***
Обетованная земля
была сухой и каменистой.
Лежала вековая
пыль в мозолистых узлах корней.
Но жарким
шелестом травы она встречала не туристов,
А солнцем
выжженных бродяг, давно готовых к встрече с ней.
Изведавшие жгучий
зной лишь ими виденных просторов,
Одна молитва на
губах, одна мечта, один порыв -
Они врывались в
города и разворачивали Тору,
И громко славили
Творца в тени обугленных олив.
Они врастали в
чёрствый грунт, которым бредили пророки,
Они вживляли
нежность роз в угрюмые уступы скал.
Обетованный Б-м
край ни добрым не был, ни жестоким,-
Он был таким,
каким он был, он стал таким, каким он стал.
Горячий ветер
позади песками заносил могилы,
Ни Б-жий глас, ни
детский плач ничем не тронут мертвецов.
Но вечен на моих
губах неистребимый привкус пыли
И боль разлуки с
той землёй, где скорбный прах моих отцов...
1990
г.
***
-И ты уезжаешь?
-Вот, уезжаю…
Скарб за бесценок продал соседям.
Страшно конечно. Страна - чужая…
Я бы не рыпался. Это - дети.
Тут неустойчиво. Невесомо.
Цены. Безвыходность. “Память”- близко.
Как отпечатано в хромосомах:
Евреи не нация -
группа риска.
Ветер - отчаяньем вдоль перрона.
Мокнут нахохленные баулы.
“Не уезжайте! Ведь вас не тронут…” -
Это растает в невнятном гуле.
Над городом сумерки. Бой курантов.
Свобода рынка - жестокий деспот.
Страна экспортирует эмигрантов.
Ей больше нечего дать на экспорт.
1991 г.
***
Ребе, растолкуй мне смысл погрома!
Почему еврей не человек?
Почему мы не имеем дома
И скитаемся из века в век?
Для чего нам избранность и святость?
Нужно ль эту чашу пить до дна?
Святость, ребе, на земле не в радость, -
Боль и кровь детей её цена.
Если, как проклятие иное,
Святость переносится на род,
Мы безгрешней патриарха Ноя -
Святы мы на много лет вперёд.
Переезды, страх почти пещерный...
Как любить, не забывая зла?
Ну, а вновь история, как жернов,
Перемелет души и тела?
И глаза любимых мгла накроет,
Горло сдавит смертная узда...
Чем поможет, ребе, Маген-Довид -
Скорбная еврейская звезда?
1989
г.
***
Состав колёсами до боли
Сжимает
рельсину-змею.
Народ мой
горестный, доколе
Искать любви в
чужом краю?
Каким страданьем,
счастьем, риском
Нас обделила,
хлеб деля,
Так и не ставшая
нам близкой
Когда-то отчая
земля?
И есть ли где
страна покоя,
Где счастлив
будет эмигрант
С его протянутой
рукою
И горькой верой в
свой талант?
Поспешно завершенье драмы:
Объятья и
последний шаг.
Так со скитанья
Авраама -
И было так, и
будет так.
На дряблом веке у
Рахили
Подслеповатая
слеза.
Сердцебиением по
пыли
Глухая песня колеса.
1989
г.
***
Он услышит тебя у далекой восточной стены,
Когда в небе просыплется первое звездное просо.
Ты заучишь на память весь перечень просьб и вопросов,
И внезапно поймешь, что вопросы тебе не нужны.
Что томленья, тревоги и жалкие крохи побед,
Наша радость и боль - те, с которыми плачут и дышат,
Никогда не решались могучим дыханием свыше,
Где ни нас, ни пространства, ни нашего времени нет.
Прикоснувшись лицом и руками к прохладным камням,
Прошептав благодарность за мудрость его и за силу,
Прикоснувшись к бессмертию, ты не осудишь меня.
Я его ни о чем, о своем, о земном, не просила!
1990
г.
***
Живучее племя!
Как воздух везде проникая,
Повсюду пускает
побеги и тянется ввысь.
Смеётся и плачет,
танцует и пьёт под “Лехаим!” -
Старинная формула мужества: “Выпьем за жизнь! “
Не всё так легко,
и недаром тревожно вздыхая
Еврейские мамы
твердят своим детям: “Учись!
Сок древа
познания горек, и всё же - лехаим!
Нам нужно уметь
очень цепко держаться за жизнь!
Земля никогда нам
не станет утраченным раем,
Придется идти
сквозь тоску, геноцид и фашизм... “
Лехаим! Над лагерной чашкой Хаимы и Хаи.
Веселая
скрипочка, что ты им пела за жизнь?
Веселая
скрипочка, звуки беспечно порхают,
Наивная вера, по
детски смешной оптимизм...
И все же повсюду:
на праздниках, свадьбах: “Лехаим! “
Лехаим, хаверем,
да как же не выпить за жизнь!
1989 г
