Azov1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Май  2007 года

 

Марк Азов


Ицик и «госпожа Удача»

(из биографической повести

«Ицик Шрайбер в стране большевиков»)

 

Должно быть, Бог создал евреев для иллюстрации  гегелевского «единства противоположностей». С одной стороны,  самый жестоковыйный в своей вере народ: для других - десять заповедей священны, а для евреев все шестьсот тринадцать. Когда водой их крестили, предпочитали в этой воде тонуть, огнем – сгорали.  Когда  шесть миллионов единоверцев сожгли в печах вместе с праведниками и невинными младенцами -  даже это не поколебало веры, что «ни один волос не упадет без воли Господа».

А, с другой стороны, кто же не знает, что еврей рождается фрондером и скептиком: он все должен пощупать понюхать и покачать головой, сказать на черное - белое,  на белое – «а почему вы так думаете?»  Один еврей по фамилии Эйнштейн  доказал математически,  что все в мире относительно и никому верить нельзя, даже ему самому. Да и, вообще, не случайно существует мнение, что два еврея – это три мнения.

 Хорошо, что Ицик не встречался с Сократом… А то представляю этот разговор.

Сократ: «Я знаю, что ничего не знаю».

Ицик: Не думаю, что  это знаешь.

Сократ. Весь мир думает, один ты не думаешь?

Ицик:  А что тут думать?  Если человек вообще ничего не знает, то  откуда он знает, что ничего не знает?

Я думаю, бедняга Сократ тут бы выпил чашу с ядом,  еще до того, как его приговорили.   Спорить с Ициком. даже я не берусь.

Любая наука строится на постулатах. Что-нибудь принимается на веру. Например: «кратчайшее расстояние между двумя точками – прямая», -  заявил Эвклид и давай на этом  строить геометрию.

Ицик, который по математике имел твердый кол и  довел  нескольких учителей до умопомрачения, на этом не остановился. Будучи уже взрослым и дипломированным гуманитарием, он повадился путешествовать по малым рекам с большими математиками.

Как-то, сидя в лодке, с одним всемирно известным членом-корреспондентом, он нахально заявил:

- Вся ваша математика лженаука, как у средневековых схоластов. Развивается из самой себя. Вроде шахматной игры.  Договорились: сколько клеток на доске, как ходят фигуры, - и получили бесчисленное количество комбинаций. Как-нибудь, на досуге я  вам создам таким способом  другую математику.

Член-корреспондент не выпал из лодки и даже спорить не стал.

- У вас математический ум, - сказал он Ицику, - а вы черт знает, чем занимаетесь.

Бедный Зиновий Аронович Фельдман, его учитель математики! Знал бы он, кто перед ним у классной  доски путается  в «пифагоровых штанах»! Если бы не таблица умножения, которую он так и не одолел, может быть, Нобелевская премия нашла бы моего героя…

Но вряд ли. Ученый должен хоть что-то знать наверняка, чему-то и кому-то верить. А Ицик Шрайбер знать ничего не хотел и ни во что не верил… Кроме «черной кошки», «тринадцатого числа», «спотыкания правой ноги», «встречи с попом или машиной скорой помощи», «рукопожатия через порог», «возвращения с дороги», «счастливого билетика»  и еще бесчисленного множества дурных и хороших примет.

Назвать его атеистом не берусь. Он видел, что какая-то драматургия во всем, что происходит в мире, есть, - значит, возможен и драматург. Но спектакль уже идет, и драматургу ничего не остается, как сидеть в зале, рвать на себе бороду и материть в душе режиссера, который все перекрутил так, что черт ногу сломит…

Впрочем,  Ицик ничего не знал наверняка. Даже если этот увлекательный мир создал сам Господь, то правит все равно Госпожа. Имеется в виду госпожа Удача. Во всяком случае, Он ему ни разу не показывался, а Она тут как тут, иначе Ицика давно бы на свете не было. Я о войне не говорю. С войны не один только Ицик вернулся, а вот расстрелять его могли минимум дважды. А уж упечь на какой-нибудь лесоповал сам Господь велел. Да  Госпожа не позволила.

В сорок  пятом пехотная дивизия, в которой он служил, как дошла пешком до Берлина, так и пошла обратно в пешем строю через пол Германии  и Польшу  до бывшего военного городка в Белоруссии. Здесь их поселили в палатках и приказали отстраивать городок своими силами, то есть из обломков кирпичей складывать себе казармы.

Но Ицик со своим взводом поселился в деревне,  где  девки только того и ждали, а бабы дружно гнали свекольный самогон. Войне капут – гуляй солдат. Но, надо же, чтобы, гуляя в приподнято самогонном настроении,  Ицик  напоролся на командира полка со свитой из штабных офицеров.

- Па-ачему? - набросился на него полковник.- П-ачему, ваши люди, лейтенант, живут в деревне и не строят  казарму, как  положено.

- А потому что война кончилась, товарищ полковник, и  нам казарма не понадобится.

- Ах, вот как? Домой потянуло? Так зарубите, товарищ Шрайбер, на своем длинном носу, что  для вас ничего не кончилось, вы еще  служить и служить будете, как медный котелок!

Если бы Ицик  не имел дурной привычки вступать в пререкания с начальством, может, оно бы и ограничилось столь оригинальным высказыванием.

Но я уже говорил: самому Сократу не стоило состязаться с Ициком в  риторике, особенно  когда он отвоевался и напился на радостях.

В изысканных выражениях он сообщил собравшимся штабным, от майора и выше, все, что о них думал: и как они прятались за спины солдат, когда шло смертоубийство, и как сейчас прячутся от демобилизации. Потому… кто они были «на гражданке»? И где еще наедят такие рожи? Дома, в деревне, где очистки от картошки едят?!.. И так, распаляясь в ораторском раже, Ицик довитийствовался до того, что Красная армия – тюрьма народов, они в ней тюремщики, и он их сейчас перестреляет….

Естественно, его тут же подхватили под белы руки, и он проснулся в хате, где  следователь СМЕРШа – была такая милая организация «Смерть шпионам», армейское НКВД - временно квартировал.

Все было очень мило, по-домашнему.  Следователь вообще еще спал в соседней комнате, а хозяйка дома отпоила Ицика огуречным рассолом, налила чаю из самовара, и, пока делать нечего, взялась ему нагадать на картах, что его ждет.

Ицик и без карт догадывался: казенный дом и дальняя дорога… Хотя, скорей всего, близкая: до ближайшей стенки.

Карты показали, примерно, то же. Но та, которая легла последней, была неожиданной и красноречивой:

                                 « И успокоишься разговором»! 

Предупреждаю читателя: я в гадания не верю. Но всю свою оставшуюся жизнь Ицик только этим и успокаивался. Что я еще могу сказать?

Следователь, проснувшись, сам допрашивать Ицика не стал, решил отконвоировать арестованного  к своему дивизионному начальству.

Конвоировал весьма своеобразно: сам ехал на лошади, а Ицик шел пешком. Дорога была безлюдная, лесная, с двух сторон подступал густой кустарник.

- А что как я убегу? – поинтересовался Ицик. Убежать он мог запросто. Нырнет в кусты, а этот дурак с кобылой, даже кобуру не успеет расстегнуть…

- А куда ты денешься?..

Действительно: «т Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей»  каждый человечек, как вошь на лысине. «Союз нерушимый республик свободных!»

Дивизионная «Смерть Шпионам» располагалась в развалинах, оставшихся от военного городка. Каркас здания сохранился, а внутренние перегородки далеко не все. Ицик, идя по коридору, видел, что делается в кабинете начальника СМЕРШ: полковник, веселый чернявый грузин, входил в образ злого следователя. Двумя руками взъерошил свою шевелюру, расстегнул ворот кителя, рванул нижнюю рубашку и обнажил грудь, поросшую кустами волос. Как только Ицик вошел, он поднял с пола табуретку, занес над его головой и заорал:

- Убыть тэбя мало!

Но Ицик уже знал, что это театр, и не очень испугался. Тогда и полковник настроился на философский лад, аккуратно поставил табуретку на место, подвел Ицика к окну и, поглядев на него печальными бараньими глазами, спросил:

- Выдышь  во дворэ яму?

Ицик видел какую-то ямку.

- Там твои кости сгниют, - пообещал полковник.

У Ицика не было оснований не верить полковнику. Он сам был твердо убежден, что на этот раз его дело швах. Но   война,  молодость и всеобщее состояние советского человека, который заведомо знал, что жизнь – копейка,   делали его легкомысленно спокойным.

Было еще одно обстоятельство, которое полковник не принял во внимание. Но именно это обстоятельство ставило палача и жертву почти что в  равное положение. В кармане у Ицика лежал пистолет…

Абсурд!- воскликнет читатель.- Такого не может быть, потому что не может быть никогда!

Что абсурд, то верно. Но абсурд в советской системе не только мог быть, а и самой системы не было бы, не будь в ней абсурда!..

Все знали, что  стражам закона в этой стране закон не писан, хотя «золотыми буквами мы пишем всенародный Сталинский Закон». А вот в армии был Устав, который неукоснительно соблюдался. Арестовать офицера можно было только с санкции прокурора дивизии, который эту санкцию, не глядя, подмахнет. Но прокурор загулял  где-то в Минске, в командировке. Поэтому с Ицика   даже не сняли погоны,  только отобрали пистолет, которым он размахивал, но карманы не обшарили. А в кармане у лейтенанта Шрайбера  грелся трофейный немецкий  хороший плоский пистолет с десятью  тупенькими, но сердитыми пульками в обойме.

«Когда  окончательно станет ясно, что дело пахнет керосином, - думал мой девятнадцатилетний дурачок, - еще посмотрим,  кто кого раньше расстреляет».

Пока же полковник полагал, что ведет допрос, а лейтенант – что у них дуэль.

Впрочем, полковник был не так прост, как показалось Ицику. Он вынул из ящика стола несколько фотографий.

- Смотры!

Тогда Ицик впервые увидел документальные свидетельства Холокоста. На фотографиях были евреи: живые в полосатых робах и с шестиконечными звездами на рукавах, и мертвые, голые, сваленные в ров.

- Видышь, что бы с вами со всеми немцы сдэлали?!

 - С кем, «с вами». Кого вы имеете в виду?

- Прыкидываешься, что не понял. Кого мы спасли от унычтожения?

- Кто это «мы»?

- Опять прыкидываешься?!

Он сгреб волосатой клешней  на груди Ицика гимнастерку  с колодочкой ордена «Красной звезды и нашивками за ранения.

- Это чья кровь?!

- Моя.

Полковник понял, что переиграл, и  сменил  амплуа. Заговорил, как «благородный отец»:

- Тэбя наша совэтская армия, как родного сына приняла, одела, обула,  даже наградила. А ты говорышь «турма народов».

Но, если раньше Ицик думал, что просто сболтнул   насчет «народов»:  народ, воевавший, был один, всех, включая узбеков, в конце войны называли «славянами», - то теперь уже не сомневался: «наши и ваши» - никак не один народ.

А полковник  застегнул китель, пригладил волосы.

- Хватыт валять комэдию. Прызнаваться будэм?   

Полковник ожидал одно из двух: Ицик либо признается, либо будет запираться. Оказалось, ни то, ни то. У Ицика  был свой способ ускользать от правосудия.

 - Не помню, - сказал Ицик, - много выпил.

 - Ну так мы тэбэ напомным.

И он выложил на стол бумагу, в которой подробно, казенным языком, были описаны вчерашние подвиги лейтенанта Шрайбера, которые привели его сюда.

- Подпиши прызнаниэ и ыды спать.

- Как я подпишу, когда не помню?

- Сорок чэловэк тэбэ видели - слышали.

- Пусть они и подписывают.

- Оны всэ подписали. Командыр полка, зам. по политчасти, сэкрэтар партийной организации.

- А я не помню.

- Значыт, нэ вэришь? Командованию нэ вэришь, партии, которая тебя воспитала нэ вэришь? Так, кто жэ ты послэ этого, эсли не сволочь антисовэтская, скажи пожалуйста?

- Да нет, я им верю, все уважаемые люди.

- Так подпиши.

- Но я не помню, товарищ полковник, я, когда  выпью, никогда ничего не помню, а врать  меня партия  не учила.

- А  вот тут написано: «Красная армия - турма народов»? Это ты тожэ отрицаешь?

- Ну, если зам. по политчасти и секретарь парторганизации так написали – им виднее.

- Так подпиши!

- Как я могу такое подписать, товарищ полковник?! Даже после секретаря партийной организации…

Полковник пришел в восторг.

- Ти когда-ныбудь видэл такой цырк? – обратился он к капитану, который, сидя в уголке, записывал показания. - Гэниально вывэртывается!  Учысь – прыгодытся…

И вернулся к Ицику:

- Тэбя сразу видно – ынтэллигэнт. Был бы простой чэловэк, тот бы не стал отпираться, чыстосэрдэчно бы сказал: «Виноват, товарищ полковник,  пыяный был, наговорыл лышнего,  простите, пожалуйста, большэ не буду».

- Тут бы вы его и расстреляли.

Полковник не стал спорить.

- Значит ты ничего нэ помнышь, - сказал он. – Но обясны мнэ, пожалуйста, кто такой испанский гауляйтер?

- Какой гауляйтер?

- Испанский. Вот написано: «кричал про испанского гауляйтера». Сдэдоватэльно  твоя связь с испанским фашызмом сомнению нэ подлежыт.

Пока он говорил, Ицик вспомнил: среди обруганных им начальников был ПНШ-1, первый помощник начальника штаба. Бабник и франт на тонких ножках, в галифе, которые пузырились под самой попой. Ицик окрестил его, про себя, испанским грантом. Но что у трезвого на уме, то у пьяного… сами понимаете. Во время своей обличительной речи Ицик и его не забыл: «И ты тут, испанский грант?!»  А в протоколе «грант» превратился в «гауляйтера».

Это был, что называется  «моменто морэ». Ицика так и подмывало сказать полковнику, что его просто не поняли,  он говорил «грант», а не гауляйтер. Но в этом случае рушилась вся система  защиты. И он до сих пор удивляется, как у него хватило выдержки не расколоться.

- Не помню, -  повторил он свою формулу.

- Значит, подпиши, что ты испанский шпыон.

- Ничего не помню и ничего не подпишу!

И тогда полковник решил вернуться к своему первому вескому аргументу: схватил табуретку и вдвинул ее Ицику под ребра. После чего Ицик  не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, не то, что признаваться.

- Пусть подумаэт, - распорядился полковник.

Ицика отвели в какой-то полупрозрачный отсек  краснокирпичных развалин и приставили часового. Погон с него по-прежнему не сняли: видимо, прокурор основательно загулял в Минске, - пистолет  в кармане ждал своей очереди. И полковник как будто забыл об ынтэлигэнте. Ицик оклемался и обнаглел.

- Ну я пошел, - сказал он часовому.

- Ку-уда?

- На базар. Надо подкрепиться.

- Не имеете права.

- Это ты не имеешь права задерживать вышестоящего по званию.

- Так, товарищ лейтенант, мне же приказано вас охранять.

- Ну и охраняй.

И под охраной солдата с винтовкой сходил на импровизированный базарчик, купил у бабушек бутылку мутного самогона, заткнутую капустной кочерыжкой и  желтые огурцы, примерно такого же калибра, как снаряд для пушки-сорокапятки. Этим товаром он нагрузил часового, так что винтовку тому пришлось нести за спиной на ремне, а в обеих руках он нес  помидоры.

- Вот теперь я сбегу, - сказал Ицик., - а ты стреляй при попытке к бегству.

- Не надо, товарищ лейтенант, - взмолился солдат, у меня же руки заняты, сами приказали нести.

- Зато выпьем.

И выпили, и солдат разговорился:

- Из-за вас, товарищ лейтенант, не только у меня неприятности. Потому что ваши славяне ходят вокруг штаба с автоматами и требуют взад командира.

С Ициком у начальства явно не ладилось. Война только кончилась. Инструкций, как и в каких масштабах  сажать победителей, должно быть, еще не поступило. По настоящему разгулялись, лишь к 49-му году. На допрос его больше не вызывали.  Держать в кутузке – опять же, нет санкции прокурора. На гауптвахте - Устав не позволял: офицеру положен домашний арест. Но не отправлять же Ицика домой. В конце концов, он оказался в караульном помещении. Вроде и под охраной, и нет… Там были длинные нары, на которых спала отдыхающая смена, и Ицик на этих нарах, покрытых плащ-палаткой лежал, и никуда не мог уйти, потому что сапоги у него сперли. А уже становилось холодновато. И  братья-славяне из его взвода принесли ему трофейное одеяло, пуховое из небесно голубого шелка. И еще «что-нибудь почитать», здоровенную книгу – однотомник Байрона.

Вот в таком положении его застал прокурор дивизии, тоже полковник, как и его собрат из СМЕРШа. Когда он вошел в караульное помещение, все, кто там был, вскочили и вытянулись по стойке смирно. Только Ицик продолжал лежать на покрытых брезентом нарах, под своим небесным одеялом и с Байроном вместо подушки под головой.

 - А это что за цыганский табор в караульном помещении?!- возмутился полковник-прокурор. - Вы почему не встаете при входе высшего по званию?

Ицик отбросил одеяло и сел, свесив ноги в трофейных шелковых носках со стрелочкой.

- Виноват, сапоги сперли, товарищ полковник. А предстать перед высшим по званию с босыми ногами по уставу не положено.

Прокурор обалдел окончательно.

- Стоит на неделю отлучиться, бардак в дивизии! Почему у вас офицер  без сапог и в  погонах  валяется в караульном помещении? – заорал он на начальника караула

- Он арестованный?

-  Кем арестованный? Кто давал санкцию на арест?

- Наверно, прокурор дивизии.

- А я кто?

- Не могу знать, товарищ полковник.

- Не знаете, а пропустили в караульное помещение. Я и есть прокурор!.. Ну я вам покажу бардак!

Как поладили между собой три полковника: прокурор, начальник СМЕРШа и командир полка, - знает только госпожа Удача. Думаю, что такое ЧП, как назревающий бунт «славян» в защиту еврея, не возвышало их в глазах вышестоящего начальства.

Короче: Ицику выдали сапоги и  отфутболили с глаз подальше   в отдел кадров Минского военного  округа.

В запечатанном конверте Ицик вез «характеристику на себя», подписанную командиром полка. В отделе кадров ознакомились с характеристикой и отфутболили Ицика еще дальше, в «рабочий батальон». Только не пугайтесь – офицером в охрану лагеря военнопленных. А лагерь с военнопленными располагался в  Донбассе, а Донбасс входил уже не в Минский, а в Харьковский военный округ,  а в Харькове  украинская поэтесса Наталья Забила написала командующему округу письмо, а в письме этом слезно просила отпустить талантливого  товарища Шрайбера на учебу в университет.  И Ицик, вместо того, чтобы гнить в ямке под окнами СМЕРШа или служить, «как медный котелок», вернулся  домой к маме и папе. 

На этом кончилась первая полоса удачи Ицика Шрайбера. Лично я убежден, что каждому человеку, отпущен некий лимит везения. Уцелевший во Второй  Мировой Бойне и проскользнувший сквозь сеть НКВД,  Ицик, таким образом, исчерпал огромный лимит везения, который ему достался по случаю, а не по заслугам.

Дальше пошла полоса неудач, если ее можно назвать полосой. Это не только не прямая, но даже не ломанная и не извилистая линия. Свою так называемую личную жизнь Ицик умудрился запутать в невообразимый ком, подобный тому, что рыбаки именовали «бородой»… Когда не было современных безинерционных катушек на спиннингах, леска могла сбиться  в  бессмысленный клубок без концов и начал – он-то и назывался бородой.

Просьба не путать с хаосом. Хаос – это то, из чего Бог творил мир. Свет Он отделил от тьмы, воды верхние - от нижних, твердь земную – от небесной тверди, моря - от суши,  и сказал, что это хорошо.  А «борода» - это то, что мы потом натворили в  прекрасном Божьем мире. И этого уже никакой бог распутать не может, только госпожа Удача.

 


   


    
         
___Реклама___