. Муж и жена (тогда). Разговор зашёл о музыке. По молодости лет и под воздействием горячительного я высказал мысль, которую и сейчас не вполне оставил, но в той ситуации вряд ли уместную. Именно, что настоящие Творцы в музыке – композиторы. Исполнители, при всём моём к ним уважении, воспроизводят по нотам – хуже, или лучше – то, что создали другие. Идеальный случай, – когда две ипостаси соединяются в одной артистической личности. Бах, Моцарт, Бетховен, Шопен, Лист, Рахманинов... Но и здесь есть очевидные ограничения. Скажем, великолепный пианист Брамс вполне мог выступить солистом в своих фортепьянных концертах, но вряд ли можно ожидать того же самого в Скрипичном концерте и уж просто технически невозможно подобное в Двойном концерте. Без исполнителей, этих вдохновенных посредников между Творцами-композиторами и публикой, конечно, не обойтись. Немного отвлекаясь в сторону, добавлю, что критиков я ставлю много ниже исполнителей, хотя и критики составляют необходимую часть, своего рода удобрение почвы, на которой произрастает искусство. Вспоминаю прочитанный где-то ответ Сибелиуса на вопрос своего ученика: что думает Учитель о критиках? «А ты когда-нибудь видел памятник критику»? – не вполне по-скандинавски, вопросом на вопрос ответил Маэстро. Конечно, существуют памятники Белинскому, но это уже явление совсем иной, не имеющей к эстетике отношения, природы. И вот как писал о критиках Бетховен: «Что же касается лейпцигских критиков, пусть себе болтают, они уж точно никого не сделают бессмертным своей болтовнёй и ровно также не лишат бессмертия тех, кого избрал для этого Аполлон»[5].

Интересно, что критики чаще всего остаются в истории, по крайней мере, в памяти публики, высказанным ими вздором. Время, высвечивая вздор, как правило, уносит остальное... Скажем, тот же венский критик Эдуард Ханслик[6]...

Скрипач, услышав мою филиппику, подошёл и сказал:

– Вот я исполнитель. Что же, я человек второго сорта? И, кстати, Саша – тут он показал рукою на ещё одного участника нашего собрания, скромно сидевшего в углу комнаты – тоже исполнитель, пианист. –

Cмутившись, я отвечал, что, конечно, не второго, первого сорта, но всё-таки не высшего. Особенно это относится к скрипачам, «мешающим играть пианистам», не удержавшись, добавил я. Сказалась моя любовь к фортепиано и влияние недавно прочитанной книги, помнится (парадоксально!) Энеску, где утверждалось, что подлинная природа скрипки – мелодическая линия в ансамбле. Гармоническая вертикаль, по сути, вне таковой. Не случайно исполнительским инструментом почти всех крупнейших композиторов было фортепиано (орган, клавесин до такового). Но и скрипачи, конечно, имеют право на существование при условии уважения к пианистам. Здесь все засмеялись, и вечер продолжался также весело, как и раньше.

Саша запомнился мне с первого взгляда. Небольшая ладная фигура. Короткая чёрная борода в тон чёрному же пиджаку, контрастировала с бледным лицом. И глаза! Какие глаза! Серые, глубокие, добрые. Огромная личность угадывалась за ними. И руки Саши... Небольшие, но удивительно живые, плотные... Пальцы расширены к подушкам – конечно, так удобнее извлекать глубокое piano, скользить в legato… Необычно развитые мышцы ладони... Профессиональная игра на фортепиано, помимо вдохновения, эмоционального напряжения ещё и тяжёлая работа, огромная физическая нагрузка – на руки и пальцы, особенно...

 

Александр Сац, 1986 год

 

 

Через несколько недель в Большом Зале Гнесинского Института был Сашин концерт. Скрябин. Конечно, мы прошли за сцену, поздравили... Саша любезно пожимал всем руки... Не без труда улыбался. Обычная его бледность резко усилилась. Кажется, он был не вполне доволен собой. Или это было естественное чувство опустошенности человека, отдавшего столько душевных сил за минувшие два часа? Трудно настоящему артисту возвращаться в реальность после небесного своего странствия. Трудно, даже если реальность эта населена цветами, улыбками, поздравлениями...

Происходило это всё в 1975 году. Тем летом мы – моя жена Марина и я – сняли дачу в Переделкино. Старый разваливавшийся дом стоял за Сетунью и смотрел на насыпь железной дороги. С нашего второго этажа открывался великолепный вид на пролетавшие поезда... В железной дороге есть трудно передаваемое словами очарование, – может быть, это голос человеческой души, которой близка музыка странствий. К этому можно было добавить снижавшиеся к Внуково самолёты. Они сверкали огромными фарами-глазами – сказочные Жар-птицы. Как ни странно, я в ту пору почти не ощущал совершенно особенной романтики этого посёлка, связанной, прежде всего, с тенью замечательного поэта, ещё не так давно бродившего по этим сосновым улицам. Зато поздними тёмными осенними вечерами фары электричек бешено метались по стенам комнаты, выхватывая из тьмы незатейливые предметы дачного быта, которые взрывались гирляндами теней, обдавая на мгновенье холодом смутного начального ужаса. И снова проваливались в темноту вслед затухавшему стуку колёс... И так всю ночь... До рассвета, проявлявшего, как фотографию в ванне, сосны, насыпь, светлевшее небо... А там и птицы начинали свои концерты...

Мы ходили гулять с нашим трёхлетним сыном – тоже Сашей – в небольшой лесок неподалёку. Сначала шли по полю вдоль насыпи, где сын заглядывался на знаменитых переделкинских коз (вернусь к ним вскоре), потом был крошечный, но очаровательный пруд, с которого Левитан мог бы в принципе писать свой «Омут», потом дачная улица... Вот на этой улице мы и увидели в один прекрасный день фигуру с бородой, показавшуюся странно знакомой. Мы шли друг другу навстречу, и через несколько мгновений сомнений не оставалось: Саша Сац!

С тех пор мы часто гуляли вместе, ходили друг к другу в гости. Саша с семьёй снимал что-то вроде мансарды в кирпичном доме. На этот второй этаж поднимались по открытой лестнице, а перед входом в комнату была небольшая площадка. Всё это смотрело на  сосновую рощу, за которой проходила длинная асфальтированная улица-шоссе, а за улицей начинался главный переделкинский лес.

Компания обычно располагалась на площадке-балкончике, там же устанавливали самовар, который топили сосновыми шишками... Роза ветров в этом месте была такова, что дым неизменно относило на участок поэта Роберта Рождественского, что служило отправной точкой самых разных комментариев и загадочным образом увеличивало радость чаепития «в Переделкино близ Москвы». Я испытывал даже и злорадство: за писательским забором проживали две серые дворняги, истерично облаивавшие всеобщего любимца, нашего ирландского сеттера Марка Лициния Красса. К чаепитиям Марк Лициний относился равнодушно, а вот прочие трапезы вызывали у него живейший интерес. Вскоре мы познакомились с Сашиными друзьями – отличными музыкантами Сашей Ризом, Витей Шамеевым и Аликом Майзенбергом.

 

Александр Риз, Борис Кушнер, Александр Сац, 1981 год

 

В маленькой комнате-мансарде как-то умещалось и загадочной породы пианино, на котором Саша умудрялся заниматься. Он как раз готовил к концерту шумановский «Карнавал». Одним из наших «балконных вечеров» заговорили об этом цикле. Саша ушёл в комнату и сыграл первые «восклицательные» аккорды.

– Ну, как? – выглянул он на балкон. –

– Что-то я не слышу верхнего «фа» – задумчиво сказал Алик Майзенберг.

  Ещё бы! – засмеялся Саша, – да там этой струны нет.

И всё-таки на этом пианино Саша с полной достоверностью воспроизводил в ходе наших разговоров и «Полёт Валькирий» (хроматические пассажи буквально вылетали из-под его пальцев), и начало Третьей Симфонии Малера, и многое другое из симфонической литературы.

Одним вечером по какому-то весёлому поводу я играл большую подборку советских песен: «Три танкиста», «Если завтра война», «Броня крепка и танки наши быстры», «Дан приказ ему на запад» и т.д. Компания веселилась от души и подпевала. Саша похвалил пассаж на две примерно октавы в левой руке в «Броне» и тут же воспроизвёл его. Первое меня обрадовало, второе поразило: как он расслышал всё в гуле расстроенного инструмента и сквозь мою щедрую педаль! Сам бы я эту интуитивно появлявшуюся фигуру ни за что не смог бы отдельно, вне всей ткани песни воспроизвести. На следующее утро Саша благодарил меня за «концерт». Хозяин дачи, отставной чин КГБ, не без подозрения посматривавший на нашу богему, сказал ему, что давно не получал такого удовольствия, давно не радовался так...

 

Александр Сац, Олег Майзенберг, Марина, 1978 год

 

Вообще, друзья-музыканты, Саша особенно, доброжелательно и великодушно относились к моим «выступлениям на фортепиано». Как сказал когда-то неподражаемый Игорь Северянин: «К начинаньям поэтессы/ Был я очень милосерд». Эта Сашина деликатность распространялась и на других дилетантов. Однажды мой коллега, наш общий друг, человек, совершенно замечательный, пригласил и Сашу и нас на «открытие пианино». Саша стоически и внимательно слушал «именинника», который с видом привычной небрежности (папироса в зубах!) играл ми-минорную Прелюдию Шопена, добавляя две лишних восьмых в левой руке в каждом такте... Возможно, наш друг был склонен к всеобщему дилетантскому предрассудку, что музыка делится на «лёгкую», т.е. медленную, и трудную – быструю. Мне довелось как-то присутствовать на Сашином уроке, и здесь всё было иначе. Студентка, молодая девушка пыталась играть Прелюдию, Хорал и Фугу Франка. Саша был строг, требователен, пожалуй, суров...

 

Александр Сац, Олег Майзенберг, Марина, 1978 год

 

Позже, осенью мы подолгу бродили с Сашей вдоль железной дороги, беседуя о музыке. Марк Лициний самозабвенно бегал вокруг, что-то вынюхивал в траве, в кустах, порой застывал, слушая дальние звуки – наверно, с Внуковского аэродрома. Сашины суждения были глубоки, часто неожиданны. Говорил он неторопливо, всегда мягко и доброжелательно... Помнится, в то время его особенно интересовала гармония у Брукнера. Всё это гораздо позже, уже за океаном отозвалось стихотворением, которое мне больно читать сегодня:

                      * * *

 

Александру Сацу

 

А дело было в Переделкино,

И ныл Сентябрь дождями мелкими,

Но лес был в жёлтом привлекателен,

И я на даче жил с приятелем.

А, значит, по ночам не спи –

И мы бродили с ним вдоль насыпи.

И длился давний разговор,

И, разминая «Беломор»,

И на ветру ломая спички,

Он выражался без прикрас,

И поджигал глаза террас

Шальной прожектор электрички.

Ночь разрывалась в харакири и

Глотала чёрные валькирии.

В сорочинском колёсном цокоте

Так славно рассуждать о Моцарте,

О Брамсе, Вагнере и Шуберте –

«Ещё не любите? – Полюбите…»

…………………………………

Не время сотрясать основы –

Пока ещё. –

И ветер прилетал сосновый

С холма, что кладбище.

Ветер пел с листа

С Б-жьей силою –

«Ах, звезда, звезда…

Над могилою…»

………………………………..

Снег. Зима. Слабеет дух.

Время – носорогом. –

С кем теперь Ты бродишь, друг,

По каким дорогам?

 

14 декабря 2000 г., Johnstown

 

В самом деле, – по каким дорогам бродишь ты теперь, Сашенька?

«Беломор»... Здесь вспоминаются уже упоминавшиеся переделкинские козы. Моё первое знакомство с ними было драматическим. Привёз я Марка Лициния на дачу и, отойдя на безопасное расстояние от станции, спустил с поводка. Пусть побегает немного, понюхает, полает... Добрые намерения редко остаются безнаказанными: сеттер немедленно обнаружил пасшуюся у насыпи козу, и в нём взыграли никогда не дремавшие охотничьи инстинкты. Последовавшая сцена могла бы украсить любую комедию. Пёс гнался за козой, припадая и примериваясь вцепиться ей в шею. Коза, которая была привязана длинной верёвкой к колышку, в соответствии с законами геометрии описывала геометрическое место точек, равноудалённых от точки крепления верёвки, т.е. окружность. При этом она возмущённо блеяла. За этой парой, побросав сумки, по той же окружности мчался я сам, проклиная Марка Лициния в выражениях, которые моё перо отказывается здесь воспроизвести. Наконец, в невероятном броске (пригодилась моя футбольная карьера вратаря) мне удалось ухватить пса за задние лапы. И мы покатились с ним по траве. Каким-то чудом я не был покусан. С тех пор Марк Лициний проходил мимо козы только на поводке, рычать он побаивался, но на бронзовой его спине появлялась тёмная полоса – угрожающе вставала дыбом шерсть.

Коза эта оказалась сама не без пороков. Мы любили кормить её, срывая траву прямо из-под козиных копыт. Однажды в такой момент Саша достал свой «Беломор». Коза немедленно вырвала папиросу из рук и смачно её сжевала. Мы засмеялись, и Саша протянул следующую папиросу сам. Коза оказалась никотиноманом. Стоило Саше на миг замешкаться с очередной папиросой, и скотина, наклонив узкую, как торпеда, голову, бодала моего друга. Пачка «Беломора» была съедена за секунды, и мы постыдно обратились в бегство. Какое в тот день надоилось молоко, – лучше и не думать...

В одной из наших долгих бесед-прогулок мы забрели на улицу Серафимовича. Было уже довольно поздно, и тусклые фонари только подчёркивали густую тьму осеннего вечера. Из этого мрака навстречу нам выбежал симпатичный чёрный пудель, за а ним, не спеша, проследовал, окатив нас взглядом пронзительных чёрных глаз, его хозяин. Что-то необычайное почудилось мне в этой фигуре, в небезопасной испытующей глубине мимолётного взора.

– Теперь ему легче дышать – заметил Саша, когда мы отошли на некоторое расстояние от встречного. Впрочем, не исключаю, что реплика была слышна довольно далеко... Прохожим, как объяснил Саша, был Валентин Катаев, сказавший кому-то из переделкинских коллег, что в России легче дышится после изгнания Солженицына...

После этого лета-осени мы часто стали встречаться. Саша был великолепным рассказчиком. Каждый раз, возвращаясь из очередных гастролей по советским городам и весям, он привозил необыкновенные истории. На все просьбы записать их он только качал головой. Бумага и перо были другой стихией, от устной импровизации удалённой бесконечно. Попробую, сознавая несовершенство моей передачи искромётной Сашиной речи, вспомнить некоторые из этих саг.

Омск. Саша приехал с Концертом Шумана. Предстояла трансляция по местному телевидению. Дирижер Х – человек пожилой и глуховатый.

Саша:

– Прихожу я на репетицию и вижу, – нет кларнетиста. Спрашиваю, почему нет. –

– Да он запил. Но к концерту обязательно будет. Как штык. Не беспокойтесь. Всё отыграет в лучшем виде. Как всегда. –

 – Ну, вот и концерт. Кларнетист действительно сидит за своим пультом. С немного безумным выражением на лице, но сидит. Начинаем. Дирижёр машет палочкой, оркестр на неё не смотрит. Всё вроде бы ничего. Доходим до реплики кларнета, на которую я должен ответить. Нет реплики! Не на что отвечать. Заснул кларнетист. Не вынесла душа поэта, как говорится. Это только в песне поётся, что «отряд не заметил потери бойца». Оркестр, в отличие от светловских конквистадоров, совершенно растерялся. Дирижёр же ничего не слышит. Уткнулся в партитуру и дирижирует, как ни в чём не бывало. Я играю и за себя и за всех остальных. Наконец, добираюсь до хода октавами, который должен подхватить сошедший с рельс оркестр. Делаю страшный знак глазами и «взмахом» головы. Молодцы! Подхватили! Доиграли Концерт без особых происшествий. Выхожу в фойе за эстрадой. Мокрый, почти в обмороке. Навстречу – администратор филармонии. Красивая женщина приветливо улыбается. Протягивает раскрытую (а кто в России имел понятие о ёмком английском существительном «privacy», т.е. о «неприкосновенности частной жизни»? – Б.К.) телеграмму:

– А я и не знала, что у Вас сегодня день рождения! Поздравляю. –

– Спасибо. Да я и сам забыл. (Тут всё на свете забудешь!) –

– Жаль, что не сказали. Я бы Вам сделала подарок. ­

– ??? –

– Я бы Вам поставила концерт в путёвке, а Вы бы не играли! –

– Как же так? Я ведь играть приехал. Люди пришли, слушали... –

– Да что Вы! Ну, кому это нужно? –

Комментарии, как говорится, излишни...

Или, прилетает Саша в Норильск:

– Вхожу в аэропорт. В зале ожидания плечом к плечу – не пошевелиться – стоят люди. Несколько рейсов подряд отменили. Сколько часов они так стоят, жутко подумать. В город еду электричкой. Мороз минус семьдесят. Вагоны практически не отапливаются. Остаётся согреваться лозунгом во всю стену: «Коммунизма нам не избежать»!

На более весёлой ноте:

– Лежу я утром на гостиничной койке в Барнауле. Репродуктор бормочет программу передач. И сообщает, что в 12 часов «наши уважаемые радиослушатели смогут послушать фортепьянные произведения Моцарта в исполнении Гайдна».–

Здесь я заметил, что было бы интересно послушать такое.

– Ещё бы! – засмеялся Саша.

А я рассказал в ответ о двух гомерических ляпсусах, свидетелем которых мне довелось быть. В одном случае печатная концертная афиша обещала исполнение увертюры Бетховена «К Ориолан», в другом приятный голос дикторши московского радио сообщил, что: «Чакону Баха для скрипки соло исполнит лауреат международных конкурсов Гидон Кремер. Партия фортепиано – лауреат международных конкурсов Сергей Смирнов».

Вообще же артисты, гастролировавшие в советской глубинке, должны были заранее настраиваться на дух приключений. Один из Сашиных коллег вспоминал, например, о своём выступлении перед работниками районного универмага. Концерт начинался в семь утра с тем, чтобы закончиться к открытию магазина. Войдя в торговый зал, пианист поздоровался и спросил, где инструмент. «Да вон их сколько, любой выбирайте» – показали ему в угол зала, где коричневели ряды жутких мебельных пианино. Так закалялась исполнительская сталь. Но слушали его замечательно, горячо благодарили и музыкант рассказывал об этом выступлении с живой радостью и уважением к слушателям, которым ведь ещё предстоял долгий и нелёгкий рабочий день. Что и говорить – тот, кто читал о виртуозных странствиях Листа, знает, в каких условиях и на каких инструментах приходилось подчас играть Мастеру.

 

Александр Сац, 1982 год

 

Мы стали частыми гостями Гнесинского института. Прежде всего, концертов Саши и его друзей. Александр Сац за роялем – это всегда было событием. Даже чисто графически: великолепная посадка, строгая, торжественная, как будто пером замечательного художника начерченная фигура, и лицо, какое лицо! Я как будто смотрел в глаза самому Вдохновению. Как жаль, что Сашино исполнение в те времена всерьёз, профессионально почти не записывалось. Меня в особенности поражало необыкновенное звучание баса – глубокое, мощное, наполненное обертонами и в forte, и в piano. Ни у кого я такого баса не слышал. Однажды поздно вечером на Сашиной репетиции я попробовал сам этот гнесинский Steinway. Может быть, в рояле было что-то особенное? Попробовал нижний регистр. Звучал он у меня до слёз плоско. Вообще, измученный частыми концертами и, возможно, не самыми благоприятными условиями хранения в крыльях сцены Steinway был не в лучшем состоянии здоровья. Дело зашло настолько далеко, что однажды я увидел в углу сцены новенький, ещё в пластике концертный рояль «Москва»[7]. Вероятно, это была попытка отправить заморский инструмент на пенсию. Очевидно, попытка с негодными средствами, поскольку новичок быстро исчез. Видимо, его отправили в какой-нибудь из классов.

Сейчас, в веке Интернета я не удержался от соблазна исследовать происхождение роялей «Москва» подробнее. Оказалось, что эти и многие другие инструменты производит комбинат «Лира», который был хорошо известен в СССР своими вертикальными фортепиано. К слову, пианино этой фабрики я встречал и в музыкальных магазинах Вашингтона. С уважением относясь к искусству московских мастеров, я изумился безвкусию руководства комбината. Читатель может судить сам. Комбинат выпускает три линии пианино. Высшая, самая дорогая модель без лишней скромности называется «Моцарт». За «Моцартом» следует «Рихтер», а за ним – пианино для начинающих (так характеризуют инструмент сами производители) «Чайковский». Даже при безумном российском культе отличного музыканта Святослава Рихтера и нелепости самой иерархии, всё это выглядит довольно смешно. Впрочем, возможно, я не прав, торговля ведь тоже искусство, хоть к изящным его и не отнесёшь. Не исключаю, что инструменты с такими харизматическими названиями лучше продаются, кто знает. Мне вспомнился древний однотомный энциклопедический словарь 50-х годов. Каждая персональная статья начиналась с оценочного предложения. Скажем, «Бетховен – великий немецкий композитор» и т.д. Чайковский, помнится, тоже был великим, Моцарт – гениальным (напрашивается вопрос, «кто главнее» – гениальный или великий?), Глинка и вовсе гениальнейшим (или величайшим?). Мастера, калибром поменьше, именовались выдающимися, известными и т.д. Как-то я задал Саше провокационный вопрос: кто значительнее, Дебюсси или Равель? Саша задумался и начал вслух и всерьёз размышлять о сравнительных достоинствах французских мастеров. «Ну, что Вы! – перебил его я, – Наука давно решила эту проблему». В ответ на изумлённый Сашин взгляд я извлёк с полки заветный том. Один композитор именовался в нём «известным», другой «великим» (не помню, как именно распределились почётные звания в этом случае). И смеялись же мы в тот вечер! Саша любил порою позвонить мне, – осведомиться о месте под солнцем, скажем Скрябина или Метнера. Волшебная книга немедленно давала ответ.

Слава Б-гу, более поздние энциклопедические издания (мне довелось быть автором в ряде из них) отказались от дефиниций-ярлыков. Отношение редакции к субъекту статьи выражалось её размером. Каждый автор знал, в какое количество знаков он должен уложиться. В случае учёных академик обыкновенно получал внушительную статью с портретом, член-корреспондент статью поменьше и без портрета. Умерший член-корреспондент имел шанс уравняться с живым академиком и т.д. Помню обсуждение «словника» одного из известных энциклопедических изданий. Андрей Андреевич Марков, всмотревшись в проектируемые размеры статей, сказал нам: «Поглядите, статья о Келдыше больше статей о Гауссе и Эйлере вместе взятых. Мстислав Всеволодович – большой учёный, спору нет, но неужели он этих двух переплюнул»? Не сомневаюсь, что А.А. послал эту реплику в письменном виде в издательство...

Концерты Александра Саца заслуживают монографии. Я попытаюсь вспомнить только некоторые из них – с расстояния в тридцать и более лет...

Музей Скрябина. Особая атмосфера, как бы возвращение в Москву начала ХХ века. Написал «возвращение», хотя в том времени вовсе не жил. Но давним зимним вечером была полная иллюзия такового, настоящее déjà vue. Комнаты музея, заполнены. Сижу за несколько дверей от скрябинского рояля, за которым – Саша. Полное погружение в нервный изысканный мир русского новатора, романтика-мистика-мечтателя... Трудно потом идти под жёлтыми фонарями по зимней московской улице, видеть троллейбусы, машины, спускаться в метро... Реальное казалось мрачной иллюзией после Сашиного Скрябина...

Особое значение и для Саши, и для всех нас имел бетховенский вечер. Это был творческий подвиг. В первом отделении исполнялась грандиозная Соната Hammerklavier, во втором – остальные последние сонаты: №30 – 32. Программа необычайной интенсивности.

Hammerklavier является этапом для любого пианиста, который отваживается на концертное исполнение этого уникального по художественным и техническим трудностям  сочинения[8]. Саша так и воспринимал предстоящий концерт, – он выходил с этой сонатой на эстраду впервые. Порою камнем преткновения оказываются самые первые такты. Бетховен начинает Сонату без всякого разогрева, скачком почти через всю клавиатуру в фанфарные аккорды си-бемоль мажора. Сколько музыкантов терпело катастрофу сразу же, «при взлёте»! Бездонное  Adagio sostenuto... Какие слова могут передать бесконечную мудрую печаль этой музыки?.. Не сумма ли она трагического одиночества её Творца? Меня также поражало пророчество Ноктюрнов Шопена – интонационное, фактурное в начале Adagio[9]... И после всего этого – невероятная Фуга финала. Мне иногда приходит в голову мысль, что склонность к фуге в позднем творчестве Бетховена может в какой-то степени быть реакцией на писания современных ему критиков, заявлявших, что композитор не владеет всерьёз классическими полифоническими формами. Если хоть на какую-то толику это так – то поклон мой критикам, спасибо за дерзкую их глупость.

Удивителен переход от медленной части к финалу. Я воспринимал его почти как импровизацию. Мастер на наших глазах нащупывает тему для гигантской полифонической конструкции. Вот появляется одна, вот вторая, вот третья – она почти утверждается, начинается разработка и... оставляется (и как же мне жаль её!)... Наконец, колоссальная аккордовая атака по всей клавиатуре, трели и в левой руке является ТЕМА. С какой энергией Саша это играл! И уже ничто не может остановить неукротимый поток фуги. Я был на последней репетиции перед концертом. Пустой, в полумраке зал. Саша останавливается, спрашивает меня: как? Да я-то, что я могу сказать такому музыканту? Сашина бесконечная деликатность..

И второе отделение... 32-я Соната Бетховена. Последняя. Расставание с не имеющим параллелей сонатным циклом... С самых юных лет мне было особенно близко героическое начало в темообразовании Бетховена. Первая встреча (радио, конечно) с Девятой Симфонией – до сих пор мороз по коже от этого качания на квинте, за которым в нисходящем унисонном движении рушится мир[10]. И воссоздается героической репликой-темой в ре-миноре с могучей аккордовой последовательностью, её подтверждающей. Первая моя долгоиграющая пластинка – до-минорный фортепьянный концерт Бетховена (Гилельс, Кондрашин). Зима 59-го или 60-го года. Как захватила меня – сразу же и навсегда – энергия начальной темы! Такой, в сущности, простой: движение вверх по тоническому аккорду до-минора и затем вниз к «до». Всего-то семь нот. И вот снова любимый Мастером до-минор. Последней сонаты. Энергичная тема, сестра двух только что упомянутых. И разрастается она в неистовый поток под руками настоящего музыканта-пианиста. Под Сашиными руками. С огромной смелостью, риском он это играл! Я слышу отголоски темы из 32-й в Сонате си-минор Листа (там она принимает в басу мефистофельские черты) и не повлияла ли 32-я на си-бемоль минорную Сонату Шопена?

После концерта Саша – измученный, бледный – завален цветами... Благодарные ученики, восторженные слушатели... Звёздный час артиста, но какой ценою приходят к этому часу!

Мы много обсуждали этот необычайный концерт в кругу Сашиных друзей. Особенно интересными для меня были разговоры с Лидой Попеляш[11], замечательным музыковедом, женою Александра Риза.

Другой вечер. Саша много играет Метнера. Особое впечатление производит интерпретация «Сказок», изысканных, волшебной красоты пьес. Как обычно после концерта идём в крошечную артистическую. Там в очереди у двери скромно стоит Тихон Николаевич Хренников. Композитор тепло поздравил Сашу, сказал, что восхищён его исполнением. На следующий день по горячим следам  пишу письмо Хренникову с просьбой организовать запись Александра Саца – особенно в произведениях Метнера – фирмой «Мелодия». Саша не возражает, но предсказывает нулевой эффект моих усилий. Увы. Никакой реакции действительно не последовало...

Сашино углубление в музыку Метнера отозвалось своеобразным эхом через много лет. Его ученик, замечательный пианист Борис Березовский стал одним из главных вдохновителей российских метнеровских фестивалей (2006 - 2007 гг.)[12].

Саша любил и камерное музицирование, особенно со своим ближайшим другом великолепным альтистом Александром Ризом. Мне довелось много раз слушать их удивительный ансамбль. О полном творческом взаимопонимании, этом важнейшем, но не так уж часто встречающемся условии настоящей ансамблевой игры, здесь и говорить не приходилось. И всё это было помножено на совершенное мастерство исполнителей. За четверть века совместных выступлений друзья-музыканты переиграли огромный репертуар от барокко до современности. Многие сочинения исполнялись в переложениях Александра Риза. Здесь можно упомянуть такие фундаментальные произведения, как полный цикл органных сонат Баха, виолончельные и скрипичные сонаты Брамса, сонату Франка, виолончельные сонаты Рахманинова и Шостаковича. Никогда не забуду едва ли не первого после премьеры исполнения Александром Ризом и Александром Сацем альтовой сонаты Шостаковича – этого музыкального завещания композитора. Существует любительская запись того концерта, я сам нажимал кнопки большого западного кассетника, казавшегося мне тогда даже не восьмым, скорее первым чудом света. Надеюсь, когда-нибудь эта уникальная запись, обработанная умелым звукорежиссёром, а ещё лучше, такая, как она есть, станет достоянием публики.

В трудные первые эмигрантские годы я вспоминал моих друзей. На первом этаже нашего дома играл скрипач из квартета Карнеги-Меллон университета, а я слышал двух Саш...

 

      Альтовая соната

 

Памяти Дм. Шостаковича

          

Уже промок и сам асфальт,

Бетон промок уже...

И, не смолкая, плакал альт

На первом этаже...

И серым студнем город мок,

Недобр и дебел,

И к потолку взлетал смычок,

И Песню Смерти пел.

Тот август много лет назад

Ушёл и не придёт,

И многие в земле лежат,

Теперь и нам черёд.

По крышам дождь, как звон монист,

Как струи серых рек... –

Бетховен слышится и Лист

И наш 20-й век...

Как будто кадр последний снят

В Прошествии Времён, –

В какой из будущих сонат

Он был запечатлён?

 

4 декабря 1993 г., Pittsburgh

 

Другой эпизод. Саша аккомпанирует молодой певице в цикле песен Гуго Вольфа. Кажется, у девушки был выпускной экзамен. Происходило это в малом зале на четвёртом этаже – не сосчитать, сколько «не парадных» концертов я там послушал... Очередную песню начинает фортепиано. Певица вступает, – скорее чувствую, чем слышу – что-то не то. Саша заметно вздрагивает и неловкость исчезает. Спрашиваю его после концерта, что же это было? «Да она вступила на полтона ниже, чем нужно, пришлось на месте транспонировать всю мою партию». Я был изумлён – вольфовская фактура не из простых.

Дети наши учились в музыкальной школе, там был небольшой концертный зал. Возникла идея концерта из произведений Шостаковича. В первом отделении Саша играл редко исполняемую сонату №1, во втором вместе с Виктором Шамеевым виолончельную сонату. И родители, и дети на редкость внимательно слушали непростую эту музыку, успех был впечатляющим. После концерта все отправились к нам домой. Пришедший послушать друзей Олег Майзенберг присоединился к нашему весёлому обществу. Во главе стола была двоюродная бабушка моей жены Мирра Самойловна – яркий человек, не сломанный ни гибелью в сталинских застенках мужа, ни собственными многими гулаговскими годами[13]. Музыка продолжалась. Вспоминали старые песни, Алик Майзенберг импровизировал музыкальные пародии...

Этим было положено начало музыкальным вечерам в нашем доме. Музыка исполнялась самая разная. От моей бабушки осталось довольно много четырёхручных переложений[14]. Особое удовольствие доставляло всем исполнение увертюр Россини. Когда-то у Бернарда Шоу я читал несколько издевательский разбор «типовой» увертюры Россини; музыкальное развитие неизбежно приводило к fortissimo tutti, каковое должно было поднять зал в едином порыве: viva, Maestro! И, наверное, по крайней мере, темпераментных итальянцев действительно поднимало. Анализ Шоу не лишён оснований. Всё так. Но пусть кто-нибудь попробует написать как Россини. Например, вроде бы реплики деревянных инструментов похожи друг на друга, но каждый раз радуют по-новому. Саша играл «Севильского цирюльника» и «Сороку-воровку» с Олегом Майзенбергом и со своим учителем Леонидом Ефимовичем Брумбергом. Как это было весело – запечатлено и на фотографиях, и в нашей памяти. С какой энергией, с каким юмором изображал Брумберг – одним пальцем! – движение баса в «Сороке-воровке». А россиниевские восклицательные, объявляющие «изюминку пьесы» аккорды! С Витей Шамеевым Саша играл увертюры «Эгмонт» и «Кориолан» Бетховена, увертюру «Сон в летнюю ночь» Мендельсона. В последнем случае я впервые заметил мгновенное напряжение на Сашином лице – видимо, «эльфову» фактуру этой чудесной вещи было непросто сразу схватить.

Неизменными участниками всех этих музыкальных событий были наши друзья Таня и Феликс Кабаковы. Феликс Александрович – известный математик, талантливый художник, знаток и страстный любитель музыки. Феликс познакомил меня со своими польскими друзьями и три визита в Варшаву осенью 1978, 1979 и 1980 года составили существенные страницы моей жизни. Конечно, новые друзья, часто приезжавшие в Москву, делили с нами радость общения с замечательными музыкантами.  Помню вечер при свечах с польским гостем. Пили чай (и не только чай), а потом к изумлению милого пана Саша сыграл 24 прелюдии Шопена. В другом случае я незаметно подложил ноты, и Олег Майзенберг практически с листа великолепно сыграл, улыбаясь цыганским поворотам, Шестую рапсодию Листа.

Музыкальные пристрастия Феликса и мои не вполне сходились. Друзья-музыканты часто смеялись, слушая наши споры. Я в ту пору особенно любил героическое начало, а Феликс отвергал, как он выражался, нечётные Симфонии Бетховена, несомненно, имея в виду 3-ю, 5-ю и 9-ю. Патетическая Соната была излюбленной мишенью его критических стрел. Я же почти по Малеру хотел «оркестровать квартет». В одной из особенно жарких дискуссий Феликс создал ставшую в наших кругах классической фразу: «Одно, отдельно взятое «до» Моцарта перевешивает все сочинения Бетховена». Саша любил повторять этот афоризм, всегда улыбался при этом. Сегодня, когда я слушаю долгими снежными пеннсильванскими вечерами поздние бетховенские квартеты, нам было бы куда легче договориться с Феликсом... Хотя и с любовью к «нечётному» – до-минорному, фа-минорному, ре-минорному Бетховену я отнюдь не расстался...

Не обходилось и без музыкального озорства, – одна из этих шуток меня поразила: Саша, с папиросой во рту, играл Патетическую Сонату, всюду заменяя минор одноимённым мажором и наоборот. Получалось нечто, совершенно упоительное. Особенно веселился Феликс. Много смеялись и моему аккордеону. Купил я его, видимо, под влиянием детских воспоминаний – «звучащий» перламутр тогда меня очаровывал. Думаю, что ещё большее значение имел органного типа звук, его протяжённость, недостижимая на фортепиано. Феликс шутил, что мы можем ходить по электричкам. Я буду играть «Раскинулось море широко», а он завяжет один глаз и будет собирать деньги в кепку. На это я возражал, что большому 55-регистровому Weltmеister’у в электричке не место – ничего нам не подадут, да ещё из вагона не выкинули бы. Вот авиалайнеры – дело другое. В моём архиве сохранились фотографии: Саша в кепке и с неизменным «Беломором» широко раздвинул меха аккордеона...

К сожалению, никто не снял меня вдвоём с Сашей за клавиатурой нашего Blüthner’а. Четырёхручная импровизация «Чижик-пыжик» пользовалась большим успехом...

Кто-то из музыкальных друзей подарил мне небольшой горн, из которого я извлекал нехитрый военного типа сигнал. Этим сигналом я начинал телефонные разговоры с друзьями, использовал трубу и вместо традиционного «Ау», когда мы ходили за грибами. Последний раз мы услышали знакомый сигнал в феврале 1989 г. в аэропорте «Шереметьево-2» – так прощался с нами Саша Сац, которому я оставил горн. Через много лет, в одном из наших телефонных разговоров Саша сказал, что взял трубу с собою в Австрию. Он также обрадовал меня тем, что смотрит время по карманным часам, которые мы ему подарили на прощание. И даже ремонтировал их, чего на Западе обычно с простыми часами не делают...

В центре происходивших в нашем доме событий неизменно оказывался Марк Лициний. Пёс обладал высокой техникой отбирания еды у гостей, стеснявшихся или опасавшихся прикрикнуть на него, или – чаще всего – охотно уступавших собачьим домогательствам. Один из трюков вызывал восхищение. Возьмет гость что-нибудь на вилку, несёт ко рту, а из-под стола высовывается Маркова голова и оказывается она как раз на пути руки «кормящей». Медленно, деликатно, но настойчиво рука с вилкой отводится в нужном направлении, и лакомый кусок как бы сам собой исчезает... Вдобавок ко всему, Марк Лициний любил петь. Скажем, стоило мне начать играть Пятую Симфонию Бетховена, как пёс прибегал, задирал морду (наверное, к воображаемой луне), закатывал глаза и начинал выть хрипловатым тенором. Одно из таких bel canto под аккомпанемент (в четыре руки) наших детей Юли и Саши мне удалось запечатлеть на фотоснимке.

 

Bel canto. За клавиатурой Юля и Саша Кушнеры

 

Помимо Пятой Симфонии, Марк Лициний любил «Севильского цирюльника», некоторую мою музыку... Он также прекрасно и в стиле подвывал моим транскрипциям песен Вертинского. Музыка должна была быть живой – на грамзапись, сеттер, как правило, вовсе не реагировал – исключение составляли та же Пятая Симфония и «Цирюльник». Иногда он настораживался, когда я ставил эти пластинки, и слегка подпевал, – но без задирания морды, вставания с подстилки или дивана и т.д. В результате этого сочетания грабительских и художественных наклонностей собаку приходилось запирать в ванной комнате. Пёс царапался и отчаянно лаял. Что поделаешь. «Запирать» – легче сказать, чем сделать. Марк Лициний быстро раскусил трюк и заранее залезал под стол. Там он чувствовал себя в «норе», и вытаскивать его было опасно. Рычал он жутко, мог и укусить. Приходилось прибегать к взятке. Хороший кусок колбасы был неотразим. Всё понимая, но не в силах устоять перед собственной страстью, пёс с жалобным визгом и лаем бежал за колбасой, пытаясь выхватить её из рук до места своего заточения. Ну, уж тут-то мы были обычно быстрее. Однажды мы проделали эксперимент: взяли и отнесли стол в сторону. Надо было видеть собачье изумление! Рычание оборвалось, Марк Лициний был явно испуган...

Четвероногий член нашей семьи прожил с нами тринадцать с небольшим лет. Тяжело болел последние годы. Перенёс несколько операций. В марте 1985 г. он умер. Саша приехал глубокой ночью – утешить нас и попрощаться со своим любимцем. Мы похоронили сеттера в поле за проспектом Вернадского, где он любил валяться зимой в снегу, гонять птиц, а однажды спугнул и пытался догнать неизвестно откуда взявшегося зайца. Сейчас эти места, несомненно, застроены. Простим же Марку Лицинию его грехи, он дорого заплатил за свои нехитрые собачьи радости.

В самые последние, предотъездные годы Саша несколько раз давал у нас домашние концерты – приезжал с нотами, играл позднего Брамса. Мудрая, печальная музыка, кажется, композитор уже прощался с самой жизнью. А мы прощались друг с другом, с нашим миром, который был обречён.

Тогда же, перед самым отъездом, мы, наконец, перешли на дружеское «ты»... До этого, видимо, мешала какая-то инерция, расстояние, создаваемое особенным взаимным уважением.

Наши послеконцертные встречи часто происходили в Сашином доме на улице Чайковского. Там мы познакомились с родителями Саши. Игорь Александрович Сац, известный литератор, соратник Твардовского по «оттепельному» «Новому миру», красивый даже и в поздние свои годы человек, с ослепительной сединой, был естественным главой застолий. Помню, однажды я прочёл стихотворение Игоря Северянина «Валентина». «Блока надо читать»! – рассердился Игорь Александрович. Я промолчал, поскольку Блока не любил и не люблю. «Поэзы» Северянина, переливающиеся музыкой языка, чарующие элегантной победительной наглостью, можно читать с улыбкой. Блок же – всерьёз, и это его «всерьёз» мне решительно не нравится и по существу и по самой технике стихосложения. Исключение для меня, пожалуй, (при полном неприятии воспевания революционного разбоя) составляет в высшей степени энергично написанная поэма «12». Здесь не место более подробной аргументации, да и ни к чему обижать почитателей поэта.

Мама Саши – Раиса Исаевна была переводчиком с испанского. Она лучилась доброжелательством, и её чувство юмора никогда не дремало. Раиса Исаевна показывала мне испанские книги, и в одной из них я впервые увидел фото Франко. Испанский диктатор был в советские годы фигурой non grata, его редко упоминали в моё время, а когда упоминали, всегда с проклятьями. И, конечно, у каудильо «не было лица», вероятно, существовала инструкция, запрещавшая публикацию его фотографий. То же самое, кстати, можно сказать о Троцком. Это был дьявол советской коммунистической религии, но я не встречал в современной мне советской печати его изображений даже в форме карикатур. Понятия не имел, как выглядела одна из главных фигур большевистского переворота. Если мне не изменяет память, во втором издании Большой Советской Энциклопедии была статья «Троцкизм», но не было статьи «Троцкий». Что же касается Франко, то он представляется мне далеко не однозначной фигурой. С одной стороны гражданская война привела к огромному кровопролитию. С другой стороны страшно подумать, что сталось бы с Испанией, если бы власть захватили всевозможные «пассионарии» с НКВД за их спиной. Здесь напрашивается аналогия с хирургическим вмешательством, которое без крови, увы, не обходится. Далее, Франко уберёг – при сильнейшем давлении со стороны Гитлера –  свою страну и от вступления в войну на стороне держав оси и, видимо, от оккупации германскими войсками. И, в конце концов, подготовил Испанию к мирному, законоположному переходу к демократическому гражданскому правлению. Конечно, здесь не место углубляться в эти сложные проблемы. Раиса Исаевна с улыбкой рассказывала о только что переведённой ею книге. Изящно изданный том в жёлтом переплёте назывался «Сын селитры». Роман принадлежал перу пламенного борца за дело чилийского пролетариата Володи Тейтельбойма. Раиса Исаевна звонко смеялась: герой, которого автор умертвил в начале книги, непринуждённо воскресал где-то во второй её половине.

Я показал Раисе Исаевне мои только что выполненные переводы некоторых Сонетов Шекспира. Она тепло к ним отнеслась и отправила меня к Аниксту. Шекспировед, однако, не вдаваясь в детали, сразу же окатил меня холодным душем: «Отчего же, скажите на милость, все кинулись переводить Сонеты Шекспира»? Я извинился и повесил трубку, а переводы мои были вскоре опубликованы крупнейшим знатоком староанглийской литературы Андреем Горбуновым.

Давно уже ушли из жизни Игорь Александрович и Раиса Исаевна. Да благословится светлая память замечательных этих людей.

Саша подарил нам волшебный мир Гнесинского института, «Гнесинки». Мы узнали многих прекрасных музыкантов, было интересно общаться с ними и вне концертной эстрады и на концертах, слушать их учеников... Студенческие концерты... Искромётное исполнение «Свадьбы Фигаро» оперной группой института. Свежие молодые голоса, радость на сцене, радость в публике. Сижу рядом с Лидой, женою Саши Риза и радуюсь. Она улыбается. Всё как бы солнцем залито в этом зале. Или концерт студенческого симфонического оркестра. С огромным напором (особенно в медной группе) исполняется Свадебный марш из «Лоэнгрина». Но это, в конце концов, мелочь по сравнению с ре-минорной Симфонией Франка. Но что такое? В своём знаменитом соло английский рожок странно всхлипывает, хрюкает, вскрикивает... Публика – большей частью студенты и преподаватели, хорошо знающие незадачливого солиста, – смеётся. Конечно, смеётся доброжелательно.

Позже Саша Сац пересказывает объяснение между солистом и дирижёром.

– Я же говорил, что рожок неисправен. А Вы: играй, играй... Ну, и вот... –

Леонид Брумберг блистательно исполняет с этим оркестром ми-бемоль мажорный Концерт Листа. На бис – Мефисто-Вальс №2, сыгранный с феерической виртуозностью, особенно в эпизодах piano (играть быстро и виртуозно, конечно, легче в forte). Леонид Ефимович на сцене – особый рассказ. Вот уж артист во всём великолепии! Само появление на эстраде – чёткие, наподобие строевых, шаги, приводящие его лицом к публике, спиной к роялю, настоящий спектакль. Почти военный поворот и – Мастер над клавиатурой... Зал застывает...

Смешной эпизод в такой ситуации. Брумберг собирается играть Сонату Гайдна. Довольно долго сосредотачивается. В зале воцаряется благоговейная тишина. И вдруг в эту тишину врывается какой-то резкий металлический звук, он переходит в серию постепенно затихающих таких же звуков, уже дребезжаний, почти трелей... Не сразу поймёшь, что случилось. А смех от контраста этого дребезга с уничтоженной им почти религиозной тишиной удержать нелегко... Ну, конечно! В одном из примыкающих к залу коридоров был буфет. Мы с Сашей Ризом как раз обсуждали там перед концертом – к негодованию буфетчицы, – за какое время растворится гвоздь в стакане фанты. Очевидно, достойная дама уронила большую кастрюлю в самый неподходящий момент, и та долго каталась, дрожа и звеня, по полу...

На нашем пути в США через Вену и Италию мы побывали в венской квартире Леонида Ефимовича – по его сердечному приглашению. Спасибо ему за гостеприимство, особенно драгоценное в те нелёгкие дни. Встретились в Вене и с Олегом Майзенбергом, оказавшим нам щедрую моральную (и не только) поддержку.

Ещё один эпизод тех незабываемых времён. Концерт памяти Генриха Густавовича Нейгауза. С нетерпением жду объявленное в программе выступление известного пианиста, уважаемого профессора, одного из старейших в Институте. Наконец, долгожданный момент наступает. Музыкант энергично подходит к роялю и без промедления атакует начальный фа-минорный (на две октавы раздвинутый – для начала девятнадцатого века необычайно!) унисон Аппассионаты. Прекрасно. И всё идёт прекрасно до знаменитого пассажа после повторений «темы Судьбы» (Майзенберг как-то играл у нас дома свою версию этого вступления под названием Аппасионата-37). Пассаж рассыпается вдребезги. Следующие за ним бурные фигурации шестнадцатыми исполнитель резко замедляет и, несмотря на это, они тоже разваливаются. И так продолжается всю первую часть. Медленная часть исполняется просто великолепно во всех отношениях. Мудро, глубоко... Но я содрогаюсь в ожидании финала. И не зря. Повторяется история  с первой частью в усиленном варианте. При последних расходящихся неистовых пассажах, завершающих Сонату, пианист напрягает все свои силы, и... всё рассыпается вдребезги. Сердце моё захлёбывается, я в ужасе. Такой провал – да ведь музыкант, не дай Б-г, сейчас умрёт прямо на сцене. Тем более что в партере ядовито улыбается другой старейший пианист-профессор. Знакомый, присутствовавший в зале, потом говорил, что испугался ... за меня. «Вы так побледнели». Но смотрю – всё ничего. Профессор кланяется, принимает цветы, целует учеников. Прекрасно играет на бис мазурку Шопена. «Ну и самообладание»! – думаю я. Через несколько минут вижу в гардеробной, как профессор надевает пальто, улыбается гардеробщице. Лицо у него счастливое... Слава Б-гу... А у меня-то по неопытности чуть инфаркт не приключился.

Саша Риз руководил Камерным оркестром Московского университета, и этим открывалась ещё одна интересная линия концертов и знакомств с оркестрантами – частью профессионалами (в подобные любительские коллективы часто добавляют в качестве «фундамента» нескольких профессиональных музыкантов), частью студентами и сотрудниками Университета. С удовольствием вспоминаю репетицию в одной из комнат Клубной части МГУ. Саша Сац играл фа-минорный Концерт Баха. В медленной части оркестр начал строить протяжённый аккорд и ... инструменты разбрелись самым замысловатым образом. Саша Риз только с улыбкой развёл руками, – все засмеялись. Незадолго до нашего отъезда Риз организовал необычный, просто удивительный концерт: в его редакции исполнялись квартеты музыкантов-дилетантов первой половины  девятнадцатого века. Конечно, речь шла о дворянском сословии. Удивительным было уверенное владение техникой квартетного письма этими         аристократами. А ведь квартет – труднейший музыкальный жанр. Ткань квартета – обнажённая. Здесь не укроешься за медными трубами и треском ударных... Мне особенно запомнился Квартет Ласковского[15]...

 

Александр Риз, Александр Сац, Борис Кушнер, 1989 год

 

Я уже писал, что у Саши был впечатляющий талант рассказчика. Незадолго до отъезда раскрылось ещё и актёрское дарование Саца. У меня была восьмимиллиметровая кинокамера «Кварц-2М» и этим примитивным устройством мы снимали игровые фильмы. В качестве режиссёра и притом весьма незаурядного выступал Саша Риз. Несмотря на все препятствия (начиная с крайне ограниченного запаса плёнки высокой чувствительности, – она как раз исчезла из магазинов) мы полностью сняли дачным летом 1986 г. двадцатиминутный детектив (Сац в этом фильме не участвовал). Лента имела широкий успех в «узких кругах» зрителей. В ней было неожиданно  много всего, что казалось достижимым только в настоящем кинематографе. И титры на стоп кадре и сложный монтаж, и даже пиротехника, которую устроил наш сын Саша. Сейчас мне трудно смотреть этот фильм: нескольких участников-актёров уже нет на свете... На волне успеха мы задумали снять большую комедию «Моцарт и Сальери», переиначив знаменитый сюжет на совершенно новый лад. Была даже договорённость с Хренниковым о съёмках в его кабинете в Союзе Композиторов. Саша Сац неподражаемо играл Сальери. По команде «мотор» он преображался абсолютно. К сожалению, завершить фильм не удалось: грянул отъезд нашей семьи. Но сохранившиеся несколько эпизодов, переведённые на видеоленту и на DVD, мы храним, как бесценную реликвию...

За несколько дней до нашего отъезда я подарил Саше самиздатский сборник моих стихов. На прощальном вечере он сказал мне, что наконец-то понял, в чём дело со мною. До чтения этих стихов ему недоставало чего-то решающего, главного. Теперь всё стало на свои места. И эти слова остаются для меня самым дорогим читательским отзывом.

Прощай, Сашенька... Наша радость и теперь наша боль на весь отвёденный нам срок на земле... Мир светлой Твоей Душе...

 

Памяти Александра Саца

 

Прощай же, друг. Я жив пока,

А Ты уже измерил Лету. –

Так ледяные облака

Плывут чредой по фиолету.

Поэмой к пламени – леса,

И клён, как Метнер, шепчет сказки.

Здесь смерть бессильна, и коса

Не жизнь сметает, только краски.

Так мы. И пусть тернов венец, –

Нас учит Бах своим Хоралом –

Беззвучья вечность – не конец,

Но возвращение к Началам.

Когда в обрыв Река из Рек,

Последним льдом по щёкам вея,

Я вспомню нашей дружбы век

И голос Твоего «Стейнвея»...

 

28 октября 2007 г., Pittsburgh

 

 

15 февраля 2008 г. , Pittsburgh

 

Примечания

[1] См., например,  http://www.transartuk.com/zilberstein/  (все упоминаемые сайты посещались в декабре-январе 2007-2008 г.). Лия Зильберштейн, выиграла конкурс Бузони в 1987 г. См. также статью в New York Times http://query.nytimes.com/gst/fullpage.html?res=940DEFD8113CF934A35754C0A96E948260 .

[5] Письмо к издателю Хофмейстеру (Hoffmeister) от 15 января 1801 г., см. Thayer’s Life of Beethoven, revised and edited by Elliot Forbes, vol. 1, Princeton University Press, Princeton, New Jersey 1967, p.269. (перевод с английского – мой).

[8] В мае 1836 г. Лист, вероятно впервые в Париже, исполнял Hammerklavier  в своих концертах в зале Эрара. После этого исполнения Берлиоз, слушавший по своему обыкновению  с нотами в руках, назвал Листа «пианистом будущего». Само грандиозное создание Бетховена он охарактеризовал «загадкой сфинкса». Alan Walker, Franz Liszt, vol. 1, The Virtuoso Years, 1811 – 1847, Revised Edition, Cornell University Press, 1983, Ithaca, New York, p. 236.

[9] Помню, как в первый раз, подростком услышал по радио Третью Симфонию Бетховена. В вереницу праздничных картин финала вдруг ворвалась венгерская тема – гордая, энергичная, обречённая. Сверкнула два раза и... исчезла в вихре карнавала. Как жаль мне было... Много позже я подумал, что это был Венгерский танец номер 0 Брамса... А в сущности полилинеарное письмо поздних квартетов? А «Большая Фуга», воспринимавшаяся современниками как безумие? Нет пророка  в своём отечестве, нет пророка в своём времени (разве лишь лжепророки, вроде Ленина, Гитлера, Троцкого и, – увы! – и т.д.).

[10] Через много лет, уже на другом материке я писал:

Там, где назначено вспыхнуть заре,

Рушится небо Симфонией в ре!

[11] Однажды по просьбе Лиды я «сочинил» двухголосный канон по формуле – на калькуляторе, взяв темой начальную фразу бессмертного «Чижика-пыжика» (так и не знаю, откуда взялась эта универсально известная песенка). «Да... не Бах...» – сказала Лида, посмотрев «партитуру». Увы... Это и в самом деле был совсем не Бах. Или тема была неудачной или я сам со своим калькулятором не был Бахом. Или и то и другое....

[12] См., http://www.kultura-portal.ru/tree_new/cultpaper/article.jsp?number=712&rubric_id=207&crubric_id=100442&pub_id=842166   В  интервью после метнеровского фестиваля 2007 г. Борис Березовский сказал: «Мне очень помог Александр Сац. Он преподавал в Гнесинке, а потом уехал в Австрию, в Грац. Я к нему много ездил, он, кстати, открыл мне Метнера». (http://www.kultura-portal.ru/tree_new/cultpaper/article.jsp?number=712&crubric_id=100442&rubric_id=207&pub_id=842176 ).

[13] Я писал о Мирре Самойловне Кизильштейн в эссе «Об ушедших друзьях» http://berkovich-zametki.com/2005/Starina/Nomer4/Kushner1.htm.

[14] Бабушка ещё застала время, когда собственное музицирование было широко распространено. При отсутствии звукозаписи переложения для фортепиано в две или в четыре руки, для небольших камерных ансамблей заменяли нынешние компакт-диски и т. д.  Например, работы Бетховена распространялись в самых разных переложениях,  составление и продажа таковых были значительным подспорьем  для постоянно находившегося в затруднительных материальных обстоятельствах композитора (и, конечно продавалось множество не авторизованных, пиратских обработок). Найденный летом 2005 г. в Филадельфии бетховенский набросок четырёхручного переложения Большой Фуги для струнного квартета (первоначально финал Квартета B-dur, op. 130) был продан на аукционе Сотби за 1.95 миллиона долларов (http://www.therestisnoise.com:80/2006/01/beethovens_gros.html ). Вот бы хоть часть этих денег досталась Мастеру, освободила бы его от унизительных хлопот! В 19-м веке были распространены также виртуозные транскрипции оперных и симфонических произведений. Многие слушатели впервые знакомились с симфониями Бетховена на концертах  Листа. Эти виртуозные переложения можно услышать в исполнении Лесли Ховарда (Leslie Howard, http://lesliehowardpianist.com/ ), записавшего на компакт-диски все (!) известные на время записи фортепьянные произведения венгерского Мастера.

[15] См., например, http://www.rulex.ru/01120110.htm,  статью в сетевой версии многотомного музыкального словаря Grove http://www.grovemusic.com и особенно статью: Александр Риз, «Квартеты Ивана Фёдоровича Ласковского (неизученные страницы русской квартетной музыки 1-й половины девятнадцатого века)». В сборнике «Русская ансамблевая музыка в вузе. Проблемы интерпретации», Министерство культуры РСФСР, ГМПИ им. Гнесиных, Москва 1989, стр. 39-65.

 

Pittsburgh

 

 


   


    
         
___Реклама___