Azov1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©Альманах "Еврейская Старина"
Январь-февраль 2008 года

Марк Азов


Иов

 

 

1

От автора

 Я там был. Я был там, когда сель, великий и ужасный, сошел с подножья неба и ринулся, низвергая деревья и дома, людей и скотину, с травой и пашней – всем, что было когда-то непрочным миром обитания человека и стало грязью. Голый слоистый графит горы обнажился, а земля ушла из-под ног, и теперь глубоко внизу потоки желтой грязи разносились многорукой рекой по долине. И по камням между ее мутными рукавами бродили древние люди в черных халатах и войлочных шапках с кривыми ножами у пояса. Они снимали шкуры с животных, чьими трупами была усеяна вся долина реки. Тут полегли их бараны и волы, и ослы, и верблюды. И черные люди с ножами молчали, обдирая своих животных. Они принимали беду без ропота. Я не слышал, чтоб они говорили что-нибудь на своем языке. Я не знал точно, кто они: узбеки, таджики, курды? Я знал одно: они не мои современники, они живут другой, древней жизнью. Мы с ними разминулись на тысячелетия. Я побывал случайно в другом древнем мире и очумел от этого ощущения…

 Я очнулся не сразу, а когда мои товарищи стали собираться вокруг и нарушили вековую тишину галдежом. Беды древних людей, с их ножами и шкурами, нас уже не интересовали. У нас была своя большая беда: Война. Война ползла эшелонами по огромной стране, с запада на восток, несла с собой кровь фронтов, гной госпиталей, вши и голод эвакуации. А в этих невысоких горах с цепями снеговых вершин на горизонте о ней как будто и не знали, или делали вид. Они делали, как прикажет начальство: себя назывались колхозниками, бая - председателем, родовой строй – советской властью. Нам, школьникам из города, они разрешали жить на крыше, даже варили для нас в котле бульон из козла. Пока не обрушился этот сель…. Дома, на плоской крыше которого мы спали, теперь не было. И посевы, которые нас пригнали спасать от жучка-черепашки, смыло с лица земли вместе с жучком. И теперь товарищи спрашивали почему-то меня, а я свою подругу Светлану, что теперь делать. И Светлана сказала: идти домой. И мы пошли туда, куда вела сумасшедшая река, которая, плевалась желтой глиной, шипела и ругалась до самой станции, откуда один раз в сутки уходил рабочий поезд в столицу республики. На нем мы рассчитывали вернуться к своим мамам и учительницам.

 Так мы и прыгали по камням вдоль реки, когда нас догнал он на лошади. Здесь он был единственным взрослым существом из нашего века и страны, куда мы сейчас возвращались. Пожалуй, только он один здесь говорил по-русски. Я запомнил его по лошадке и белой фуражке. Лицо его интереса не представляло. Все знали: белая фуражка – это Семенов, уполномоченный НКВД.

– Значит, дезертируем с трудового фронта? – спросил он дружелюбно.

И все остановилось, кроме реки.

– Ну и кто же зачинщик?

Все молчали, кроме реки.

– Комсорг, - сказал Семенов, – обязан назвать зачинщиков. На то он и комсорг.

 И девица-комсорг класса, виновато поморгала коровьими веками, вздохнула и указала на нас со Светланой, пухлой вялой ручкой, и Семенов, как был на лошади, погнал нас двоих от реки в гору… А все остальные, со стыдливым комсоргом в хвосте колонны, продолжали свой путь к станции. Но это товарища Семенова уже не колебало. Были бы зачинщики. И он завел нас двоих в какую-то кибитку, сложенную из саманного кирпича, помесь глины с навозом, заложил дверцу снаружи корявым дрыном, и мы услышали стук его удаляющихся копыт….

 Через 66 лет я открыл Библию на книге «Иов», и прочитал:

«И был день, когда пришли сыновья Б-жьи, чтобы предстать пред Господом, и пришел также сатан меж ними, чтобы предстать пред Господом. И сказал Г-сподь сатану: откуда пришел ты? И отвечал сатан Г-споду и сказал: бродил я по земле и расхаживал по ней».

 И я обратился к населению моей памяти, а оно за 66 лет значительно возросло, и позвал:

– Эй ты! Да. Ты, в белой фуражке.

– Семенов я.

– Ты тогда претворялся Семеновым… «бродил я по земле и расхаживал по ней»

– Вы, вероятно, путаете меня с Сатаной. То совсем другое, пишется с большой буквы. А сатан – это только должность: смотрю и докладываю кому надо.

– Плохо смотрел.

– Так уж и плохо?

– Мы тогда сбежали от тебя. В нашей саманной камере было голое окошко, которое стоило лишь слегка разворотить…

– Я бы вас все равно поймал на станции.

– А мы прятались в цистерне. В ржавой цистерне на запасных путях мы провели ночь. Вдвоем не так холодно даже в железной бочке на краю пустыни.

– А куда бы вы делись в поезде?.. Я прошел все вагоны.

– То были польские вагоны. Вдоль вагона снаружи была проложена доска, вроде мостика. Пока ты шел по вагону, я по доске заходил тебе в тыл.

– И не сорвался.

– Как видишь. А Светлану я уложил на багажную сетку, сверху положил ремни от тюка с постелью, и ты принял девчонку за очередной тюк.

А вместо документов у нас были безымянные карточки. Так что, тебе оставалось лишь утереться, господин сатан.

– Вы, наверно, забыли полковника из СМЕРШа.

– Значит и он – это ты!.. Твои расчеты, что меня убьют на фронте, не оправдались, и, как только война окончилась, ты обернулся жизнерадостным грузином, в расстегнутом кителе со сверкающим белым подворотничком, и с черной кудрявой грудью. Ты ломал мне ребра табуреткой и совал мне в глаза фотографии евреев в полосатых робах с шестиконечными звездами:

– Вот что бы с вами было бэз нас! – и вцепился в колодочку ордена Красной звезды на моей гимнастерке. – Это чья кровь?

– Моя, отвечал я чистосердечно.

– Интэлэгэнт, – полковник даже обрадовался чему-то. – Простой чэловэк, тот бы вел себя, как чэловэк: «Виноват, гражданин начальнык, бэс попутал.

– Тут бы вы его и расстреляли.

– Но вас же не расстреляли.

– Сам удивляюсь. Вроде бы, ничто им не мешало.

– Отложили. Никуда вы от нас не денетесь.

– Значит, дамочка с белой сумочкой, по каким узнавали проституток, которая пыталась меня расколоть в городском саду на лавочке, – это тоже были вы, гражданин сатан?

– Ну не раскололи же вас. Значит, не пришло еще время.

–Какое время? Нет никакого времени! Из чего оно состоит?

– Из прошлого, настоящего, будущего.

– Будущего – это то, чего нет. Никто не видел. Настоящее тут же, на глазах, становится прошлым? Охнуть не успеешь – ты уже в прошлом.

– По-вашему, время состоит только из прошлого?

– Прошлого… уже тоже нет. Оно никуда не ведет. Просто свалено в моей башке, как мусор. И не только мое прошлое там свалено, а все, что я читал, учил, видел, слышал. Вот прочитал про Иова. В Книге Иов жил еще сто сорок лет после всего, что с ним случилось. А во мне ему осталось всего ничего по библейским меркам. Все вы живы, пока я живу: и Семенов, с его белой фуражкой, и полковник, с его белым подворотничком, и дама с белой сумкой.

– И все же между Иовом и вами – тысячелетия, – скромно заметил сатан.

– Какие тысячелетия?! Я предчувствовал встречу с Иовом еще тогда, когда люди в черных халатах и войлочных шапках с кривыми ножами у пояса, снимали шкуры с животных, чьими трупами была усеяна долина реки. Хотя чуть ниже по реке уже была железная дорога вполне современная и составы с цистернами. Время сомкнулось, как раковина моллюска.

 Я почувствовал, как сатан занервничал, и я взял быка за рога.

– Ну, так будем признаваться, или в молчанку играть? – Сель в горах тоже твоя работа, гражданин сатан, он же уполномоченный НКВД, он же полковник СМЕРШ, он же сумчатая сексотка?

– Я уже говорил: вы путаете меня с Сатаной. Я не враг… ни Богу, ни человеку, я только выполняю указания свыше.

– Тебя послушать, так ты, вообще, ангел Божий.

– А кто же я?

– Ладно, поверил, рассказывай.

Я пересел к компьютеру. До этого я беседовал сам с собой лежа на диване.

– Почему вам так хочется услышать все это в моем исполнении? – спросил сатан. – У вас же есть Книга.

– Рассказывай, тогда узнаешь.

И я начал записывать рассказ сатана.

2

От сатана

«В Книге все правильно, я из тех Его ангелов, который «бродил по земле и расхаживал по ней», потому что не самому же Ему лезть во все дырки… И пришел я в землю Уц… На краю пустыни, но ближе к небу. Чуть ближе, но зато какая разница! Облака по ночам отдыхали на ее камнях, и, когда утром вставало солнце, серебристый пар поднимался с их каменного ложа, мириады драгоценных капелек росы встречали день многоцветным блеском, и лилово бледные цветы открывали свои чашечки в щелях гранита.

Так была она орошаема без дождей. А вы думали, что изобрели капельное орошение в ХХ веке. Творец обходится без ваших черных трубочек. Земля Уц плодоносила, покрывалась травами и злаками. Я повсюду видел жующих и отрыгивающих жвачку животных: овец и овнов, коз и козлищ, верблюдиц с верблюдами, коров и. отдельно, рабочих волов под присмотром. Стадам, мне казалось, не будет конца, и я спрашивал пастухов:

– Чьи они?

И мне отвечали:

– Иова.

Все, рабы и наемники, говорили одно и то же: что их хозяин Иов, что у него: семь тысяч мелкого скота, и три тысячи верблюдов, и пятьсот пар волов, и пятьсот ослиц, и прислуги весьма много; и человек тот самый богатый среди всех сынов востока.

А, надо сказать, что сыны востока из окружающих народов, бродивших по пустыне Аравийской, жили все больше разбоем, не столько растили свой скот, сколько воровали у соседей.

– Все оттого, что у них богов больше, чем скота, – объясняли мне пастухи Иова. – Их боги и сами норовят облапошить друг дружку. А Иов непорочен, справедлив, богобоязнен, и удалился от зла. И сыновья у других народов востока, того и жди, перережут друг другу глотки. А у Иова семеро сыновей и трое дочерей сходятся и устраивают пир поочередно, каждый в доме своем, в день свой. И посылают звать трех сестер своих есть и пить с ними. Вот так. А когда завершали их пиршественные дни круг свой, то уже сам Иов посылал за сыновьями и приглашал их. В этот день он вставал рано утром, и возносил всесожжения по числу сыновей, то есть столько он сжигал жертвенных животных, ибо говорил Иов: «Быть может, согрешили сыновья мои и хулили Бога в сердце своем». Потом он устраивал пир, и на пиру в этот день в доме Иова восседали не только сыновья его и сестры их, а также все сироты из той земли Уц и вдовы.

 Честно скажу тебе: мне этот Иов, понравился. Сколько бродил по земле, можно сказать, со дня сотворения, но не часто встречал такого, кому кусок в рот не лезет, когда рядом мальчишка глотает слюнки….

– Так зачем же ты настучал на него?

– Работа такая… Но, может, сперва дослушаем, потом будем делать выводы? – Вот вы читаете: «И был день, когда пришли сыны Божьи (ангелы) предстать пред Господом…» Ну, во-первых, не день: у нас там всегда, как бы вам объяснить, свет ночи. И мы, сбросив с себя тяжесть плоти, стояли в пространстве неба, пронизанные звездным дождем. И был Его голос нам из той немыслимо далекой точки, к которой сужалось Мироздание. И я вздрогнул от удивления так, что лучи преломились во мне, когда услышал, что Он спрашивает меня об Иове.

– Обратил ли ты внимание на раба Моего Иова, что нет подобного ему на земле; человек он непорочный и справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла?

Заметьте: Он Сам спросил! А не зевать – это уж моя обязанность. Не дай Бог, Иов окажется не таким уж чистеньким, Он шкуру сдерет с меня, а не с Иова. Ну, я и заметил, на всякий случай:

– Разве даром богобоязнен Иов? Ведь Ты оградил кругом его, и дом его, и все, что есть у него. Дело рук его благословил Ты, и скот его распространился по земле… Разве не так?.. Но простри руку свою и коснись всего, что есть у него, клянусь, пред лицом Твоим Тебя хулить станет.

 И Бог мне сказал… Заметьте: Он Сам сказал мне:

– Все, что есть у него, – в руке твоей.

 Что значило: отбери все, чем жив этот человек, чтобы остался наг он на нагой земле.

 И я поплелся выполнять приказание.

– Только на него самого не простирай руку, – догнал меня голос Бога.

 И то спасибо. Страсть как не люблю убивать. Сколько можно?!..

 А что произошло дальше, и для меня загадка: я ничего не сделал Иову! Просто не успел. Я руки своей не простирал на него, клянусь именем Господним! Я лишь увидел то, что уже произошло без меня. Зрелище подобное тому, что мы с вами видели после селя в горах, когда я был Семеновым: вместо прежней земли Уц, возделанной, орошенной, ликующей травами и улыбками цветов, мне открылись голые камни, где люди бродили, словно серые тени в капюшонах, обдирая трупы животных.

Беда обрушилась на Иова в один день. Тот день, когда сыновья и дочери Иова ели и пили вино в доме первородного брата своего. А Иов отдыхал в шатре своем над водоемом, когда прибежал один из наемников его и говорил, дрожа от страха:

– Волы пахали, и ослицы паслись возле них, когда напали шевяне и забрали их, а работников всех сразили острием меча. Я один спасся… Чтобы известить тебя, наверно.

Думаю, для Иова набеги шевян были не в новинку: сердца их черны, как лица, злы и неукротимы они подобно диким ослам-онаграм. Зачем им волы, если они не сеют и не пашут? Зато, правду сказать, перегрызают и воловьи жилы, когда пожирают пищу у костров в пустыне.

Но еще этот отрок, убежавший от шевян, не перестал говорить, как прибежал другой, обезумевший:

– Молния спалила овец и пастухов, спасся лишь я один…

И не успел докончить речь, как прибегает еще один и хрипит, плюясь кровью:

– Касдимы расположились тремя отрядами на окружающих холмах, и скатились на нас с трех сторон, мы ножи свои выхватить не успели, полегли, где стояли, один я вылез из-под мертвецов и убежал, а они набросились на верблюдов, повязали веревками морды и всех увели.

Это касдимы то… Халдеи, как еще их называют, – сказал сатан, – а еще культурные люди! Не тряпкой подвязывают срам, а ходят в юбках.

– Не отвлекайся, – сказал я.

– Попробуй отвлечься, когда все происходит с быстротой, непостижимой даже по нашим небесным меркам: не успел этот человек вылить на несчастного Иова весь кувшин беды, как вваливается четвертый, голый, расписанный потоками пота по песку и с глазами, до краев наполненными ужасом:

– Сыновья твои, Иов, и дочери твои, Иов, ели и пили вино в доме первородного брата своего, но вихрь великий пришел со стороны пустыни и охватил четыре угла дома, и ввинтился в небо, и упал дом на юных и умерли они; а я, раб, спасся, чтобы ты убил меня за эту весть.

Вот только он и успел договорить до конца, потому что страшнее вести уже не могло быть.

 Тогда и я стал над шатром Иова. Мне ли не видеть сквозь завесы, что делается с человеком, на самом дне души его? Я был уверен, что сейчас Иов начнет хулить Бога, изрыгая проклятья сквозь стенанья.

Но, оказалось, что и ангелу Божьему не дано знать все, что может быть на свете. И я увидел своими глазами, как встал Иов с циновки и молча разодрал на себе одежду. Потом взял овечьи ножницы, остриг голову, и тогда лишь пал на землю, и сказал:

– Нагим вышел я из чрева матери моей, нагим и возвращусь туда, куда назначено мне. Господь дал и Господь взял. Да будет имя Господне благословенно!

Хочешь – верь, не хочешь – не верь, не допустил он ничего непристойного о Боге.

 А теперь войди в мое положение. Дело, заведенное на Иова, из-за моей невоздержанности на язык и мне же порученное, разваливалось буквально на глазах. И я уже видел наперед: вот я предстану пред взором Божьим с опущенной головой, босой в поножах на ослабевших икрах, недостойный рыцарь Его, и шесть крыл моих повиснут, как у курицы, подвешенной, чтобы стекала кровь. Выходит, зря погубили семерых юных сынов, трех дочерей праведника и неисчислимое количество Божьей твари…

 И он пришел неминуемо, тот час моего стыда, когда в ночи, пронзенной звездными ливнями, вновь собралось наше небесное воинство. И я был среди них, чтобы предстать перед Господом, и услышал явственно в шорохе крыл глас из наивысшей точки мироздания:

– Откуда пришел ты?

Как будто Он сам не знает. Но я отвечал, как положено:

– Бродил по земле и расхаживал по ней

– Обратил ли ты внимание на раба Моего Иова, что нет подобного ему на земле; человек он непорочный и справедливый, Богобоязненный и удаляющийся от зла? И доселе тверд он в непорочности своей. А ты возбуждал Меня против него, чтобы погубить его безвинно.

 Будто он не знает: был бы человек, вина найдется. Я ни одну уже вечность служу в своей должности: то оком Его по надзору, то щитом Его, а то и мечем Его – ангелом смерти. Кто-кто, а я изучил человеческий материал.

– Все, что есть у человека, – отвечал я Господу, – он отдаст Тебе за жизнь свою. Но простри руку Твою и коснись плоти его и кости, и тогда, клянусь, перед лицом Твоим он Тебя хулить будет!

 А Он и не сомневался в моей компетентности, Он снова перекинул на меня это проклятое дело Иова.

– Вот он в руке твоей, – сказал мне Бог. – Только душу его сохрани, что значило: терзай тело его нестерпимой болью, и не давай смерти избавить его от мучений

Заметьте, Он сам это сказал!..

И, вы не поверите, все повторилось, как и в первый раз: я ничего не сделал Иову. Я снова опоздал, пришел на готовое. То, что я увидел, воротясь на землю, и ангелам лучше не смотреть, не то что людям. В стороне от домов и шатров, вдали от человеческих глаз на усыпанной пеплом земле, скорчившись, сидел Иов, пораженный сыпью дурной от стопы ноги его до темени, и черепком от разбитого горшка скоблил тело свое, трясясь от зуда и подвывая. Живой мертвец, гниющий, сдирающий с себя омертвевшую плоть с гноем и кровью, издающий зловоние.

– И все это не твоих рук дело?

– Я тут не причем, спросите хоть у самого Иова.

3

От Иова

Мы были одни в осиротевшем доме: я и жена моя, ослепшая от слез. Слуги бежали от нас, как от зачумленных, земля вокруг оголилась и смердела трупами. А я еще жил, но я не жил. Одно лишь прошлое во мне билось и рыдало. Я не мог ничего слышать, кроме голосов несуществующих детей моих, и ничего не мог я видеть, кроме лиц, которых нет на свете. Только сейчас поняли мы с женой, что не рожали детей, а в них перерождались, что мы, как земляные черви, разделялись на множество розовых червячков. Глядишь, самого червя уже нет, только розовые дети его копошатся в глине. Выходит, мы были не сами по себе, мужчина и женщина, мы давно уже состояли из детей… А их не стало, и от нас и следа не осталось на глине. Пустота. И мы с женой – просто две засохшие мумии в доме, затканном паутиной.

 И, казалось, нет уже у Бога уже большего горя для нас… И душа онемела, как рука, которую отлежали. И поглотил, наконец, меня спасительный сон… Но и во сне стало тяжко, снилось, что в зарослях терновника ищу дорогу домой, и колючки рвут одежду, терзая тело… И я проснулся от крика жены:

– Взгляни, что с тобой!

Я глянул только на руку – и это была рука мертвеца, вырытого из могилы…

Я хотел отбросить эту чужую руку и спать дальше, но нестерпимый зуд пронзил все мое тело, и я стал чесаться, как шелудивый пес. Но чем больше я чесался, тем сильнее становился зуд, и я сам стал рабом моего зуда. Зуд кричал мне: чеши меня! И я чесал, а он кричал еще громче…

 Жена первая поняла, что меня поразила болезнь, известная в наших местах как неизлечимая. И, выходило, по мысли слабой женщины, что смерти ее детей было мало Господу.

И до того озлобилась бедная моя жена, что страх Божий оставил ее:

– Неужели ты все еще тверд ты в непорочности твоей?! – кричала она мне. – Прокляни Господа и умри!

При этих словах даже зуд мой оторопел. Я терял последнее в мире существо, способное меня понять, и пытался перекрикивать ее:

– Замолчи! Как одна из негодных женщин говоришь ты. Неужели доброе примем мы от Бога, а злое не примем?!

И встал я, и вышел из дома, отошел, сколько мог подальше, и там, где еще недавно пылали костры для наших пиршеств, лег я в пепел… А зуд ухватился за меня с новой силой. Но я, хвала Господу, нашел черепок от разбитого горшка на пепелище, и этот осколок заменил мне лекаря. С болью сдирал я струпья зудящих язв своих, и эта боль, разжигая зуд, доводила меня до наслаждения. И руки уже не могли остановится, я трясся и скулил, как шелудивый пес… Но, при этом, клянусь, ни разу не согрешили против Бога мои уста. Ни единым словом я Его не упрекнул…

 Пока не пришли они.

Трое друзей и собеседников моих по прежней праздничной жизни услышали о беде, постигшей меня, и сговорились вместе придти ко мне, чтобы соболезновать и утешать. Элифаз, тэймитянин, Билад, шухиянин, и Цафар, наамитянин – вожди племен, каким был и я прежде, приехали каждый из места своего к моему пепелищу. И, подняв глаза свои, издали с высоты верблюдов, они не узнали меня под слоем коросты, а, разглядев, возвысили голоса и зарыдали громко, чтоб я слышал их. Но не приближались, пока не нашли место по ту сторону ветра, чтобы не наносило на них смрад от меня и семена болезни. Тогда погонщики приклонили верблюдов и убежали, а господа их сошли на землю. И, продолжая причитать, каждый из них разодрал на себе верхнюю одежду, цветную и богатую, и бросали прах на головы свои, к небу. Потом сели на землю и сидели со мной, хотя и в стороне, прикрыв носы, семь дней и семь ночей, и никто не говорил ни слова, ибо видели, что слишком велика боль моя.

 За эти нестерпимые дни и ночи облепили меня слепни, и мухи откладывали в меня свои яйца, и уже белые их личинки роились в язвах моих, как в мертвом мясе. Черви поедали меня живьем. А они сидели, и молчали, молчали и сидели, здоровые. Вытягивать скорбно лица уже не очень у них получалось. И тут я, одолевший столько испытаний, не выдержал самого, с виду, легкого, – испытания жалостью. До того самому себя стало жалко, что мои спекшиеся уста разлиплись, и полились проклятия из кровавой трещины на лице, называемой ртом человека:

– Да сгинет день, когда я родился, и ночь, в которую был зачат! День этот пусть станет тьмою, охватит его смертная тень, и обложит туча. А ночь та да не причислится к дням года и в число месяцев не войдет. И не будет радости в ней никому, и ничей в той ночи не завяжется плод. И будет ждать эта ночь света, но не взойдет для нее заря никогда за то, что не затворила дверей чрева моей матери! Отчего не умер я, выходя из чрева, и не скончался, когда вышел из недр?! Зачем приняли меня колени, зачем встретили груди, чтобы сосал я?! Пусть бы я, как выкидыш блудницы, как младенцы, что не видели света, и вовсе нигде не существовал!..

 Так проклинал я жизнь свою, и слушатели мои ерзали на своих циновках, но не перебивали, пока я не назвал виновника:

– Зачем Ты даешь свет страдальцу, чей путь Ты Сам погрузил во тьму?!

 Вот тут они и всполошились, богобоязненные друзья мои:

– Не ты ли, Иов, сам давал наставления другим, поднимал споткнувшихся, укреплял пригнувшиеся колени? А как тебя самого коснулось, так и ты пал духом.

Кто бы такое говорил?! Элифаз, тэймитянин, чье царство погрузилось в траур, когда у него болел зуб?

– А ведь страх перед Богом и упование на него – единственный путь к спасению, – изрек Элифаз.

А как сам он забыл страх Божий от страха перед лекарем зубным?

– Может ли человек быть праведным перед Творцом своим?! – возглашал Элифаз торжественно, как на суде в городских воротах. – Вездесущий и в ангелах своих обличает недостатки!

 Каждый судит о Боге по себе: в день сбора винограда Элифаз страдает, бедняга, при мысли, что кто-то из работников сунул ягодку в рот.

– Человек рождается для страдания, – наставлял меня тучный друг мой, пока раб утирал ему бороду от вина, пролитого из кувшина. – Счастлив человек, которого Бог наказывает, и наказанием Всемогущего не возгнушайся! 

 Похоже, они пришли не утешать, а завидовать моему горю. Да если бы они могли взвесить на весах мое страдание, оно оказалось бы тяжелее всего песка морского. Разве я выдумал его? Осел, и тот не ревет, когда травы вдоволь, и вол не мычит над полной кормушкой… Разве душа моя – камень, а плоть из меди? Да если бы против вас, а не против меня, выстроились ужасы Божьи, посмотрел бы на вас, что бы вы запели?..

– Может, сыновья твои согрешили? – заговорил Билад, шухиянин, – Может, поколения твои прежние или будущие в чем-то виноваты? Кто может знать? Зря Бог наказывать не станет. Из маленькой провинности, о которой ты и не помнишь, вырастает большой грех.

Грех… грех… Что называть грехом? Люди съезжались, как на праздник, от шатров в степи к дому Билада бросать жребий о сироте: кто возьмет к себе в дом сына пастуха, задранного леопардом? Весь род участвовал в устройстве сироты, и Билад гордился своим дружным родом, но сам он в жеребьевке не участвовал. Не дай Бог, выпадет ему в дом свой царский брать чумазого пастушонка!.. У меня таких празднеств не было. Кто остался без отца, просто шел под мой кров и к котлу моему.

– Так почему в меня, а не в Билада, метнул Всезнающий и Справедливый свою ядовитую стрелу?.. Может, ты мне ответишь, Цафар, наамитянин, слывущий мудрецом, потому что говоришь загадками, не имеющими разгадок?

 Так и есть, мудрец отворил в бороде своей ворота:

– Можешь ли ты, Иов, знать помыслы Божьи? Можешь ли до конца постичь Всемогущего? Что выше небес? Что глубже преисподней? Что знаешь ты? А Бог знает людей лукавых, и видит беззаконие, и не нужно Ему всматриваться долго. Человек же рождается бессмысленным, подобным дикому ослу.

– Или – ослу домашнему, как вы, доморощенные умники. Неужто не видите вы, что покойны шатры у грабителей моих, а мой дом опустел?! Ответьте любители загадок, кто творит беззакония на земле? Кто лишает судей справедливости и старейшин лишает разума? Кто возвеличивает народы и губит их, отнимает ум у глав народов и заставляет их блуждать в пустыне, где нет пути?

 Видать, не по нраву моим друзьям, отгадывать мои загадки. Может, даже опасней для них, чем зерна моей болезни… Тем более ветер переменился, несет от меня к ним. И, вижу – бывшие друзья мои шепчут погонщикам потихоньку, чтобы начинали грузить верблюдов…

Скоро же вы устали, бывшие друзья мои! Неужели тяжек труд доброжелателя? Разве я просил вас: «Дайте мне что-нибудь из достояния вашего!»? Или от рук врагов жестоких избавить меня умолял? Но нет, же! Лишь советами да укоризнами были нагружены верблюды ваши, и от одного лишь вида бывшего друга вашего, прежде обласканного, а теперь обиженного Богом, бежите вы, как от язвы моровой!

Бегите, бегите, не оглядывайтесь, и пусть не будят вас по ночам укоры совести: мне вовсе не нужны были люди, обмазывающие ложью обветшалые свои устои. Бесполезные лекари все вы! Если б вы только молчали, и это было бы вашей мудростью.

И ушли утешители мои, качаясь на горбах верблюдов, в пересохшие русла потоков, стекавших с белых вершин весной, когда тают снега. Ручьи эти, что вились весной в глубоких вади, в жару, нагреваясь, исчезли в небе, и остались от них лишь дорожки из камней …

 А от посетителей моих остался кал людской и верблюжий …

И вот я только с небом, один на один. Облака набегали, и туча загибалась по кругу, и светился лишь безмятежно синий глаз в прорыве между тучами. А вдруг сам Всесильный оттуда смотрит?.. Безмятежно прозрачным взглядом… Неужели не ужаснется Он видом творения своего?! Покрыта плоть моя червями, кожа иссечена и истлевает. Дни мои убегают быстрее челнока на горной речке и кончаются без надежды. Даже если Ты спохватишься, Всесильный, что поступил несправедливо, не найдут меня глаза Твои – исчезну без следа, как весенняя струйка в пересохшем вади. Потому я не стану удерживать уст моих, и все скажу, что переполнило душу. Разве я море, которому воспрещаешь Ты выходить из берегов? Или злое чудовище, что Ты надо мною ставишь стражу? Кто пред Тобой человек? Тля. Моль. А Ты почему-то помнишь о нем с утра до вечера и все испытываешь, испытываешь, испытываешь!.. Оставь меня! Дай, ну, хотя бы проглотить слюну без соизволения Божьего?! За что терзаешь? Что я Тебе сделал, Хранитель человека?

Ничего этого я не сказал, но и Он не слушал: око небесное затянулось пленкой, как глаз черепахи. И, может, был прав Элифаз, когда говорил:

– Бог – вершина небес и темя звезд. Облака – пелена Ему, и Он не видит тебя, когда ходит в незримой вышине по небесному кругу.

Но, если не Бог – меня, то я найду Его. И я стал обматывать ветошью изъязвленные ноги мои, не умещающиеся в сандалии. Пусть каждый шаг мой подобен казни, но я буду терпеть, и идти в поисках Бога.

 Только бы мне дойти, и я изложил бы перед Ним дело мое и уликами наполнил уста мои, и услышал слова, которыми Он ответит, и понял бы, в чем обвиняет меня Он…

 Хотя, конечно, я знал, что иду на безнадежное дело: Бог не человек, чтобы предстать со мной на равных перед судом. И не слыхал я до сих пор, чтоб кто-нибудь из людей оправдался перед Богом?! Сколько раз бывало: живут люди, нянчат детей и варят пищу, а Он в гневе своем сотрясает столпы земли так, что разверзается пропасть и поглощает город с людьми и их заботами. И никто не скажет Ему: «Что делаешь ты?» Кто спорил с ним и уцелел? Покажите мне того человека. И когда я стану судиться с Ним, ни на один из тысячи доводов Он не ответит мне. Если прав буду, мои же уста обвинят меня. Невинен я – а сам себе стану обвинителем!

– Так зачем же, – спросишь ты меня, – сошел я с места своего и бреду по жалящим камням, передвигаю лохмотья ног своих, превозмогая страдания?..

Да потому, что надо же что-то делать. Не умом, так ногами дойти до правды. И когда превысят мои муки меру, наложенную Его приговором, то, Бог даст, будет назначен мне час суда. Мне много не надо, только спросить: «Из-за чего Ты борешься со мной, хотя знаешь, что я невиновен? Я был глазами слепому и ногами хромому, отцом для бедных, и в тяжбу незнакомца вникал. Корень мой был открыт для воды, и роса обитала в ветвях моих. И, как дождя, ожидали меня люди, открывали рты, ловя капли. Улыбнусь им, – и просияют лица. Я избирал им путь и восседал во главе собраний, как утешитель скорбящих. А теперь насмехаются надо мной те, кто моложе меня летами, чьих отцов я презирал и не поставил бы с псами отар моих… А ведь Ты сам создал меня: как молоко, вылил и, как творог, сгустил. Для чего же Ты прячешь от меня лицо Свое и считаешь меня врагом? Гордишься, что поборол меня, как льва в пустыне, а всего лишь сорванный листок Ты сокрушаешь и сухую соломинку преследуешь. Человек, рожденный женщиной, скуден днями и пресыщен скорбью. Как цветок, он появляется и вянет, и, как тень, исчезает. Для дерева есть надежда: даже если одряхлел в земле корень его, то все равно, почуяв воду, расцветет оно и пустит ветви, как саженец. А скончается человек и никогда не узнает, что там дальше, как там дети его: унижены или возвышены тобой? Открыт я и смотрю на Тебя с надеждой, а Ты рассекаешь почки мои, проливаешь на землю желчь мою, пробиваешь во мне пролом за проломом, как в крепости, и бежишь на меня, как воин. Слышишь, кричу я: «Разбой!» Но не бегут на помощь. Отреклись от меня родные мои, и знакомые меня забыли. Дух мой отвратен жене моей, гнушаются мною друзья, и те, кого я любил, ненавидят. Даже малые дети презирают меня… Вот, видишь, только встал я и пошел, побежали следом, обзывают и бросаются грязью. Некому поручиться за меня, так поручись за меня Ты Сам пред Собою!»

 Все это я бормотал, как безумный, и люди шарахались от меня от меня, а я, тыча в них перстом, вопрошал Бога уже не о себе, а об этих людях:

 «Отчего нечестивцы живут в славе и в роскоши, и бича Божьего нет на них? Бык их плодовит и корова их рожает, а не скидывает. И дети их живы, поют и пляшут на траве под звуки бубна и свирели. Хотя отцы их безнаказанно посягают на чужие пределы, захватывают скот и пасут у себя. Нищих отпихивают с дороги, жнут на поле чужом и подбирают в чужом винограднике. Нагого на ночь кладут без укрытия в стужу. До рассвета встает злодей – губит бедного и неимущего, а ночью – ворует, роет подкопы к домам. В городах слышны стоны, и душа убиенных вопиет к Богу, и Бог не видит в том худого!.. А люди… Вот люди глядят на меня, Иова, бывшего праведника и правителя земли Уц, который проходит ныне перед ними, забросанный грязью, в тряпье, присыхающем к язвам, и в душе своей говорят Тебе, Богу: «Уйди от нас, и знать не желаем путей Твоих! Кто такой Всемогущий, чтоб мы служили Ему, и что нам за прок Ему молиться?!»…

….И тут налетела внезапная буря, сбила с ног и покатила по земле, наматывая на меня вал песчаный. Сквозь вой ветра и свист песка, что сек и жег мои раны, я услыхал, как Он отвечал мне из бури…

4

От Бога

Да. Я говорил с ним из бури, хотя лучше бы побеседовать в тишине. Вот, как мы с вами: вы себе клацаете на компьютере, меня вообще нет в комнате, и, тем не менее, мы прекрасно друг друга понимаем. А тогда сложились неудачные метеорологические условия. Но ваш Иов… он меня достал! Ничего, что я прибегаю к сленгу? У нас с вами сейчас не библейские времена на дворе. Люди тогда и смотрели, и думали совсем по-другому. Все, что вам рассказал этот древний Иов, можно смело делить на шестнадцать. Только поймите правильно: в Книге все – правда. Библия, вообще, самая правдивая книга на земле. Потому в ней столько противоречий. Книги, в которых нет противоречий, сразу выбрасывайте не читая. Чем больше противоречий, тем книга правдивей. Миллионы, это я говорю без преувеличения, всякого рода комментаторов, от мудрецов до идиотов, включительно, уже не одну тысячу лет пытаются как-то оправдать библейские противоречия. Великая книга! Но надо внимательно читать. Очень внимательно. Кто главный герой? Я! Бог! Творец, отец, покровитель! «Ни один волос не упадет без воли Божьей»… А сколько их упало ни за что, ни про что вместе с головами! Вдуматься, так никакой я там не герой, а самый настоящий антигерой. Скажу, хуже: злодей. У одного только Иова, самого праведного из сынов востока, убил в одночасье семь тысяч овец и коз, три тысячи верблюдов, тысячу волов, пятьсот ослиц…

– Одиннадцать тысяч пятьсот голов.

– Прибавьте семерых сыновей и трех дочерей праведника.

– Еще десять душ.

– Одиннадцать тысяч пятьсот десять живых существ ничем меня не прогневавших! Выходит, я, вообще, садист.

– Никто так не считает.

– Конечно. Либо-либо. Либо Бог справедлив, либо Его вообще нет.

– А у вас есть другие версии?

– Разве я не излагал их Иову, когда отвечал из бури?

– Вы пугали его бегемотом. Мол, с ним не справишься, так куда уж тебе спорить с Богом!

– И больше я ничего не говорил? Не спрашивал, кто основал землю, положил ей меру и простер над нею черту? Кто затворил ворота морю, когда оно устремилось потоком залить сушу, и кто повелел заре охватить по краям земной круг, чтобы все озарилось светом и запестрело, как сырая глина под печатью? И кто проливает мехи небесные, чтоб утолить пустыню, где нет человека, и чтобы степь родила зерно? Кто связал узлы созвездий и дал всему свой устав?

– Вы, конечно, Творец, но и я не Иов. Наука уже докопалось до тайн ДНК и секретов наннотехнологий.

– Вы разобрали мою машину до винтиков и гаечек – знаете что за чем и почему. А можете ли вы ответить на элементарный вопрос, заданный мной Иову: «Знал ли ты, что когда-то родишься и число дней твоих?» А я знал еще во времена Иова, когда вы родитесь, когда умрете, и когда перестанете полагаться на науку… так же, как, между прочим, и на меня… Кстати, угадайте, в чем разница между мной и наукой? Наука, как и я, дает вам свет, тепло, одежду, еду и развлечения. Но она еще и убивает, в отличие от меня.

– Ну, да. Вы сами не убиваете, вы это поручаете сатану. Чтобы потом все сваливали на Сатану. Говорили, Сатана подзуживал, дергал Бога за ниточку…

– А Бог, значит, фраер – раззявил варежку? Нет никакого Сатаны! Так и передайте тем, кто это говорит. Есть сатан, ангел божий для особых поручений. По-моему, вы с ним встречались.

– И неоднократно. То он был, в белой фуражке, уполномоченным НКВД, то полковником СМЕРШ, с кудрявой грудью, то дамой-сексоткой…

– И чем это кончилось?

– Бог миловал, как-то пронесло.

– Никто вас не миловал. Скорее второе. Не будем распутывать заново все клубки, достаточно случая с полковником. Их было двое полковников. Второй – ваш командир полка. Как он жалел, бедняга, что война кончилась, и он не успел вас пристрелить в боевой обстановке! А сейчас вы пойдете под трибунал и там расскажете, как он позорно сбежал с командного пункта, спасая шкуру. Но полковник полковнику глаз не выклюет, и вы отделались сломанными ребрами.

– Все-то вы знаете.

– Должность такая.

 – Тогда объясните, почему в истории с Иовом не пронесло, хотя и Бог не хотел, и сатан не успел…

– Все беды, свалившиеся на Иова, свалил на себя сам Иов. Его люди жили, как бы это выразить для вас понятней? «Как у Бога за пазухой», вот как! Даже рабы трудились не за страх, а за совесть. Надсмотрщиков с дубинками и стражей, опоясанных мечами, он не держал. Думал, если он такой добрый – значит сам Бог его «крыша», и никакого войска не надо. «Бог не выдаст – свинья не съест» … Извините за не библейскую лексику. Но если бы свинья прежде, чем съесть, спрашивала у Бога разрешения, она бы издохла с голоду. Шевяне давно зарились на его волов как на легкую добычу. А касдимы были бы последними дураками, если бы не угнали его верблюдов.

– Вы скажете, ужасной болезнью он тоже сам себя заразил?

– А кто? Если ты сажаешь прокаженного за стол с собой и кормишь из своей руки, то уж извините…

 От кого, кого, но от самого главного ревнителя нравственности, я никак не ожидал такого откровенного цинизма.

 – Значит, этот святой человек пострадал за свою святость?! Я не ослышался? – спросил я Господа Бога. – Так где же ваша справедливость?

 – Вот и вы туда же. Никакой справедливости я не создавал. Я лишь создал мир, в котором вы живете. Просыпаетесь утром, которое я создал, встречаете солнце, созданное мною, набиваете брюхо моими созданиями, будь это курица или морковь, мозги свои засоряете наукой о мире, который я создал, ночью глазеете на мои звезды и занимаетесь любовью с женщиной, которую я создал, и она рожает вам детей, и они наполняют мир, который я создал, смехом и слезами. Какая вам еще нужна справедливость?!.. Что, вообще. Вы подразумеваете под справедливостью? Иов, на что уж праведный человек, брал новорожденного лобастого барашка, с глазами, полными бескорыстной любви к жизни, перерезал ему горлышко и приносил в жертву мне, в обмен на справедливость к людям. По-вашему, это справедливо по отношению к барашку? Иов университетов не кончал, и тот знал, что в природе все живые существа едят друг друга.

– А вегетарианцы?

– Гм… смешно. Как по-вашему, из чего сделаны вегетарианцы? Разве наука не показала, что все живые существа состоят из живых существ мал-мала меньше, которые только потому и живые, что пожирают других живых?

– Зачем же вы создавали такое?

– А вы предпочли бы родиться камнем? Но с камнем тоже поступают несправедливо солнце, ветер, вода и время. Вас я сделал человеком. Уж куда справедливее! Вы единственное из моих творений, наделенное свободой выбора. Вот и выбирали бы справедливость. Так нет же, вы предпочитаете, чтобы за вас это делал Бог. А Бог не все делает, представьте себе, не все.

– То есть, вы не Всемогущий?

– Ну почему же? Я все могу. Но не все хочу Я создал мир таким совершенным, что в нем нельзя ничего изменить, чтоб не напортить, не дай Бог!.. Как бы вам это показать наглядно, не прибегая к наннотехнологиям, в которых вы разбираетесь на порядок меньше, чем свинья в апельсинах, господин писатель. У вас есть автомобиль?

– Не-а…

– Ну, что-нибудь такое механическое?

 – Вот… часы.

 – Сколько лет они работают?

– Да уже года два.

– Механизму Вселенной, как вы понимаете, гораздо больше. И ничего, работает как часы. А если бы вы вздумали менять колесики. Чтоб одно завертелось быстрей, другое помедленней, третье, вообще, – в другую сторону, четвертое вы бы вынули из часов и приделали к велосипеду. И все это по желанию самих колесиков? Вот тогда бы вы стали Всемогущим… Но – без часов.

 – Однако вы дали людям законы: не убей, не укради, не пожелай…

– А вы их исполняете?

– Ну-у, не всегда…

– Значит я для вас не Всемогущий.

– Но в истории с Иовом вы поступили как Всемогущий, если я правильно понял.

– Вы неправильно поняли. Я поступил как Всевидящий. Когда я спрашивал сатана об Иове, я уже видел, что шивяне точат мечи, и халдеи натягивают луки, и туча полная молний уже сползает с гор, и смерч зарождается в море, чтобы обрушиться на землю Уц и дом самого справедливого из властителей востока. И я знал, что Иов встретит беду покорно, как теленок. Но меня это не устраивало. Я хотел, чтобы Иов взбунтовался. И он оправдал мои надежды: он усомнился в моей справедливости! Всех, кто пытался меня оправдать, он послал куда подальше и вышел на дорогу с лозунгом оппозиции: «Бога под суд!» Он вызвал меня к барьеру, потребовал состязания сторон без прокуроров и адвокатов, зная, что процесс заранее проигран, потому что в роли ответчика сам Судья! Вот это боец, это настоящий герой!

– Не думал, что Бог нуждается в оппозиции. На демократа вы как будто не похожи, в либерализме не замечены…

 – А на кого я, вообще, похож? Вы меня видели?

 – Нет. Но думаю немножко на человека: все-таки создавали по образу и подобию своему…

 – А что надо человеку для счастья?

 – Ну… очень много. Хотя, вот, одна школьница написала в сочинении: «Счастье – это когда тебя понимают».

 – А Бог, по-вашему, не человек? Богу тоже не помешает кусочек счастья! А кто меня понимает?! Иов, тот хотя бы захотел понять! Окровавленными ногами он протаптывал для вас дорогу к Богу. Для вас!.. Не перебивайте!.. Мы с вами оба уже не первой молодости…

– Вы чуть постарше.  

– Совсем чуть-чуть, всего лишь на вечность. Но, согласитесь, мы оба не те молодые обормоты, которые не способны напялить на себя чужую шкуру. Вы видели не мало чужих страданий и сами не раз причиняли их другим людям. Так что нынче и сон уже не такой безмятежный? Признайтесь, вы не взялись бы за книгу Иова, если бы спали спокойно. А я дух, бесплотный дух, но я весь в открытых ранах, мои язвы также гноятся и кровоточат, как на теле Иова. Каждая язва – это чья-то загубленная жизнь. Представляете сколько их на мне?! Где тот черепок от разбитого горшка, чтобы утишил мой зуд и содрал коросту?! И где тот Бог, на которого можно списать мои страдания? Я один… Один! И нет другого Бога. Все свои несчастья люди валят на меня одного. А ведь я всего лишь Бог, и не более того. Не могу же я нарушить устройство мира.

– Однако здесь написано, что Бог восстановил справедливость: вернул Иову здоровье, верблюдов, волов, ослов, даже вдвое больше, и снова стало у него семь сыновей и две красавицы дочери…

– Ну и что? Мир от этого стал лучше?

– Даже наоборот.

– Очень даже наоборот!.. Но, согласитесь, ведь и нам, творцам, иногда хочется расслабиться.

 Я это воспринял как намек: сбегал на кухню, принес графинчик, две стопки… Но Его в моей комнате не оказалось. Только хлопнула дверь. Может, ветер? И с полки свалился горшок с цветком. Пришлось сгребать веником в помойное ведро. Но один черепок я все-таки оставил. Если Бог мной интересуется, и сатан зачастил, мало ли что...

 


   


    
         
___Реклама___