Джеймс Кэрролл
Меч Константина.
Церковь и евреи. История
Перевод Игоря Юдовича
От
переводчика:
Уважаемый читатель,
прошу мое
заявление от марта 2006 года (в №64 «Заметок по еврейской истории»)
считать не действительным. Я в самом
деле думал, что пришло время закончить перевод книги Кэрролла на середине,
ограничившись той начальной историей взаимоотношений Церкви и евреев, которая
не так хорошо известна. История же эпохи
Просвещения, эпохи Революций и новейшего времени, как мне казалось, достаточно
хорошо заучена в школе, да и что такого нового и интересного может сказать
Кэрролл о времени газет, радио и телевидения.
Признаюсь, я был не прав.
Перечитав заключительные главы, особенно последнюю «Призыв к Ватикану
III», казалось бы, по названию никакого отношения к евреям не имеющую, я понял,
что, скорее всего, мой «переводческий» проект закончится там, где заканчивается
книга. На ее последней странице.
Тем временем, в конце 2006 года, Бернард
Харрисон, профессор философии одного из университетов в штате Юта, издал книгу
«The Resurgence of Anti-Semitism: Jews, Israel and Liberal Opinion
(Philosophy and the Global Context) –
«Возрождение антисемитизма: Израиль и либеральное мышление (философия в
глобальном контексте). Автор,
который как и Кэрролл – христианин, рассматривает современный феномен: резкое
смещение классического политического антисемитизма с правой части политического
спектра – в левую. Последняя глава книги
называется: “The uses of Anti-Semitism”, точно так, как глава из шестой части
книги Кэрролла. Харрисон и Кэрролл
независимо друг от друга приходят к совершенно аналогичным выводам: если сам
антисемитизм в большой степени представляется иррациональным явлением, то
совсем не так обстоит дело с его “использованием”. Как когда-то – Кэрролл в своей главе, которую
вы сможете прочесть в одном из следующих номеров «Заметок», говорит о второй
половине XIX - начале XX века и о “пользе” католического антисемитизма для
Церкви – так и сегодня, в начале XXI века, многочисленные левые и
радикально-либеральные движения, а также определенные слои в средствах массовой
информации и академии, используя анти-израильскую и антисемитскую риторику
получают не только политические дивиденды, но и существенную материальную
выгоду. Результат этой новой
антисемитской программы, согласно Кэрроллу, абсолютно предсказуем. Кэрролл на протяжении всей книги подчеркивает
одну достаточно простую мысль: облик антисемитизма в различные исторические
эпохи может значительно изменяться, но его антигуманная суть (он считает ее
одновременно и антихристианской) – в любых проявлениях! – обязательно приводит
к новой волне антиеврейского насилия. Не
многие способны с такой точки зрения посмотреть на историю и свое возможное
место в прошедших событиях. И на возможное место нынешних антисемитов-либералов
в будущем.
«Взгляд в прошлое часто
делает нас спесивыми и высокомерными. Мы
воображаем, что, глядя в прошлое на кровавый ландшафт истории, мы – если бы
оказались там, в прошлом – вели бы себя по-другому. Определенно, мы бы никогда ни имели
рабов. Мы, кто может сомневаться,
никогда бы не ворвались в еврейский район, размахивая дубиной. Но такая уверенность основана только на том,
что мы оказались бы в прошлом, зная все, что мы знаем в настоящем. Моральный смысл нашего поведения может быть
полностью объяснен и понят только после того, как обнаружится связь между выбором
и последствиями. Или, как Ханна Арендт
сказала: «Действия становятся полностью понятны только рассказчику, когда он,
окидывая взглядом историка прошлое, лучше понимает, кто были действующие лица и,
что побуждало их к действиям». По этой
причине человеку, дошедшему до конца истории, описанной в этой книге, лучше бы
полностью освободиться от чувства морального превосходства, с которым он,
возможно, начал ее читать. Стыд, который
я чувствую сейчас как представитель католической Церкви, хорошо осведомленный о
том, как Церковь санкционировала и освятила ненависть к евреям, не только этим
предав Иисуса, но посеяв семена, давшие плоды величайшего преступления в
истории, этот стыд не является только стыдом за то, что сделали люди, к которым
я принадлежу, но и за то, что - я должен честно признать - я и сам мог
совершить».
Читателю, не знакомому с
первыми главами книги,
хочу напомнить, что оригинальный текст книги снабжен большим справочным
материалом и ссылками на источники цитат.
Часть шестая
В который раз мы возвращаемся в этот город: Трир
на Мозеле, примерно в семидесяти милях от слияния c Рейном, античная столица
Римской империи на севере, когда город назывался Августа Треверорум. Мы говорили об этом городе как о штаб-квартире
Константина, откуда он начал свою успешную компанию по объединению
империи. Самый большой дворец
Константина сохранился до сих пор, хотя на месте дворца его матери, святой
Елены, сейчас стоит кафедральный собор.
Поскольку это был дом святой Елены, Трир стал
местом первого епископства в галльских землях, а в последствии – местом, где
избирали императора Священной римской империи.
Мы говорили, что Елену боготворили за то, что она привезла из Иерусалима
гвоздь из Животворного креста и реликвии святого Матфея, апостола, избранного
на замену предателя Иуды. Но прежде и
превыше всего ее “подвиг” заключался в том, что она “нашла” и привезла в Трир
хитона Христа, ту самую тунику, которую время от времени выставляют на всеобщее
обозрение в кафедральном соборе города.
Я упоминал, что одно из таких редких событий было причиной нашего с
матерью посещения Трира. Мы были
пилигримами во время второго показа хитона в двадцатом столетии. Как объект пророчества Ветхого завета – «и об
одежде моей бросали жребий» - бесшовный хитон, за обладание которым, по
Евангелию, центурионы бросали жребий, стал «доказательством» христианских
претензий. Я вспоминал, что показ хитона
вызвал определенные сомнения у подростка, взгляды которого на религию еще не
были окончательно определены. Но гораздо
важнее то, что показ хитона был постоянным укором евреям. Каждых христианин мог с усмешкой сказать
еврею: «Ты что, своим глазам не веришь?»
Вглядываясь поверх согнутых в поклоне голов немецких прихожан, у меня
хватило ума спросить себя: «А этот хитон – действительно хитон Христа?» Но я и подумать не мог спросить, а была ли
вообще такая вещь – бесшовный хитон, не придумали ли его, «одолжив» из любимого
псалма саму идею, друзья Иисуса для собственного утешения? И, уж, в то время совершенно не могла прийти
мне в голову мысль о связи хитона с христианским антисемитизмом.
Именно здесь, в Трире, евреи впервые пострадали во
время Крестовых походов и именно здесь – вспомните прелестную девушку,
бросившуюся в Мозель – началось еврейское сопротивление. Через 842 года именно здесь армии
союзников ворвались на территорию
Германии. Айк и Монти (Эйзенхауэр и Монтгомери. - Примечание переводчика) в продвижении на восток повторили путь
Константина и крестоносцев. Сейчас, когда
мы переходим к истории взаимоотношений христиан и евреев в не самые светлые
времена эпохи Просвещения, мы опять обратимся к мистерии этого места.
Я нахожусь
в типичном бюргерском доме на Брюкенштрассе 10, в центре города, менее чем в
пяти минутах пешком от рыночной площади и кафедрального собора, совсем рядом с дворцом Константина. Дом – трехэтажный, на каждом этаже две или
три небольшие комнаты. Глядя на дом с
улицы создается впечатление, что его обрамленный каменным орнаментом вход, его
восемь окон (странная ошибка автора: на фасаде
дома - 12 окон. - Примечание переводчика), разделенных рамами на множество секций, его
арочные, сделанные из грубого камня, обрамления окон делают дом похожим на
преуспевающего самодовольного буржуа, с тщательно повязанным галстуком, застегнутым
на все пуговицы сюртуком, который украшает цепь от карманных часов,
единственная ценность, спрятанная от посторонних глаз. В конце заднего двора находится небольшая
хозяйственная пристройка, в 1818 году там, скорее всего, была конюшня и
размещались семейные экипажи. В то время
город был глубоко провинциальным, в нем жило около 12 тысяч человек, в
сравнении со 100 тысячами сегодня. 1818
год упоминается во всех туристских справочниках города потому, что в этом году
родился Карл Маркс. Дом на Брюкенштрассе
– это дом, где он родился.
Сейчас в доме - музей Карла Маркса. Письма, манускрипты и книги философа и
революционера составляют часть экспозиции, также как и первые издания на
всевозможных языках его «Капитала» и
«Коммунистического манифеста». Мебель из гостиной и спален в основном убрана,
на стенах развешаны многочисленные фотографии и картины. На одной из фотографий мы видим молодого
Маркса, денди, с хорошо уложенной копной волос и тщательно подстриженными
бородой и усами; на другой – Маркса университетских времен, члена берлинской
группы «молодых гегельянцев»; рядом висит фотография Фридриха Энгельса. Много места занимают листовки и плакаты «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!» Во всей музейной экспозиции прослеживается
вызывающая, ревностная убежденность; легко понять, что музей был основан во
время, когда идеи Карла Маркса воспринимались со всей серьезностью, но даже
сегодня искренне «верующие» чувствуют себя в музее, как дома.
За одним
исключением. Я стою в одной из комнат на
втором этаже, в этой комнате Карл Маркс
появился на свет. Слева от меня два
больших окна открывают вид на улицу.
Свет, проникающий через окна, освещает стену позади меня, а на ней –
диаграмму фамильного дерева Марксов. В
Советском Союзе о существовании семейной истории Маркса никогда не
упоминали. С помощью этого дерева можно
проследить историю Марксов, начиная с 14-го столетия, с ее основателя по
отцовской линии, Элизара, родившегося в 1370 году. Согласно надписи на диаграмме, Элизар был
раввином Майнца. Я вспоминаю
древнее еврейское кладбище этого города,
и мне чудится, что Элизар похоронен на нем.
Десятки и десятки предков Маркса обозначены на диаграмме. Леви, Исак, Израэль. На другой ветке: Гирш, Абрам, Хаим. Многие из мужчин были раввинами: «Моисей
Галеви Маркс, Иошуа Хешель Львов, Иосиф бен Герсон ха-Коган из Кракова». Из этой мужской линии, начиная с 1650 года,
выходят раввины Трира. Раввином Трира во
время самого Маркса был его родной дядя по отцу. Оба прадедушки Маркса были раввинами.
Невозможно
смотреть на эти имена и даты и не думать о других. 1096 год, например, и конфронтация еврейской
общины города с Петром Отшельником; 1155, когда Бернард из Клерво проповедовал
здесь против антиеврейского насилия толпы, не догадываясь, что в свое время он
сам станет идеологом насилия; 1349, когда после обвинения в отравлении колодцев
была уничтожена вся община. В 1418,
задолго до испанского изгнания, но после английского, вся община была изгнана:
в этом причина разрыва на несколько поколений трирской ветви и возникновения
восточной, вплоть до Польши. «Как одиноко сидит
город, некогда многолюдный!», - так начинается Плач Иеремии. «Он стал, как
вдова; великий между народами, князь над областями сделался данником. Горько плачет он
ночью, и слезы его на ланитах его. Нет у него утешителя из всех, любивших его;
все друзья его изменили ему, сделались врагами ему».
«Князь над областями» - это само семейное дерево, в котором линии,
связывающие матерей и отцов, детей и внуков, сестер и братьев, двоюродных, троюродных
и так далее, вплоть до десятого колена, являются самым верным доказательством
возможности выдержать все беды и несчастья.
Фактически, это дерево является, скорее, позитивным примером в истории,
чем негативным, доказательством самообновляющейся жизненности раввинского
иудаизма. Бесконечно важно, что наследие
Маркса берет истоки в общине, которая поддерживала великую талмудическую
академию Майнца. Здесь, в сердце Европы,
евреям удалось достичь высочайших вершин в воображении и логике. От предков мы получаем наши гены и фамильное
дерево передо мной наглядно показывает, как кровь, а вместе с ней и дух, предшественников Маркса достигал духовных
еврейских центров Европы. Здесь, в
комнате, где родился Карл Маркс, я думаю о Нахманиде, Моисее де Леоне, Доне
Тодросе, Исааке Луриа и Баал Шем Тове, пусть их имен и нет на диаграмме передо
мной. В пятнадцатом и шестнадцатом
столетиях члены этой семьи расселились во всех направлениях от Трира, ее
старейшины постоянно, самой своей жизнью соединяли старые традиции и новый
опыт, создавали и развивали новую интеллектуальную традицию жизни в
изгнании. Они выстояли - Маркс имел
предков и его гений имел под собой основание.
Семейное
дерево Карла Маркса - это паутина типичных еврейских имен; мест, вплоть до штетлов
Восточной Европы, но всегда возвращающихся в Рейнские земли, всегда в Трир;
дат, начинающихся много столетий назад, но по закону семейного дерева,
стремящихся к одной, последней дате: 5 марта 1818 года. Само дерево, как голое дерево зимой,
потерявшее свою листву, говорит со всей неизъяснимой ясностью, что эта одна
семья смогла выжить. Дерево иллюстрирует чудо выживания, когда
поколение за поколением, несмотря на погромы и изгнания, кровавый навет и
инквизицию, сжигание книг и ауто-да-фе, еврейские мужчины и женщины – эти еврейские мужчины и женщины –
находили друг друга, любили друг друга, рожали детей, зажигали свечи, изучали
Тору и все время, вместе со своими раввинами провозглашали Shema. То, что мы видим в
схеме и сухих надписях семейного дерева предстает квинтэссенцией этой истории,
существенно превышая видимую сумму обычных семейных историй. Некоторые еврейские историки, как мы уже
говорили, осуждают «слезливую традицию», как будто еврейская история состоит
только из бед и горестей. Но в истории
этой семьи несчастья прослеживаются со всей очевидностью в самих географических
названиях – Альзац, Ансбах, Кельн, Майнц, Краков, Трир. История семьи сама является аналогом Плача
Иеремии. Открой ее на любой странице, и
оттуда польются слезы. Но в ней скрыто и
другое: в противовес страданиям в ней есть жизнеутверждающая сила, как правило,
не замеченная аутсайдерами. В схеме перед нашими глазами открывается
длительная и непрерывная жизнь одной
семьи в мире, который не хотел принять ее политического сопротивления и
религиозной верности, что для евреев было одним и тем же. Но в этой семейной схеме открывается
больше. Это фамильное дерево, покрытое
как листвой сотнями имен, открывает еврейский секрет: как род со временем становиться больше чем род; как семья
становиться народом.
Со времени
Константина – времени, когда юный, невероятно амбициозный тетрарх оставил Трир,
чтобы навязать миру свой взгляд непререкаемого единства: сначала своим
коллегам-тетрархам, затем империи, и, наконец, Церкви – люди, которые считали
себя евреями (хотя далеко не всегда такая самоидентификация была ясной или
очевидной), вынуждены были не смешиваться с другими. В отличие от христиан, а после и мусульман,
евреям никогда не разрешали прозелитизм.
Те, немногие, переходившие в иудаизм, делали это на свой страх и
риск. Евреи могли отречься от своей
религии, но они не могли увеличить численность практикующих ее, кроме как рожая
детей. Это означает, что со временем
религия, фактически, стала народом. Род
стал своего рода нацией. В то время,
когда различные народы Европы путем миграции, захватнических войн и
межнациональных браков сглаживали первоначально существовавшие между ними
различия, и когда католики-христиане собирали окружающие народы вокруг идеи
абсолютного единства, иудаизму была уготовлена участь оставаться в узких
границах родовой религии. Это произошло
не по каким-то внутренним причинам, основанным на Торе, Талмуде или «еврейском»
характере, но только и исключительно
из-за сакраментальной нетерпимости окружающего мира, мира, в котором евреи были
вынуждены жить. Время как бы поставило
клеймо на судьбы этих людей, дав им уникальную сплоченность, которая, с одной
стороны, помогла им выжить, но с другой, сделала их крайне удобной мишенью,
стрельбу по которой первым открыл Константин, человек, живший всего в шести
кварталах от места, где я сейчас стою.
Однако, к 5 мая 1818 года многое изменилось в
мыслях и ощущениях европейцев, включая многих евреев, включая, возможно, и
счастливого новоиспеченного отца - Генриха Маркса. Им стало казаться, что столетия еврейской
сплоченности, ощущения самоценности рода и нации - нации, как религии - изжили
себя. Карл Маркс посвятит свою
неординарную жизнь доказательству этой идеи, утверждая, что время религии, как
таковой, осталось в прошлом. Последующая
непримиримая борьба продлится столетие, но ее результат совершенно определенно
будет не в пользу Маркса. Один из
многочисленных биографов Маркса, Вернер Блюменберг, указывая на важность
еврейского прошлого в жизни Маркса, вспомнит его известное изречение: «Традиции
всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых». Но глядя на семейное дерево, в котором
отражено его человеческое прошлое, я не совсем понимаю, каким образом он сам мог
чувствовать этот кошмар? А после того,
как он так бессердечно отказался от опыта своего прошлого, как его могли не мучить ночные кошмары?
Спиноза: путь раввина в революцию
Чтобы получить полное представление об идеях и
вкладе Карла Маркса в социально-политические движения XIX-XX веков, необходимо
понять его глубокое внутреннее родство с
раввинской традицией, возможно, против воли отраженное в его мышлении. Связь с этой традицией не была прямой - Маркс
никогда не был практикующим иудаизм человеком – но косвенная, через философские
и политические открытия, которые сформировали общество на заре
современности. Соединительным звеном,
мостом между раввинами и философами стал Бенедикт (Борух) Спиноза (1632-1677),
философ, проживший всю свою жизнь в Голландии, менее чем в двухстах милях от
Трира. Как и Маркс, Спиноза был рожден
евреем, но к моменту своей смерти считался атеистом, материалистом, анархистом
и революционером. Фактически же, его
работы в русле мистической традиции иудаизма способствовали формированию новой
религиозной традиции современного мира, а его призыв к политической терпимости,
исходящий из собственного опыта дважды изгнанного еврея, был предтечей идей
либеральной демократии. Поскольку его
политические и теологические открытия рассматривались христианами сквозь
антиеврейские линзы, то не удивительно, что Спиноза стал современной версией
античного врага. Это стало особенно
очевидно после того, как Церковь бросила все свои силы на борьбу с
Просвещением, в фундамент которого Спиноза заложил один из основополагающих
камней.
Его история, как и многое из того, о чем
рассказывалось на страницах этой книги, началась с креста, и как его имя
подсказывает – в Иберии. В 1596 году, в
инквизицию Португалии поступил донос на молодую женщину. Она была обвинена в секретном исповедовании
иудаизма. Донос был написан ее отцом и дядей (перевернутая
история Павлика Морозова. - Примечание переводчика). Сын этой
женщины, будущий отец Спинозы, был свидетелем ауто-да-фе и после «рассказывал
Спинозе, с каким отвращением он смотрел на sanbenitos,
желтую робу с нашитыми черными крестами, которую «раскаявшиеся» грешники должны
были надевать во время мессы и религиозных праздников». Мы раньше говорили о том, что император
Священной римской империи Карл V предпринял некоторые положительные политические
реформы, благоприятно отразившиеся на евреях.
В основе его деятельности, конечно, была не забота об евреях, но
насущная необходимость отмежеваться
от протестантов и получить поддержку купеческого класса. Как следствие этих мер, он разрешил беженцам-христианам
из Иберии поселиться в Амстердаме. Так
родилась еврейская община города. Отец
Спинозы, еще ребенком, был одним из таких беженцев. Через определенное время он женился на
женщине испано-португальских кровей (из conversоs),
в роду которой было несколько близких родственников, преследуемых и сожженных
инквизицией.
Конечно, конфликт не был ограничен только Иберией. Тридцатилетняя война (1618-1648), беспощадная драка между католиками и протестантами в городах и на полях сражений Европы от Богемии до Скандинавии, была в разгаре во время рождения Спинозы и закончилась Вестфальским миром, когда ему исполнилось шестнадцать лет. Договор, подписанный в 1648 году, установил не только территориальный суверенитет государств, но и определил религиозные границы в Европе, по существу явился концом Контрреформации. Принято считать, что Контрреформация началась после утверждения папой иезуитского ордена в 1540 году, учреждения римской инквизиции в 1542 и открытия Трентского Собора в 1545. В это время римско-католическая Церковь пыталась одновременно решить две задачи: осуществить бескомпромиссную религиозную реформу, опирающуюся прежде всего на интеллектуальную и моральную силу иезуитов, и продолжить беспощадную борьбу с внешними врагами Церкви. Битва осуществлялась как идеологически - путем провозглашения многочисленных анафем против протестантизма, так и более материальным путем – широким использованием инквизиции и военных конфликтов. Это время осталось в памяти под именем «религиозные войны» и памятно до сих пор своей кульминацией – массовым убийством гугенотов во время Варфоломеевской ночи в Париже в 1572 году.
---
Все это
время, до и после рождения Спинозы, католическая династия Габсбургов, опираясь
на свою твердую базу в Иберии, пыталась распространить свою империю на Францию,
Германию и даже Швецию с Англией. Их
успех на юге Европы – Австро-Венгрия – не повторился на севере, а полное фиаско
«непобедимой» армады у берегов Англии (1588-й год), где испанская флотилия
потеряла более 130 кораблей, стало одним из важнейших и переломных событий в истории Европы.
В это же
время Габсбурги уступили контроль своей самой северной территории - Нидерландов - протестантскому принцу Вильяму
Оранскому. Сразу после этого многие conversоs, бежавшие на север из Иберии,
вернулись в иудаизм.
Голландцы-кальвинсты сделали свою религию государственной в 1619-м
году. Кальвинистов трудно заподозрить в
особой религиозной терпимости, но в своей ненависти к папистам они отнеслись
очень дружественно к отказу conversos
от католицизма. Евреев «приняли сначала
как жертв испанской жестокости». Во
время непрерывной испанской угрозы с
юга борьба Объединенных Нидерландских Штатов и их жесткая кальвинистская
идеология были направлены против католиков, а не евреев. Однажды, например, протестантская полиция
Амстердама во время рейда «накрыла» религиозное собрание, на котором служба
велась на иностранном языке, как им показалось – на латыни. Религиозные власти, уверенные в открытии
заговора католиков, арестовали несколько человек, но вскоре выяснилось, что
иностранным языком был иврит, не латынь.
Перед арестованными извинились и немедленно отпустили.
Вскоре
синагоги были разрешены в Амстердаме, и отец Спинозы был избран лидером
еврейской общины. В это время в общине
было около тысячи человек. Отец назвал
сына Борух, что на иврите означает «счастливый» или «блаженный» и соответствует
латинскому Бенедикт. Родным языком
матери был испанский, но она вскоре выучила и иврит. Мальчик получил образование в «испанской»
традиции, изучая еврейских и мусульманских писателей и ученых, включая
Маймонида и Аверроэса. Эти два
выдающихся автора не только познакомили Спинозу с трудами Аристотеля, но и возбудили у Спинозы любовь к философии. Его философская база с самого начала была
гораздо шире, чем у христианских философов того времени, например, Рене Декарта
(1596-1650).
Конечно,
Спиноза серьезно изучал Талмуд, в котором всегда подчеркивалась идея важности
интерпретации для понятия смысла, и Каббалу Луриа, с ее преданностью идее
эманации Бога во время Создания.
Глубокое знакомство Спинозы с «еврейской философской, литературной и
теологической традициями, - как писал один из его биографов, - отличало его от
всех известных философов того времени».
Вскоре он в совершенстве овладел латынью и интеллектуально сблизился с
учеником Декарта Франциском ван ден Энде, известным голландским
гуманистом. Подобно Декарту, Спиноза
занимался самыми разнообразными проблемами.
Позже его интересы отнесут к физике, математике, философии, политическим
наукам и теологии, но в 17-м веке еще не существовало такого строгого
разделения. Мы не можем здесь обсуждать
в деталях все проблемы, волновавшие людей того времени. Отметим только то, что одним из самых важных
для ученых и философов был вопрос о соотношении духа и материи, или мысли и
живого организма, или Бога и Создания.
Одним из решений этой задачи – в общем смысле, конечно – было
утверждение о внутренней связи, но различной важности вышеперечисленного. Знаменитое изречение Декарта: «Я мыслю,
значит я существую», давало преимущество мысли и духу в ущерб телу. Дуализм такого типа стал характерной чертой
современности и, как следствие, способствовал разделению эмоций и
рационального, индивидуального и коммунального, науки и искусства, морали и
прагматизма. Ключевое политическое
новшество той эпохи – разделение Церкви и Государства – отражает дух такого
дуализма. Бог в терминах такого подхода
есть Бог, как деист; Создатель, как часовой мастер, который завел часовой
механизм космоса, настроил его по каким-то своим законам и после устранился от
надзора за последствиями поломок и неполадок.
Гений Томаса Джефферсона, например, был полностью основан на идеях
Декарта.
Но за
декартовский дуализм пришлось заплатить.
Знаменитый образ души, заключенной в тюрьме тела, стал символом
времени. Многое из негативного наследия
Просвещения обязано этой идее: начиная с «грубого индивидуализма»
капиталистических демократий, продолжая бездушным материализмом Маркса,
заканчивая современными американскими противоречиями между общественной и
частной сферой в политике, как если бы характер можно отделить от чести и
достоинства.
В рамках
нашей темы надо отметить, что Спиноза, отражая свою отличную от других
традицию, решил вопрос о соотношении материального и духовного по-другому.
«Существует только одна сущность (субстанция) –
независимая, самоочевидная и самосуществующая система, из которой состоит мир»
- так, согласно Роджеру Скрутону выглядит метафизика Спинозы. «Эта система может быть понята по-разному:
как Бог или природа, как мысль (дух) или материя, как Создатель или созданное,
как бесконечное или временное. (От переводчика: для сравнения и лучшего понимания предлагаю оценку метафизики Спинозы выдающимся
философом ХХ века Бертраном Расселом:
«Метафизическая система Спинозы принадлежит к типу,
начало которому положил Парменид. Существует только одна субстанция:
"Бог или природа", - и ничто, что
ограничено, не является самосуществующим. Декарт допускал три субстанции: Бога,
ум и материю; правда, даже для него Бог в известном смысле был более
субстанциональным, чем и ум и материя, так как он их сотворил и мог бы при
желании уничтожить. Но, за исключением того, что касается всемогущества Бога,
ум и материя были двумя независимыми субстанциями, которые определялись соответственно
атрибутами мышления и протяженности. У Спинозы ничего этого не было. Для него и
мышление и протяженность были атрибутами Бога. У Бога есть также безграничное
число и других атрибутов, так как в любом отношении он должен быть бесконечен;
но эти другие атрибуты нам не известны. Индивидуальные души и отдельные части
материи, согласно Спинозе, имеют характер прилагательных; они не являются
вещами, а просто аспектами божественного Существа. Такого личного бессмертия, в
которое верят христиане, не может быть, но может быть такой безличный его вид,
который заключается в достижении все большего и большего единства с Богом.
Конечные вещи определяются своими физическими или логическими границами - иными
словами, тем, чем они не являются: "Всякое определение есть
отрицание". Может быть только одно Существо совершенно положительное, и
Оно должно быть абсолютно безгранично. Исходя из этого, Спиноза пришел к
полному и безраздельному пантеизму.
Согласно Спинозе, все в мире управляется абсолютной
логической необходимостью. Нет такой вещи, как свобода воли в духовной сфере
или случайность в мире физическом. Все, что случается, есть проявление
непостижимой природы Бога, и логически невозможно, чтобы события были иными,
нежели они есть. Это ведет к трудностям в отношении греха, на что не замедлили
указать критики. Один из них, отмечая, что, согласно Спинозе, все идет от Бога
и поэтому является благом, негодующе спрашивает: было ли благом то, что Нерон
убил свою мать? Было ли благом то, что Адам съел яблоко? Спиноза отвечал, что
то, что было положительным в этих действиях, было благом, и только то, что было
отрицательным, было злом; но отрицательное существует только с точки зрения
конечных созданий. В Боге же, кто единственно полностью реален, нет
отрицательного, и поэтому зла, которым нам кажутся грехи, не существует, когда
их рассматривают как часть целого. Это учение, хотя оно в той или иной форме
поддерживалось большинством мистиков, очевидно, не может совпасть с официальным
церковным учением относительно греха и проклятия. Оно тесно связано с полным
отрицанием свободы воли Спинозой. Хотя Спиноза ни в коей мере не был любителем
споров, однако он был слишком честен, чтобы прятать свои взгляды, какими бы
ужасными они ни казались для современников; поэтому неприязнь к его учению не
была удивительной». Из книги: «История
западной философии», глава 10, Спиноза, 1961)
Таким образом, философия
Спинозы – это философия «оба-и», а не «один из-или» и в таком виде она имела не
сравнимое ни с чем влияние на религию и политику. Если Бог живет во всем, что существует, то
человеку не особенно нужен посредник в виде церкви или синагоги для контактов с
Божественным. Аналогично, основной целью
политического общества должно стать уважение к любому и каждому члену общества,
поскольку содержащие в себе Бога, равны друг другу: властелин равен рядовому гражданину.
Эти революционные принципы
не привели Спинозу к агитации за отмену религии или государства, как утверждали
многие его критика. Но они позволили
посмотреть на эти два основных института с другой точки зрения, sub specie aeternitatis, «с точки зрения
бесконечности», взамен взгляда с точки зрения своего времени. Человеческие институты не абсолютны и
понимание этого способствует достижению абсолютного счастья. Даже Священные писания не абсолютны. Спиноза был одним из первых, кто начал
смотреть на Библию как на произведение, отражающее обстоятельства времени и
места; сейчас такой взгляд принято называть «историческим критицизмом». Он утверждал, что смысл всех религий должен
определяться тем, как она побуждает, подталкивает людей к тому, чтобы «любить
соседа». Может быть, не совсем
оригинальное заключение, но его надо рассматривать в рамках отрицательного
исторического опыта самого Спинозы и тысяч и тысяч его современников, принадлежавших
ко всем возможным вероисповеданиям.
Практические догмы всех религий, согласно Спинозе, «должны быть
направлены в следующем направлении: существует Верховное Существо, которое
любит справедливость и милосердие, которому мы все должны подчиняться, чтобы
быть спасенными и должны поклоняться, практикуя справедливость и милосердие по
отношению к соседу».
Внутри традиционной культуры картезианского
(декартовского) дуализма и космологии,
существующей до открытий Коперника
(космологии, разделяющей небесное и земное), некоторые обвинили Спинозу
в атеизме, видя в нем человека, сводящего все к материальному миру, другие - в
пантеизме, как человека, видящего Бога во всем.
Декарт смотрел на все с точки зрения отстраненного и мыслящего «Я». Иммануил Кант (1724-1804) в «Критике
чистого разума» покажет абсурдность идеи о том, что мир может быть
объективно познан с точки зрения думающего субъекта, так как ощущение и
восприятие мира всегда фильтруется через такие категории восприятия, как время
и пространство. Но Спиноза надеялся –
его критики обычно не понимали это – познать мир не с точки зрения своего «Я»,
и не определяя состояние мира во времени и пространстве, но с точки зрения
Бога. Он верил, что разум указывает путь
мыслящим людям никак не к меньшей цели. Sub specie aeternitatis определял для
Спинозы смысл счастья и содержание Спасения.
Конечно, его философия была ограничена
определенными пределами – например, его понимание «бесконечного», с совершенно
неопределенными границами времени, было не очень серьезным и, одновременно,
лишало понятие времени всякого священного смысла. В такой системе открывалась широкая
возможность для «творчества» ангелов и демонов.
Готфрид Лейбниц (1646-1716), живший во время Спинозы, тоже пробовал
воспользоваться математикой для познания Бога.
Но Лейбниц не понял сложности философии Спинозы, что, возможно,
явилось причиной того, что он обвинял
Спинозу в сведении всего существующего к простому капризу Всевышнего. Оставляя за неимением места возражение на
такую критику, в рамках нашей темы невозможно не отметить глубокую человечность
взглядов Спинозы. Поскольку в своем
чрезвычайно серьезном отношении к миру он отказался разделить сакраментальное и
мирское, такой подход повлиял на развитие математики и естественных наук, которые
в его понимании были не чем другим, как инструментом в поисках Бога. А так как он утверждал божественность каждого
живого существа, то его вклад в растущее понимание необходимости религиозной
терпимости не только как исконного общественного достоинства, но и как меры
истинной веры в Бога, невозможно преувеличить.
Так мы понимаем Спинозу сегодня, вполне осознав, что после него ученые
«забыли» смысл сакрального, что привело к трагическим результатам, как и то,
что светские политики оказались, к сожалению, еще более нетерпимыми, чем их
античные предшественники-теократы.
В его собственное время, даже в
кальвинистской Голландии, Спиноза оказался под надзором испанской
инквизиции. Возможно, предполагая
возвращение Нидерландской республики в объятие испанской монархии, инквизиция
послала шпионов в Амстердам. В 1659-м
году, немногим более полувека после того, как бабушка Спинозы была осуждена
инквизицией в Португалии, доминиканский священник Томас Солано и Роблес доносил
инквизиции в Мадрид о своей встрече со Спинозой. В его сообщении утверждалось, что Спиноза «не
отрекается от ереси атеизма, так как он чувствует, что Бог не существует кроме
как в философском смысле (так он утверждает), и что душа умирает вместе с телом,
и что вера не является необходимостью».
Не удивительно, что каждое из утверждений Солано показывает глубокое
непонимание нюансов мыслей Спинозы, но и другие показали такое же
непонимание. На какое-то время городские
власти Амстердама запретили ему находиться в городе, а 1670-м году кальвинистский
Синод Северной Голландии запретил его последнюю книгу «Богословско-политический
трактат». В этой работе Спиноза
обосновал то, что мы называем основными положениями человеческих прав и
конституционного права, включая антитеократическую идею о том, что только
светское правительство может обеспечить свободу совести для каждого
гражданина. Последнее утверждение,
безусловно, опиралось и исходило из его собственного опыта жизни в еврейской
общине.
Еще до того, как он был изгнан из Амстердама
и попал под надзор инквизиции, Спиноза был отлучен от амстердамской
синагоги. Это произошло в 1656 году,
когда ему было только 23 года, еще до того, как он опубликовал свою самую
первую работу. Не ясно, что в его
поведении или в мыслях привело к такому суровому наказанию (отлучение – херем – было вполне
обычным и часто применяемым наказанием в португальско-испанских еврейских
общинах в XVII веке. - Примечание
переводчика). Отец Спинозы умер в 1654-м,
сохранившиеся архивы синагоги показывают, что в 1655 году Спиноза был ее
активным членом и жертвовал деньги в поддержку еврейской общины. Декрет об отлучении начинается словами:
«Старейшины... объявляют, что, давно зная о вредный взглядах и поступках Баруха
д’Эспинозы, они делали все возможное, чтобы отвратить его от его дьявольского
пути».
Совершенно очевидно, что
призыв к религиозной терпимости, основанный на равенстве сект, отрицал взгляд
на иудаизма, как религию избранную Богом; его определение Бога, как
неотъемлемой части природы (мира) могло быть рассмотрено как идолопоклонство;
его отказ от докоперниковской трехуровневой космологии можно было понять как
несогласие со Священным писанием; его несогласие с антропоморфической идеей
Бога, признанной и христианами и
иудеями, могла казаться еретическим; в любом случае, его критическое
отношение к Декарту и другим мыслителям-«дуалистам» рассматривалось обществом
как совершенно непозволительное.
Негибкость эпохи отражалась и на евреях.
Поэтому, понимая какую «угрозу» представлял зрелый Спиноза, легко
предположить, что и двадцатитрехлетний молодой человек был не совсем
традиционный мыслитель. И все же, есть
что-то трагическое в том, что еврейские современники Спинозы не заметили связь
его философии с идеей Луриа о tsimtsum,
самоотдаче и самоопустошении Бога во время процесса Создания, по существу
центральному элементу философии Спинозы.
Если даже самые близкие люди не поняли его, то не надо удивляться
поверхностному отношению остальных к его трудам. «Мы постановляем, что никто не должен
общаться с ним, - говориться в заключительной части херем, - в том числе
письменно, никто не должен оказывать ему какие-либо услуги или помощь, никто не
может оставаться с ним под одной крышей или на расстоянии менее четырех кубит,
никто не должен слушать любой трактатов, сочиненных или написанных им». С этого времени Барух стал Бенедиктом.
Возможно, Спиноза проповедовал религиозную
терпимость просто из соображений самозащиты.
Не секрет, что в наше время подобное говорят об евреях, когда они
становятся защитниками либеральных свобод.
Все это не имеет никакого значения.
Важно то, что Спиноза первым в истории создал плюралистический идеал,
который достаточно быстро овладел воображением политических деятелей и
распространился из Голландии во все стороны, вплоть до Северной Америки. Проводником этого идеала был Джон Лок, который
жил в Голландии сразу после смерти Спинозы, в 1667 году. Сам Лок в это время спасался от религиозных
преследований своей родной Англии.
Аналогично тому, как католическая
авторитарность потерпела поражение, сметенная либерально-демократическим духом
нового времени, тем самым духом, развитию которого так содействовал Спиноза,
подобная судьба ожидала и Протестантизм: кальвинизм и лютеранство. Представление протестантов о человечестве,
как о бесконечно греховном и не достойном всевластного и отстраненного Бога, во
время Просвещения уступит место надежде на то, что люди могут взять на себя
ответственность за свою жизнь, за сохранение человечества и мира. Эта надежда, в свою очередь, была основана на
идее Спинозы об участии людей в божественном процессе. Еще раз подчеркнем, что большую часть 18-го и
19-го столетий Спиноза будет либо почти забыт, либо считаться атеистом или
совершенно абсурдно обвиняться в
пантеизме и в том, что его идея о присутствии Бога во всем делает науку
объективно невозможной. Но в годы
непосредственно после его смерти, во время, когда был зачат современный мир,
влияние Спинозы было всеохватывающим.
Как сказал Лейбниц в 1704 году: «Его идеи постепенно проникли в головы
сильных мира сего, людей, управляющих остальными и от которых зависит все. Проскользнув в почитаемые книги, его идеи
привели в движение всё и всех в направлении универсальной революции, от которой
Европе не уйти». Действительно,
следующее столетие стало временем революций.
Но если Спинозу иногда и упоминают добрым словом за его роль в рождении либеральной
демократии и создание теологии, лишенной предрассудков, то никого не должно
удивить – особенно после прочтения предыдущих глав книги – что ему достается
сполна за все негативные аспекты революционной эпохи. Марксисты, но не Маркс, назовут его отцом их
диалектического материализма. После
того, как якорные цепи, соединяющие спинозовское торжество природы и Бога,
будут безжалостно разорваны и когда переход от теологической к светской
государственности будет повсеместно осуществлен с применением жестокости и
насилия, в европейской христианской крови появится новая отрава. В этой связи еврейство Спинозы –
«еврей-ренегат и дьявол», как осуждающе
заявит Синод реформированной Церкви – будет всегда выпячиваться. Ненависть к отцу модернизма, будет всегда
сопровождаться преуменьшением его достижений, объясняя их, например, актом
реванша за страдания иберийских евреев.
Вольтер, о котором мы будем говорить в
следующей главе, является характерным примером этого расистского подхода. На его примере мы увидим со всей
очевидностью, что освободительные силы Просвещения были обрушены – согласно
античным образцам – на тех самых людей, которые помогли их возникновению. Великий французский философ писал о Спинозе
в 1772 году: «Тогда маленький еврей, с длинным носом и тусклым цветом
лица... подходя маленькими отмеренными
шажками к великому Создателю, сказал очень тихим голосом: «Извини меня, но я думаю,
между нами говоря, что ты не существуешь».
Вольтер и фальшивое обещание эмансипации
Слово “эмансипация” в своем первоначальном
латинском смысле относится к сыну, получившему освобождение от доминирующей
власти отца. Таким освобожденным сыном
наверняка чувствовал себя Генрих Маркс, который в отличие от своего отца-раввина
с особой гордостью ощущал себя человеком эпохи Просвещения. Вместе с философами, ошибочно толковавшими
Спинозу, он полагал, что мистерия существования человека и окружающего мира
может быть объяснена исключительно методами естественных наук. Как следствие, еврейская религия была для него
пустым звуком. Но надо сказать, что
молодому трирскому юристу начала девятнадцатого века действительно очень
повезло родиться “вовремя”. Французская
революция изменила все. Как и всегда в
истории, штурм Бастилии имел многочисленные исторические предпосылки, но, тем
не менее, лето 1789 года стало настоящим прорывом в новое время. После революции интеллектуальный,
политический, социальный и даже религиозный ландшафт неузнаваемо изменился. Принципиальному изменению подверглись взгляды
людей на окружающую их жизнь. В ряду
своих многочисленных свершений революция была обязана найти новое место для
евреев, и она это сделала.
Декларация
Прав Человека – “Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах” – означала, что отныне права человека
признаются врожденной сущностью самого человека и не зависят от правительств и
общественных институтов. Права не даны
кем-то и не могут быть забраны чьим-либо решением. Любые традиции или общественные институты –
как общественно-политического, так и религиозного порядка – не могут
главенствовать над индивидуальной свободой или подавлять ее. Этот принцип абсолютен и не может
избирательно относиться к какому-то определенному человеческому сообществу. Евреи не были исключением, что совершенно
ясно было провозглашено французской Национальной Ассамблеей в специальном
“еврейском” законе от 13 ноября 1789 года.
Впервые после разрушения Иерусалима в 70 году евреи обрели полные
гражданские права в какой-либо стране.
Лучшим доказательством искренности и действенности гуманистического
прорыва, представленного идеалами “свободы, равенства и братства”, было
включение евреев, европейских изгоев, в братское содружество народов. Но в отношении к евреям очень скоро стали
очевидны и темные стороны такого идеализма.
Революционное новое время по
мыслям самых радикальных приверженцев революции предполагало нового человека. Те же, кто предпочитали придерживаться старых
представлений, предпочтений и привязанностей, к примеру, в том, что касалось
отношения к королю, церкви или даже враждебной фракции, могли быть просто
убиты. В 1793 году террор, ставший
государственной политикой Конвента под руководством Максимилиа́на Франсуа́ Мари́ Исидо́р де Робеспье́ра (1758-1794), убедительно показал, какое будущее ожидает
людей, не желающих изменить себя в соответствии с требованиями нового времени.
Чего же ожидало новое время от евреев? В
первую очередь отказа от идеи “национального”, как будто после пятнадцати
столетий насильственного разделения еврейская идентичность могла быть
определена только одной религией (надо заметить, что новая революционная
философия сумела “поставить на место” христианство, отделив его от
национального чувства); как будто иудаизм и еврейская культура ограничены
свечами в Шаббат и обрядом обрезания, кстати, и то и другое обычно совершалось
в узком семейном кругу. Но в новой
Европе отныне считалось неприличным публично признавать традиции и набожность
внутренней сущностью какой-либо общины.
“Еврею, как индивидууму – все, - заявил один депутат Национальной
Ассамблеи, - евреям, как нации – ничего”.
Другой депутат разъяснил смысл такого принципа: “Надо начать с
уничтожения всех внешних признаков, обозначающих их как евреев и этим унижающих
их, так, чтобы и одежда и внешний вид были такими же как у всех граждан”. Было ли в предложении Просвещением
единообразия какое-либо отличие от предложения Торквемады? Евреям-оптимистам казалось, что отличие
существенное. “Давайте вернем им
счастье, - сказал Робеспьер, суммируя свою программу, - для чего возвратим им
чувство человеческого достоинства и понятие гражданства”. При этом полезно напомнить, что полное
название Декларации прав, принятое Национальной Ассамблеей, указывало на ее
ограниченность, так как называлось “Права человека и гражданина”. Робеспьер, известный, как Неподкупный, утверждал идею гражданства
с помощью гильотины, тяжелый нож которой очень скоро опустится и на его голову.
Структура еврейской родовой системы, берущая
начало в библейской идее народа, но принявшая свою реальную форму в результате
тысячелетнего опыта жизни “в изгнании”, была совершенно не понятна
окружающим. Еврейская религия была
неразделима с еврейской “национальностью”, как мясо и кости, как душа и
тело. Даже совершенно светские деятели
Просвещения мыслили в рамках христианства, которое развивалось совершенно
другим путем. Еврейские лидеры, включая
членов Большого Синедриона, созванного Наполеоном Бонапартом (1769-1821), не
смогли или не захотели объяснить эту разницу.
Иудаизм по-прежнему воспринимался окружающим христианским миром как
религия и только. В таком виде, - как
философская категория, - “смазанная” к тому же картезианским дуализмом эпохи,
иудаизм не мог вместить всю многомерную противоречивость еврейской жизни. Такое общее непонимание со временем сыграет
роль медленно тлеющего фитиля для бомбы, которая взорвет идеал эмансипации и
вместе с ним многое другое. Но в ранний
период, когда надежды не только “юношей пытали”, но и многих вполне серьезных
людей, когда сдвинутые тектонические плиты нового общества еще не осели на свои
новые устойчивые места, для евреев действительно открылись новые
возможности. И евреи не замедлили
воспользоваться этим. Не будет
преувеличением сказать, что евреи получили больше других от революции, в то
время как католическая Церковь стала ее главной жертвой.
Когда в 1799 году новый диктатор [Наполеон] начал
восстанавливать порядок, казалось, что все обещания, данные евреям, будут
исполнены. Хотя Наполеон I был безжалостен в борьбе за свою абсолютную
власть, но вместе с тем он решительно поддерживал принцип равенства перед
законом. Гражданский кодекс 1804 года
уничтожил социальные, религиозные и расовые барьеры. Победоносные армии Наполеона ломали стены
гетто по всей Европе, освобождая евреев.
Даже Рим не стал исключением.
Освобождение евреев римского гетто, находившегося
буквально под окнами Ватикана, было наглядной демонстрацией Святому Престолу,
что новая власть принесла в Европу новый порядок. Первым делом Наполеон отменил ношение евреями
специальных знаков (прообраза желтой звезды – sciamanno) и одежды, которые были установлены Четвертым Латеранским
Собором для того, чтобы подчеркнуть и драматизировать власть Церкви. Униженный папа Пий VII (1800-1823) отправился
в Париж на коронацию нового императора, но Наполеон прилюдно оскорбил папу, одев корону на голову
самостоятельно. Папа через некоторое
время предал Наполеона анафеме, но анафема беспокоила императора-полководца
куда меньше, чем русская зима.
Итак,
Наполеон был в Риме – трехцветный флаг развивался над замком святого Ангела – и
его инженеры были посланы в Трастевере ломать стены и ворота гетто. После 250 лет его существования ситуация
внутри стен была неописуемо хуже, чем папа Павел IV, отец-основатель гетто, мог
себе представить. Напомним, что основной
целью папы было создание тяжелых условий жизни, ограничение передвижения и
общения для того, чтобы подтолкнуть евреев к массовой конверсии. Гетто создавалось как временное решение. Но его незапланированное длительное
существование привело, по словам Германа Фогельштейна, к “абсолютному унижению евреев Рима”. Евреи гетто были без всякого сомнения самыми
бесправными людьми Европы. “Жизнь в
гетто, - пишет Кеннес Стоу, - должна была привести к дегенерации на всех
уровнях, особенно к культурной и социальной дегенерации”. Даже религиозный гений, вначале
трансформировавший ссылку в новый образ Бога, не смог пережить “безнадежный
застой жизни… Замкнутое пространство гетто физически убивало все живое в
первоначально духовной общине”.
Неграмотность, потеря итальянского языка, хронические наследственные
болезни, ужасающая бедность, неописуемая теснота и регулярные паводки
неконтролируемого грязного Тибра изменили евреев Рима физически и духовно. Для тех, кто ненавидел евреев, такое состояние служило подтверждением
стереотипов об их неполноценности. В то
же время, для людей Просвещения такое состояние народа лишний раз говорило об
иррациональной жестокости старого порядка.
Освобождение евреев стало даже для светских людей, неприязненно
относящихся к иудаизму, драматическим символом конца античного режима. К сожалению, еврейский анклав на Тибре еще
неоднократно будет использован в качестве доказательства абсолютного
политического и военного контроля.
Ответ евреев Европы на вызов нового времени был
разнообразным. Перевод Мозесом
Мендельсоном (1729-1786) еврейского
Священного Писания и раввинских текстов на немецкий язык стал предвестником
еврейской культурной ассимиляции, во всяком случае, показал наличие желания со
стороны евреев восстановить дружественные культурные отношения. Евреи Просвещения, такие как Мендельсон, не
видели противоречия между гражданским равенством, участием в культурной жизни и сохранением
религиозной жизни. Некоторые, такие как
Бенджамин Дизраэли (1808-1881), оставят религию предков и примут крещение, хотя
не будут придавать этому особого
значения. В свою очередь, другие,
например, великий поэт Генрих Гейне (1797-1856), формально перейдут в
христианство больше из эстетических соображений, чем религиозных или
политических. Гейне сказал, что
“крещение – это входной билет в общество европейской культуры”. В ранние дни эмансипации, когда тиски религии
разжались, прозелитское давление на евреев ослабло, и сравнительно немногие
были, по словам Гейне, “окраплены”.
Например, между 1812 и 1846 годами меньше чем 4 тысячи их 123 тысяч
евреев Пруссии перешли в христианство. В
основном это были жители Берлина, дома Мендельсона, где в христианство перешла
большая часть общины. Внук Мендельсона, будущий великий композитор
Феликс Мендельсон, тоже был “окраплен”.
Но некоторые евреи, такие как отец Карла Маркса, проявили особый энтузиазм в восприятии идей и философии Просвещения, полностью отказавшись от религиозной практики и коммунальной жизни общины, заменив Яхве богом деизма (Деизм — религиозно-философское воззрение, зародившееся в эпоху Просвещения. Согласно деизму, Бог, однажды сотворив мир, не принимает больше в его судьбе какого-либо участия и не вмешивается в течение событий. – Примечание переводчика). После того, как Наполеон в 1803 году присоединил Трир к созданной им Конфедерации рейнских земель, старший Маркс решил стать первым в своей семье “полным” гражданином города. “Человек разума” решил стать юристом, а не раввином. (Карл Маркс, подобно одному из политиканов нашего времени, со всем основанием в ответ на вопрос о национальности мог назвать себя “сыном юриста”. – Примечание переводчика). Я должен отметить, что не очень понимаю, как правильно называть старшего Маркса, поскольку с его именем связана некоторая путаница. Исайя Берлин утверждает, что Генрих Маркс по рождению носил имя Гершель Леви. Персональная “эмансипация” отца Маркса от власти его отца, раввина Маркса Леви, началась после того, как он отбросил еврейское “Леви” в пользу более нейтрального “Маркс”. Что касается “Гершель”, то очень скоро и это имя окажется препятствием для карьеры, как и “Леви” до этого в новой Европе.
Но Наполеон, тем не менее,
оставался главным защитником евреев на континенте. Наполеоновские армии, разрушавшие стены
гетто, в глазах евреев приносили им свободу.
Такое представление тщательно поддерживалось самим Наполеоном во время
своего похода против России. Он надеялся
во время компании заручиться твердой поддержкой многочисленных евреев Польши и
России и надо сказать, что в основном такая политика работала успешно (по
этому поводу существует два диаметрально противоположных мнения, каждое со
своей аргументацией. – Примечания переводчика). Двуличие Наполеона заключалось в том, что на
территориях им уже контролируемых, он способствовал ограничению прав евреев, но
для евреев еще не подчиненных стран он обещал буквально “золотые горы”. Такая политика очень скоро провалилась, как,
впрочем, закатилась звезда и самого Наполеона.
Период реакции после Ватерлоо
был плохим временем для евреев. Получив
совершенно очевидные преимущества после революции 1789 года, они стали “козлами
отпущения” на следующей стадии развития европейского общества и расплата не
заставила себя ждать. Это было началом
(мы позже неоднократно будем говорить об этом) развития паранойяльного
популярного мнения об органичной связи евреев и революции. Борьба против революции и борьба с ее
последствиями была тесно увязана с борьбой против евреев. Эмансипация потерпела большое поражение уже в
1815 году, когда к власти в Европе пришли старые силы, так называемый Святой
Союз. Во Франции и Нидерландах некоторые
права евреев урежут, но в основном они уцелеют.
В Германии, Австрии и Италии эмансипация евреев потерпит полное
поражение. В Риме, папа Пий VII будет
утвержден Венским конгрессом в качестве временного правителя Италии. Этот конгресс восстановит европейские
монархии и произведет некоторые согласованные изменения в национальных
границах. Пий VII отпразднует победу над
своим заклятым врагом – Наполеон умудрился оказаться его пленником –
возрождением Папских штатов и немедленным восстановлением гетто.
Вскоре все повторится опять. Когда антипапские революционеры 1848 года
установили в Риме республику, папа был вынужден бежать. Этот папа, Пий IX (1846-1878), в начале
своего правления собирался “отменить” гетто, но после разгрома революции все
его прогрессивные начинания, особенно в отношении евреев, были забыты. Как обычно, Ватикан видел в евреях главных
виновников 1848 года. Фогельштейн пишет:
“Кардинал Савелли объявил депутатам еврейской общины, что евреи были
ответственны за длительное существование революционного правительства”.
Рейнские земли были отняты у Франции и переданы Пруссии. Это было первой попыткой создать единое
германское государство. Почти сразу, в
1816 году, Пруссия аннулировала свод законов Наполеона и начала вводить
антиеврейские ограничения. Гершеля
Маркса поставили в известность, что ему не разрешено заниматься выбранной
профессией – юриспруденцией, потому что вне зависимости от того деист он или
нет, Маркс или нет, но он все равно еврей.
В 1817 году, за год с небольшим до рождения сына, несмотря на семейную
историю и брата раввина (Самуэль был главным раввином Трира), он официально
отказался от иудаизма и принял крещение.
Трир тогда, как и сейчас, был в основном католическим городом, но новые
прусские “хозяева” к востоку от Рейна были лютеране. Лютеранство было государственной
религией. В любом случае, для человека
Просвещения католичество было анахронизмом.
Поэтому когда Маркс не-Леви изменил свое имя с Гершель на Генрих, то
сделано это было в маленькой лютеранской церкви во время обряда крещения. Позже, когда прусское правительство для
увеличения престижа в важном католическом городе преобразует базилику
Константина в лютеранскую церковь Нашего Спасителя, вся численность ее паствы
не будет превышать триста человек. В
1998 году, когда я молился в этой церкви,
небольшое количество прихожан было совершенно несоразмерно с
громадностью бывшего имперского зала.
Казалось, что дух Константина все еще присутствует в этом месте, хотя бы
в виде огромного золотого креста, подвешенного над алтарем, где когда-то стоял
его трон.
Таким образом, Карл Маркс, сын
протестантского юриста, был рожден матерью, которая в это время формально была
еврейкой. Согласно еврейской традиции,
Гитлер был технически прав, когда через столетие говорил: “этот еврей
Маркс”. Конечно, сам Маркс никогда не
считал себя евреем, несмотря на существование такой пикантной генеалогии. Карла Маркса крестили в шестилетнем возрасте, когда это стало
совершенно необходимым для поступления в государственную школу. Давление прошлого, “как кошмара” на плечи
молодого Маркса было для него делом далекого
прошлого, несмотря на всех этих несгибаемых раввинов в поколениях до него и
даже одного, живущего рядом. Его отец
был очень “робким и боязливым юристом, - как сказал Исайя Берлин, - чья жизнь
состояла из бесконечных социальных и персональных компромиссов”. Не нужно быть большим специалистом в
психоанализе, чтобы заметить, что взгляд Маркса на противоречивый характер
человеческого прогресса – например, неизбежность классовой борьбы – восходит к
противоречивости его собственного состояния.
Он был рожден в начале периода массивных социальных изменений и стал
голосом тех, кто был отброшен центробежными силами истории на обочину
общества. В 19 столетии население Европы
более чем удвоилось. Сам по себе этот
факт говорит о возросшем недостатке материальных и земельных ресурсов, не
говоря уже о резком уменьшении самой возможности достойного существования для
огромного большинства. Ясно, что,
оказавшись под прессом экономического развития во время индустриализации и
стресса культурных изменений массовой урбанизации, нижние слои общества
чувствовали себя выброшенными за борт.
Ясно, что их отношение к человеку, который написал в знаменитом
последнем абзаце “Коммунистического манифеста”: “Пусть господствующие
классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней
терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир. Пролетарии всех стран – объединяйтесь!”
должно было походить на отношение к мессии.
Во время революции 1789 года во Франции жило
около 25 миллионов человек. Первое
сословие, состоящее из 100 тысяч духовных лиц, владело 10 процентами земли;
второе сословие, включающее примерно 400 тысяч аристократов, владело 25
процентами земельных владений.
Колоссальное неравенство во владении ресурсами, очевидное из приведенных
данных, сопровождавшееся таким же неравенством во всех аспектах жизни, тем не
менее, согласно священной доктрине, признавалось нормальным и данным
Богом. Сам Бог, казалось, определял
социальную структуру общества. Любой
вызов такому порядку со стороны Церкви или со стороны государства
рассматривался как кощунство. Совершенно
очевидно, что если кто-либо собирался предъявить серьезные обвинения
католической Церкви, то целью критики
должна была стать не столько собственность и привилегии, как сама
теология, которая поддерживала и то и другое.
-
"Милостивый Боже! - сказал я ему, - возможно ли, чтобы справедливый и мудрый
человек пребывал в таком состоянии? Я только что
видел мудреца, с которым обошлись самым мерзостным образом, однако между его казнью и вашей нет никакого сравнения. Дрянные жрецы и
не менее дрянные судьи его отравили; неужели и вас убили столь жестоким образом
жрецы и судьи?
Он весьма приветливо ответил мне:
"Да".
- Но кем же были эти чудовища?
- Лицемерами.
- Нет, речь не шла в моем случае об этих планетах. Мои соотечественники вообще не знали, что это такое - планета: все они были круглыми невеждами. Их суеверия сильно отличались от суеверий
греков.
- Значит, вы наставляли их в
новой религии?
- Совсем нет; я им просто
говорил: "Возлюбите от полноты вашего сердца Бога и вашего ближнего, как самого себя, ибо именно это значит быть человеком". Судите сами: разве такое предписание не старо, как мир? И смотрите, принес ли я
им новый культ. Я без устали им твердил, что явился не затем, чтобы упразднить закон, но дабы его исполнить; я соблюдал все их обряды - был обрезан, как они все, крещен, как самые ревностные из них, платил, как они, корбан;
как и они, я праздновал пасху, вкушая стоя ягненка, вываренного в латуке. Я и мои друзья ходили молиться в храм; друзья мои посещали этот храм и после моей смерти; одним словом, я исполнял все их законы без исключения.
- Как, эти несчастные не могли
вам даже вменить в вину Отступничество от их законов?
- Разумеется, нет.
- Но по какой же причине довели они вас до состояния, в котором я вас застаю?
- Что могу я вам на это сказать? Они были преисполнены гордыни и корысти. Они видели, что я их
узнал, и знали, что я раскрывал на них глаза гражданам; они
были сильнее меня, и они лишили меня жизни: люди, подобные им, всегда поступают таким
образом, если могут, с любым человеком, оценившим их справедливой меркой.
- Но
не сказали ли вы и не сделали ли чего-то такого, что могло бы хотя бы служить
им предлогом?
- Все может служить предлогом злодеям.
- Не
обронили ли вы однажды, что явились принести не мир, но меч?
- Это
ошибка переписчика; я, наоборот, сказал,
что пришел принести не меч, но мир. Я никогда ничего не писал; могло быть внесено изменение в мои слова,
произнесенные без всякого злого умысла.
- Таким образом, ваши речи,
будучи либо плохо составленными, либо дурно истолкованными, никак не способствовали образованию этих груд ужасных останков, кои я зрел на своем пути, направляясь к вам для совета?
- Я с ужасом взирал на тех, кто
оказался виновен во всех этих убиениях.
- А эти памятники могущества и богатства, гордыни и жадности, эти сокровища и украшения, эти знаки величия, виденные мной и моем пути поисков мудрости, - от вас
ли они исходят?
- Это немыслимо; я и мои приверженцы жили в нищете и ничтожестве; величие мое заключалось только в моей добродетели.
Я был
близок к тому, чтобы умолять его соизволить сказать мне правду - кто он таков? Но мой проводник предупредил меня, чтобы я этого не
делал. Он сказал мне, что я не создан для постижения великих сих таинств. Я лишь попросил моего собеседника научить
меня, в чем заключается суть истинной религии.
- Разве
я вам этого не сказал? Любите Бога и своего ближнего, как самого себя.
- Как,
разве мыслимо, любя Бога, вкушать скоромное в пятницу?
- Я всегда ел то, что мне давали, ведь я был слишком беден, чтобы давать кому-то обед.
- Но, любя Бога и будучи справедливым, нельзя разве быть
настолько благоразумным, чтобы не доверять все свои житейские похождения первому встречному?
- Я поступал всегда именно так.
- Могу ли я,
творя добро, избавиться от паломничества к святому Жаку Компостельскому?
- Я никогда не бывал в этих
краях.
- Должен ли я заточить себя в уединенное убежище вместе с
компанией дураков?
- Что
до меня, я всегда совершал небольшие путешествия меж городами.
-
Должен ли я встать на сторону греческой или латинской церкви?
- Я не делал никакой разницы между иудеем и
самаритянином, когда жил в свете.
- Отлично, если все это так, я избираю вас своим единственным наставником.
Тогда он сделал мне знак кивком, исполнившим меня утешением.
Видение исчезло, но при мне осталась чистая совесть”.
В античные времена это заставляло евреев отказываться сидеть за одним столом во время праздников, посвященных римским богам. В христианские – аналогичным было непризнание божественности Иисуса. Но язычество никогда не определяло себя в противопоставлении иудаизму, в отличие, начиная со второго поколения, от христианства. В этом заключается решающая разница, что я пытаюсь показать на протяжении всей этой книги. Если же посмотреть с нееврейской стороны, то не может быть сомнения, что традиционная демонизация евреев христианами, начиная с канонов Нового Завета, имела проникающее и всеохватывающее влияние на жизнь общества, даже если антихристианин Вольтер имел основания