Gluskina1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©Альманах "Еврейская Старина"
Март-апрель 2008 года


Гита Глускина


Из истории средневековой еврейской научной терминологии

Язык средневековой научной литературы занимает совершенно особое место в истории языка иврит. Процесс его формирования был сложным и длительным. Начало зарождения этого языка относится к концу XI в., окончательно он оформился к середине XIII в., до эпохи, называемой Ѓаскала[*] (Просвещение), когда язык иврит стал резко меняться и приобрёл новые черты во всех сферах литературы.

В настоящее время чтение средневекового научного сочинения связано с большими трудностями. Разные авторы пользовались отчасти своими собственными терминами, не совпадающими с терминами другого автора, особенно это относится к периоду становления и формирования научной терминологии, когда в этой области царил значительный разнобой (XI-XII вв.).

Язык средневековой научной литературы неоднократно привлекал внимание семитологов-языковедов. В основном исследовался язык отдельных авторов или отдельных сочинений. Существуют работы и более общего характера, посвящённые лексике и синтаксису этого языка[1], а также проблеме перевода и его принципов применительно к средневековым переводам с арабского, в ходе которых и складывалась еврейская научная терминология.[2] Значительный вклад в изучение языка научной литературы внёс языковед Г.Б-А. Царфатти своей книгой «Математическая терминология в еврейской средневековой научной литературе».[3] В этой книге, кроме математики, Царфатти затрагивает и области астрономии и философии, а также ряд теоретических вопросов, связанных с проблемами перевода и взаимовлияния языков (с. 166-218). Книга насыщена материалом и является единственным своего рода справочником в этой области.[4]

 

Гита Глускина за рабочим столом. Фото Шуламит Шалит

 

До Х в. в языке еврейской литературы (древней и средневековой) можно выделить два основных типа: 1 – библейский язык и 2 – мишнаитский язык, на котором написан законодательный памятник Мишна (I в. до н.э. – II в. н.э.), а также вся огромная талмудическая литература. Несмотря на то, что в этой литературе часто трактуются в практических целях разные научные вопросы из областей математики, астрономии и др., мы не находим в ней каких бы то ни было научных терминов в нашем понимании этого слова.[5]

Наука как таковая возникла у евреев в результате взаимодействия еврейской и арабской культур, вначале на Востоке, а затем на Западе. Творцом еврейской науки и религиозной философии считается Саадия Гаон (882-942), который своими трудами в большой мере способствовал проникновению арабской культуры в еврейскую. Но наибольшего расцвета еврейская культура достигла на Западе, в мусульманской Испании в X-XII вв., где она пришла в тесное соприкосновение с арабской наукой, философией и художественным творчеством. Еврейские ученые, поэты и писатели мусульманской Испании были воспитаны не только на своей традиционной литературе, но в не меньшей мере и на арабской и прекрасно владели арабским языком, который был для них повседневным обиходным языком.

Что касается поэзии и художественной прозы, то еврейские писатели вполне обходились языком Танаха (Библии), который был возрождён еврейско-испанскими филологами (до этого в обиходе был главным образом мишнаитский язык). Но свои научные сочинения еврейские учёные, как правило, писали на арабском языке, на котором они говорили и читали книги не только арабских, но и античных авторов.

В арабском языке к этому времени для всех отраслей науки уже существовала чёткая отработанная терминология, которая в своё время создавалась под сильным влиянием греческого языка. В еврейском же языке научной терминологии не было.

Однако довольно скоро появилась необходимость в переводе всей массы арабоязычной литературы на еврейский язык для жителей областей, лежащих вне мусульманской Испании. В этом отношении выделялся Прованс, наиболее близко расположенный к Испании, куда постепенно передвигался центр еврейской учёности, а с середины XII в., после прихода альмохадов.[6], Прованс и вовсе занял ведущее место.[7]

Работа над переводами с арабского началась во второй половине XI в. и велась особенно интенсивно в XII в. К этому же времени относятся и первые попытки оригинального научного творчества на еврейском языке. Пионером в этой области считается Авраам бар Хийя (XI-XII), который написал на еврейском языке несколько сочинений по математике, астрономии, астрологии и философии. Кроме того, он переводил с арабского. В одном из своих предисловий Бар Хийя писал, что не мог найти в этих областях науки ни одного сочинения, написанного не на арабском, а на еврейском языке.[8] На еврейском писал также и известный учёный-энциклопедист и поэт XII в. Авраам Ибн Эзра (1092-1167), который популяризировал достижения еврейско-испанских учёных в странах христианской Европы. Но это всё были немногочисленные попытки оригинального творчества, основная же работа шла по линии перевода.

Как перед оригинальными авторами, так и перед переводчиками встала одна и та же проблема – как выразить научные понятия средствами еврейского языка? И те и другие действовали одинаково: на основе арабской терминологии создавали еврейскую. Однако были и существенные различия. Первые оригинальные авторы стремились максимально использовать возможности своего языка и не изменять его облик (т.н. «пуристы»). У каждого автора был свой стиль. В отличие от Бар Хийи, который свои термины создавал, главным образом, на основе мишнаитской лексики, Авраам Ибн Эзра отдавал предпочтение Библии, язык которой был ему как филологу и поэту ближе. «Осторожность, различие в стилях отдельных авторов, а также немногочисленность их сочинений – всё это мешало созданию собственной языковой базы для перевода научных сочинений. Эти авторы создали лишь небольшое количество так называемых «переводческих терминов».[9]

Среди переводчиков тоже были приверженцы пуристических тенденций, однако не они определили характер языка средневековой научной литературы (см. ниже). Большое значение имела деятельность приверженцев противоположной тенденции, так называемых «обновителей». В своих переводах «обновители» очень близко держались арабского языка оригинала: заимствовали отдельные слова, создавали грамматические и семантические кальки, копировали арабский синтаксис; они создавали также и новые слова на основе своего языка, но под влиянием арабского. Об этих переводчиках Х. Рабин пишет: «В своих переводах они с полной покорностью следовали за арабским предложением во всех его деталях и копировали даже этимологические связи между арабскими словами. Они постоянно нарушали основные законы синтаксиса еврейского языка и доходили в этом до таких выражений, смысл которых в любой еврейской речи, кроме их, коренным образом отличается от того, что они вкладывали в это выражение. Перевод со временем стал стереотипным как в лексике, так и в грамматике и синтаксисе».[10] «Этот язык переводов, часто называемый «арабизированный иврит» (иврит мешу’ревет), превратился в определённых условиях в твёрдо установленную форму выражения для определённой отрасли литературы, и эта форма продолжала существовать и дальше, когда уже прекратился прямой контакт с арабской культурой».[11]

Большая часть лексики, которую ввели переводчики, вошла и в современный иврит, но многое исчезло.

Творцами языка научного перевода были Тиббониды – род, в котором несколько поколений подряд занимались переводческой деятельностью. Иеѓуда Ибн Тиббон (1120-1190), уроженец Гранады, переселившийся в середине XII в. в Прованс, получил прозвище «отец переводчиков». Его сын Шмуэл (1150-1230) жил и действовал уже в Провансе. Именно эти двое заложили теоретические основы перевода с арабского на  еврейский и сформулировали те переводческие принципы, которыми они руководствовались. Несмотря на то, что их переводы относятся, главным образом, к области философии, созданные ими принципы перевода были восприняты и в других сферах науки. Сын Шмуэла Моше (XIII в.), автор многочисленных переводов с арабского из самых разных областей науки, не следовал по пути отца и деда и ничего нового в технику перевода не внёс.

Идеалом для творцов перевода считалось переводить слово в слово, не прибавляя и не убавляя. Цель их была – точно передать содержание оригинала. Эстетическая сторона при этом отступала на задний план. О своей работе Йеѓуда Ибн Тиббон говорит: «Всякий раз, когда мне удавалось переводить слово словом, я так и поступал, даже, если при этом язык и не получался таким красивым, как мне бы этого хотелось… А потому я прошу не обвинять меня за то, что я в некоторых местах создавал глагольные и именные формы, которых нет в еврейском языке, ибо потребность сюжета и недостаточность нашего языка вынуждали меня к этому».[12]

Отметим из его нововведений семантическую кальку: араб. глаголу дараба соответствует евр. глагол ѓика только в значении «бить, ударять», но араб. выражение дараба фи имеет среди прочих значение «умножить на…». Йеѓуда употребляет глагол ѓика в значении «умножить» и образует от него различные производные: муке – «помноженный», ѓака – «умножение» и т.д. Эта калька потом исчезла.

Другое из его нововведений вошло и в современный иврит: араб. глаголу кáля соответствует евр. глагол амар в значении «сказать, говорить». Йеѓуда Ибн Тиббон придал новое значение евр. слову маамар (высказывание) как категория под влиянием арабского слова макулюн (в том же значении). Сын Йеѓуды Шмуэл, у которого было, по-видимому, более тонкое языковое чутьё, употребляя это слово, позволил себе критическое замечание. Он говорит, что арабская форма имеет страдательное значение – «высказанный, сказанный», а потому ей бы больше соответствовала еврейская форма нээмар  с тем же значением.

Приведённый случай наглядно показывает «кухню» работы этих переводчиков и позволяет понять, как не просто и не случайно выбирались ими слова. Кроме того, здесь можно наблюдать два различных подхода к выбору слова: Йеѓуда отдал предпочтение внешнему сходству (в обоих словах именная приставка «м», а Шмуэл – внутреннему содержанию (оттенок пассивности).[13]

Шмуэл Ибн Тиббон был учеником своего отца и продолжателем его дела. Он воспринял переводческие принципы отца и развил их дальше, отвергнув совет Маймонида (1135-1204), который ему писал: «Всякому, кто захочет переводить с одного языка на другой и будет при этом стремиться перевести каждое слово отдельным словом и будет соблюдать порядок изложения и порядок слов, придётся много потрудиться, и его перевод будет неточным и ошибочным. Так поступать не следует. Но переводчику надо вначале понять смысл оригинала, а затем рассказать и разъяснить на другом языке то, что он понял. При этом ему будет необходимо либо забегать вперёд, либо отставать, передавать одно слово несколькими словами или наоборот, несколько слов – одним словом. Он будет опускать и добавлять слова, пока смысл не станет понятен на языке перевода».[14]

Рекомендации Маймонида переводчику не убедили Шмуэла, который стремился к точной передаче научного содержания оригинала и при этом должен был на ходу создавать отсутствующую в языке перевода научную терминологию. Заметим, что вполне разумный совет Маймонида больше подходит для перевода художественного, нежели научного текста.

Из переводов Шмуэла Ибн Тиббона самым значительным является перевод философского труда Маймонида – «Путеводитель блуждающих» (в переводе на еврейский – «Морэ невухим»). По высказыванию крупнейшего историка еврейской литературы М. Штейншнайдера, «этот перевод стал с течением времени образцом для многих подражаний, а также лучшим руководством в освоении переводческого искусства».[15] А перевод Альхаризи (1170-1235) того же сочинения, который был сделан сразу после перевода Ибн Тиббона, но другим методом, не нашёл подражателей и не пользовался авторитетом в Средние века. Он был издан впервые в 1851-79 гг., на 400 лет позже перевода Ибн Тиббона.

Сравнение небольших «Комментариев к трудным словам», которые оба переводчика поместили после своих переводов, наглядно показывает разницу в методах работы Шмуэла Ибн Тиббона и Альхаризи и объясняет успех первого в Средние века. В «Комментарии» Альхаризи[16] нет ни чёткости, ни какой бы то ни было последовательности. Иногда он даёт объяснение смысла слова, причём не всегда достаточно понятное. Так, например, «цэла – линия, подобная длинной нити». На самом деле – это «ребро», употреблённое в значении «сторона» (треугольника или другой фигуры), ср. араб. дыл’а. Иногда Альхаризи просто указывает, на основе какого однокоренного слова создано это слово, причём не раскрывает его значения. Например: эйхут от эйх, маѓут от ма, ѓамцаа от ѓимци и т.п.

В результате «Комментарий» Альхаризи так и оставляет непонятным многие из этих «трудных» слов. Будучи пуристом, Альхаризи не допускал каких бы то ни было заимствований и старался обойтись средствами еврейской лексики, часто употребляя её в новых, произвольных значениях. Всё это лишает его перевод научной чёткости, хотя в стилистическом отношении он выигрывает по сравнению с переводом Ибн Тиббона.[17]

Совершенно иную картину даёт «Комментарий» Шмуэла Ибн Тиббона.[18] Он содержит на 30 слов меньше (133 вместо 163), а объём его значительно больший (в 7 раз). Четверть «Комментария» занимает введение, остальное представляет нечто вроде толкового глоссария научно-философской терминологии. Во введении Шмуэл чётко формулирует цели и методы своей работы, перечисляет пути, по которым шёл в образовании новых еврейских слов, как правило, под влиянием арабского языка. Каждая словарная статья содержит определение данного термина, а также объяснение того, каким путём создавалось это слово, причём автор всегда отмечает, вводит ли он это слово впервые или его уже ввели до него. В этом «Комментарии» Шмуэл показал себя большим мастером своего дела, он действовал и как языковед, создавший новые слова на основе лексической и грамматической базы своего языка, и как учёный, для которого важна точность в передаче понятия.

Чистых заимствований Шмуэл Ибн Тиббон избегает и обращается к ним в крайних случаях, но кальками самого различного характера (семантическими, грамматическими) он пользуется часто; у него также много образований по аналогии с арабскими грамматическими формами. Шмуэл Ибн Тиббон избегает как синонимики в терминах, так и полисемии (многозначных слов). Так, например, он придал разные оттенки значения двум ранее однозначным словам: мофэт (библейское) и раайя (мишнаитское), их употребляли в одном и том же значении как доказательство, он же перевел раздельно: мофэт от арабского бурѓан (строгое доказательство) и раайя с арабского далиль (нестрогое доказательство, довод). А заимствованное слово кутр, которое в арабском имело два значения («диаметр» и «диагональ»), он употребляет только в значении «диаметр» – кóтэр, оставляя для «диагональ» слово алахсон (с греческого локсос – склон, покатость; любопытно, что в греческом существовало и слово диагониос – от него и латинское и русское диагональ).

Приведём несколько примеров для иллюстрации тех путей, по которым шло арабское влияние на формирование еврейской научной терминологии.

Прямые заимствования: уфк стало óфек (горизонт), ѓиюли одинаково на обоих языках [19] – первоматерия, марказ зазвучало как мерказ (центр), кóтэв – араб. кутб (полюс) и др.

Перевод с арабского слова мутакалимун евр. словом медабрим (говорящие) является чистой калькой. К калькам можно отнести и медабер (говорящий) от араб. мунтак (рациональный) и билти медабер[20] (иррациональный) – от гайри мунтак; тошэвет (сидение) в значении «основание», ср. с араб. каидатун.

Видное место в еврейской терминологии занимают семантические кальки. Новое значение слова зачастую воспринимается как результат развития семантики своего языка. Так, например:

кешэт (лук) в значении «дуга», ср. каус;

яхас (отношение родства, генеалогия) в значении «отношение» (мат.), ср. нисбатун;

гадэр (заграждение, предел) в значении «определение» хаддун;

гавнунит (горбатость, горб) в значении «выпуклость», ср хадбун;

хец (стрела) в значении «ось», ср. саѓм;

зар (чужой) в значении «непонятный, странный», ср. гайриб;

лимудим (учение) в значении «математика», ср. таалим;

етэр (тетива, верёвка) в значении «хорда», «гипотенуза», ср. ватар;

шаар (ворота) в значении «глава, раздел», ср. баб;

шок (голень, бедро) в значении «боковая сторона треугольника», ср. сак;

мециют (нахождение) в значении «бытие, действительность», ср. вуджуд и мн. др.

Во всех этих примерах новые значения появились под непосредственным влиянием арабского языка.

Многочисленные новые термины образовались на основе грамматической аналогии. Система словообразования в еврейском языке, близкая, а во многом и совпадающая с таковой в родственном арабском языке, позволила создателям еврейской научной терминологии образовать множество новых слов по еврейским словообразовательным моделям, соответствующим арабским моделям. Так,

от эйх (как) образовалось эйхут – (качество), ср. кайфа – кайфиятун;

от кама (сколько?) камут (количество), ср. камун – каймиятун

от ма (что) – маѓут (сущность), ср. ма–  маѓиятун;

от эмет (истина) – имет (леамет – подтверждать истинным доказательством), ср. от сыдкун саддака;

от шевер (ломать, дробить) – тишборэт (площадь, измерение площади), ср. от касара таксир;

 от цура (внешняя форма, вид) – циер (лецаер – рисовать, изображать), ср. суратун саввара и др.

Иногда понятие выражалось описательно. Так, Шмуэл Ибн Тиббон для перевода арабского мукдар в значении «величина» (мат.) ввёл выражение баал шеур (обладающий мерой, измерением) и заметил при этом, что в еврейском языке нет такого одного слова, которое могло бы обозначать любую математическую величину, как «отрезок», «плоская фигура», «тело». Однако в конце Ибн Тиббон добавляет, что «для краткости» он часто употребляет вместо баал шеур просто шеур [21] Таким образом, слово шеур приобрело новое значение – «математическая величина» – и стало как бы семантической калькой арабского… В таком же значении это слово употреблено и в математическом трактате Альфонсо (XII-XIV) вв.[22]

В заключение можно сказать, что создание языка еврейской научной литературы в XI-XIII вв. было не стихийным творчеством, а продуманным, целенаправленным и теоретически обоснованным; оно определялось взаимодействием родственных языков со сходным грамматическим строем.

Примечания


[*]  Буква «г» с апострофом звучит как англ. h: haskala, hika и т.д.

_____________________

[1] М. Готштейн. Лексика и синтаксис языка иврит в сфере влияния на него арабского языка. Иерусалим, 1951 (иврит); Г. Б-А. Царфатти. Математическая терминология в еврейской научной литературе Средних веков. Иерусалим, 1968 (иврит).

[2] Этому вопросу посвящена диссертация Х. Рабина: «Лингвистика переводов», Лондон, 1958 (англ.)

[3] См. примечание 2.

[4] Рецензию на эту книгу см.: И. Блау. О математической терминологии в Средние века, журнал «Лешонейну» (Иерусалим), т. XXXIV, №1-2, 1970, с. 144-147 (в дальнейшем Блау).

[5] См. Царфатти, ук. соч., с. 1, 16, 19, 41, 170.

[6] Альмохады – берберские племена, вторгшиеся в южную Испанию из Северной Африки. Они вели разрушительные войны с арабским халифатом в Андалузии (юг Испании) и привели к его полному разрушению.

[7] Еврейские меценаты Прованса часто обращались к своим испанским собратьям с просьбой перевести для них ту или иную арабскую книгу, так как арабского языка они не знали. Кстати, и поэт Альхаризи перевёл в начале XIII в. «Макамы ал-Харири» тоже по просьбе прованских меценатов.

[8] Царфатти, ук. соч., с. 167.

[9] Там же.

[10] Там же.

[11] Блау, ук. соч., с. 145.

[12] «Ховот ѓалевавот дерабби Бария бен Йосеф…» изд. М.Е. Штерн, Вена, 1856, с. XIX (иврит).

[13] Приводимые здесь и в дальнейшем примеры взяты из «Комментария» Ибн Тиббона (см. прим. 18), некоторые – из книги Царфатти «Математическая терминология», с.177-179; 193-196.

[14] Царфатти, ук. соч., с. 176-177.

[15] М. Штейншнайдер. Еврейские переводы в Средние века. Берлин, 1899, с. 423 (на нем. яз.).

[16] Книга Моше Маймонида «Морэ невухим» в переводе Йеѓуды Альхаризи, изд. Л. Шлисеберга, Лондон, 1851-79, с. IV-VI.

[17] Издатель перевода Альхаризи отмечает, что «перевод Ибн Тиббона для многих остаётся «книгой за семью печатями», а перевод Альхаризи понятен каждому и производит впечатление оригинального сочинения» (Там же, с.111).

[18] «Морэ невухим», Цолхиев, 1860, с. 5-18.

[19]  Это слово греческого происхождения.

[20] В еврейских рукописях иногда встречается написание (медубар») – «высказываемый», «выразимый словами», что больше соответствует арабским словам «мунтак» и «гайри мунтак». Вполне вероятно, что форма мдбр – это неполное написание (ктив хасер) той же формы.

[21] «Морэ невухим», с. 9.

[22] Альфонсо, Мейашшер акоб, «Наука», Москва, 1983, с. 125.


   


    
         
___Реклама___