Блокноты переводчика (1955 - 2005)
(Продолжение. Начало в №11-12(72)
и сл.)
Часть 3. Русский дебют Мангера
От переводчика
В "бумажный вариант" сборника переводов,
который несколько лет пролежал в одном из московских издательств, понапрасну
дожидаясь спонсора, я включил и стихи еврейских поэтов.
Вначале их
оригиналы, написанные на языках идиш и иврит и помещённые на левых (чётных)
страницах, были набраны еврейским "квадратным шрифтом", но для
большинства читателей он не понятнее китайской грамоты, и я заменил подлинники
транскрипцией, стараясь точнее передать их звучание буквами русского алфавита. Пришлось только добавить букву h, которая передаёт тот же
звук, что украинское и белорусское г, причём использовать лишь строчное h,
так как заглавное легко спутать с русским Н.
Иногда
я пользуюсь также знаком ': он заменяет в еврейских текстах буквы
ъ или ь.
В обоих еврейских
языках звук и звучит твёрже, чем в русском: иногда я его изображаю
буквой ы, что не совсем точно, но ближе к правильному звучанию. Звук л
в идише всегда твёрдый (даже в словах, взятых из немецкого), в иврите
же – всегда мягкий! А в общем, звучание оригинала передаётся вполне точно, так
что вы сможете не только получить представление о нём, но и прочесть
кому-нибудь из "настоящих евреев" – и те поверят, что вы таки-да
умеете читать!
Как это было
Детство
и юность – период, когда все люди пишут стихи, я прожил в поганые сталинские
годы: родился за две недели до убийства Кирова и Большого террора, а
совершеннолетия достиг между расстрелом деятелей еврейской культуры и
намечаемым повешением еврейских врачей на Красной площади.
Родители мои, могилёвский парикмахер и рогачёвская портниха,
были коммунистами с первых лет "Октября" и старательно ограждали
своих сыновей от "еврейского национализма": на родном языке они
общались только наедине или – когда хотели что-то от нас утаить. Одна лишь
старенькая беспартийная тётя Рохл, не знавшая русского языка, иногда
произносила смешные и непонятные словечки: "азохунвэй, а клог цу майнэ
йорн; брохэс, тохэс, кадохэс", а также "Рибойнэ-шел-ойлэм!" и
"Готт-майн-Готт, фарзух майн компот!"
Правда, её идиш тоже со временем деградировал, засорялся уморительными
построениями типа "а разрушетэр мит а бомбэ дом", но именно ей я обязан тем, что "почти всё понимаю, хоть сказать не могу!"
Лишь "в
возрасте Иисуса Христа" (после Шестидневной войне и пробуждения
национального самосознания) я стал по журналу "Советише Геймланд"
учить еврейские буквы. Родителей уже не было в живых, литературы на иврите у
нас ещё не было, о еврейской культуре я не имел ни малейшего представления.
И тут мне повезло: я встретил Учителя!
Цфаня Кипнис
У него было имя
библейского пророка (по-русски его тёзка зовётся Софония); фамилию его носили
многие представители еврейского искусства и литературы на языке идиш! Это был
Цфания Яковлевич Кипнис, художник почти всех еврейских театров от Бреста до
Биробиджана, закрываемых тогда властями один за другим; большой знаток национальной
культуры, литературы, народных традици; местечкового быта и фольклора и, разумеется, обоих еврейских
языков.
Он был еврейским
интеллигентом старой школы, романтиком и убеждённым сионистом. Цфаня, как мы
его звали, с энтузиазмом помогал нам, отказникам, бороться за выезд в Израиль,
запоздало осваивать национальные традиции и праздники... А когда наша семья в 1972 году добилась разрешения
на выезд, мы покинули Минск в одном купе. Но доехали мы вместе только до
границы: в Бресте он был
арестован и доставлен в подземную тюрьму минского КГБ. Следствие попыталось
"шить" ему создание" всесоюзного антисоветского сионистского подполья"...
В юности Цфаню уже сажали за сионизм: – ровно полвека назад, в 1922 году.
Тогда в камерах было тесно; зато теперь ему дали "одиночку"...
Только через полгода,
под давлением Запада, так называемое "Дело 97"
прекратили, и Кипнис прибыл в Израиль. Последние годы своей жизни он посвятил памяти друзей, членов Еврейского
Антифашистского комитета, расстрелянных Сталиным в 1952 году: оформлял и
издавал их книги и альбомы.
Цфаня Кипнис был знаком или дружен со многими еврейскими художниками,
писателями и поэтами, но в Ицика Мангера был буквально влюблён.
Цфаня читал наизусть его стихи, цитировал его
"хохмы", восторгался тонкостью
его понимания народной души и неподражаемым юмором, с которым Ицик Мангер
переносил библейские истории на почву современных ему галицийских или польских
местечек. При этом, зная мои переводы с других языков, Цфаня время от времени
деликатно напоминал мне, что Мангера "ещё никто никогда не переводил на
русский"! И в конце концов (уже в Израиле, в 1977 г.) он-таки усадил меня
за работу...
Не беда, что я не
читаю на идиш! Кипнис переписывал мне любимые стихи русскими буквами,
комментировал каждое словечко или образ, рассказывал о народной символике, о
деталях быта, обрядах, блюдах... От павлина и козочки до селёдки и еврейского
"местечкового кофе" из молока и цикория.
Увы, наше соавторство длилось недолго. Его мечта увидеть первую книгу
Мангера на русском языке не осуществилась. Я успел перевести и опубликовать
лишь первые несколько стихотворений (в журнале "Сион" №24, Тель-Авив,
1978 г.). Хотел посвятить эти переводы ему, но Цфаня категорически запретил.
С его смертью (1982) я осиротел. Даже в Израиле маловато осталось знатоков языка рассеяния, нашего "мамэ-лошн". Но к Мангеру я время от времени возвращаюсь: чувствую себя в долгу перед Цфаней Кипнисом... Благословенна будь память этого неугомонного, вечно юного человека!
ОБ ИЦИКЕ МАНГЕРЕ
Ицик Мангер – выдающийся еврейский поэт, писавший на языке идиш, – родился в 1901 году в Черновицах, в семье портного. Отец, едва зарабатывая на пропитание семьи, был при этом, как вспоминал Мангер, большим юмористом и ловким рифмачом; в праздник Пурим он часто разыгрывал с портняжками-подмастерьями традиционный "Пуримшпил" собственного сочинения.
Ицик Мангер
Фольклор еврейского местечка, бродские песельники, кочевавшие тогда по
Галиции и Бессарабии цыгане, затем – театр Гольдфадена и знакомство в гимназии
с творчеством Гейне, Шиллера, Гете – всё это отразилось в стихах и балладах
Ицика Мангера. Его дебют в печати – баллада "Портрет девушки" (журнал
"Культур", 1921); позже он печатается в еврейских журналах
"Унзер ворт" ("Наше слово", Бухарест), "Литерарише
блэттер" ("Литературные страницы", Варшава), "Уфкум"
("Возрождение", Нью-Йорк) и других. В 1929 году вышел первый сборник
стихов Ицика Мангера "Штерн ойфн дах" ("Звёзды на крыше");
второй – "Ламтерн ин винт" ("Фонари на ветру") – издан в
1933 г., а ещё через два – три года появились исключительно высоко оцененные
критиками "Хумэш лидэр" ("Библейские песни").
Когда нацисты оккупировали Францию, Ицик Мангер
жил в Париже. Чудом удалось ему уехать в Англию, откуда в 1951 году он
перебрался в США.
В 1958 году,
впервые собираясь в Израиль, он писал в своей характерной манере: "Долго шатался я по чужим странам, но
теперь еду, наконец, шататься дома". В
Израиле он и умер через 11 лет.
В Антологию мировой поэзии, изданную
ЮНЕСКО, стихи Ицика Мангера вошли во французских переводах. Многие – и не только еврейские – читатели разных стран знают его в переводе на
английский, немецкий, польский, румынский, литовский языки и, разумеется, на
иврит. И только на русский, в Советском Союзе, его никогда не переводили:
считали, по-видимому, крамольным поэтом. Похоже, что мне и в самом деле посчастливилось сделать это первым.
Все стихи Мангера, включённые в настоящий
сборник, я взял из книги "Лид ун балладэ"
("Песня и баллада"), которая вышла уже после смерти поэта в
издательстве им. И.-Л. Переца (Тель-Авив, 1976 г.)
Э. Левин.
|
איציק מאַנגער (1901- 1969) Х'бин дэр нови, вос hот фарлойрн |
|
Ицик Мангер (1901-1969)
Я ваш пророк, я Слово нёс от Бога, Но потерял на полпути в ваш дом – И вот стою, охваченный стыдом, И в семь печалей кутаюсь как в тогу. Стучаться к вам, о милости моля, Хотя и не принёс заветных слов я? Или кружить, как птица без гнездовья, Пока не поглотит меня земля? О ветер, дух мятежной суеты, Метаний вечных символ и ошибок! Дай из твоих клубящихся кувшинов Испить мне – бесприютному, как ты. О полночи летучая звезда! Ты – символ взлёта, блеска и крушенья – Последний луч свой дай мне в утешенье, Чтобы светил в ночи моей всегда. О медленные волны тихих рек, Несущих колыбельные напевы, Последний тихий сон навейте мне вы – Пускай заснёт усталый человек, Пророк, который Слово нёс от Бога, Но к людям донести его не смог – И замер на скрещении дорог, Завёрнут в семь печалей, будто в тогу. |
"Золотой Павлин". Рис. Ц.Кипниса (1905-1982)
|
ДОС
ЛИД ФУН ДЭР ГОЛДЭНЭР ПАВЭ Из ды голдэнэ павэ гефлойгн авэк Кайн мизрах зухн ды Нэхтыке Тэг. Трили, траля. Флит зи ун флит биз зи трэфт ин ды берг Ойф а вайсэр шкапэ ан алтн тэрк. Тут им ды голдэнэ павэ а фрэг: – "Цы hосту гезэн ды Нэхтыке Тэг?" Фаркнэйчт дэр тэрк дэм штэрн ун клэрт: Ды нэхтыке тэг нышт гезэн, нышт геhэрт! Ун а цыи ды лэйцэс, ун "Вьё!" цум фэрд, Ун с'клингт ин ды берг зайн ха-ха-ха: – "А голдэнэр фойгл ун а нар аза!" Из гефлойгн ды голдэнэ павэ авэк Кайн цофн зухн ды Нэхтыке Тэг. Трили, траля. Зэт зи а фишэр байм брэг фун ям Шпрэйт ойс зайн нэц ун зынгт цум грам. Ин зайн лид брэнт а файер, ун с'шлофт а кинд, Ун а блондэ фрой зыцт байм шпинрод ун шпинт. Тут им ды голдэнэ павэ а фрэг: – "Цы hосту гезэн ды Нэхтыке Тэг?" Фаркнэйчт дэр фишэр дэм штэрн ун клэрт: Ды нэхтыке тэг нышт гезэн, нышт геhэрт! Ун эр фарэндыкт зайн лид мит
тра-ля-ля: – "А голдэнэр фойгл ун а нар аза!" Из гефлойгн ды голдэнэ павэ авэк Кайн дорэм зухн ды Нэхтыке Тэг. Трили, траля. Зэт зи а негэр ин митн фэлд, Фаррихтн мит штрой-голд зайн орэм гецэлт. Тут им ды голдэнэ павэ а фрэг: – "Цы hосту гезэн ды Нэхтыке Тэг?" Фарщырэт дэр негэр ды вайсэ цэйн: А шмэйхл аза, вос из мóлэ хэйн, Ун эр энтфэрт горнышт, эр зогт нор "hа?": А голдэнэр фойгл ун а нар аза! Из гефлойгн ды голдэнэ павэ авэк Кайн марив зухн ды Нэхтыке Тэг. Трили, траля. Трэфт зи а фрой ин шварцн, вос книт Нэбн а кейвэр, дэршлогн ун мид. Фрэгт горнышт ды павэ. Зи вэйст алэйн, Аз ды фрой ин шварцн, вос шпрэйт ир гевэйн Иберн кейвэр, байм ранд фун вэг, Из ды алмонэ фун ды "Нэхтыке Тэг". |
|
ПЕСЕНКА ПРО ЗОЛОТОГО ПАВЛИНА А павлин золотой всё в пути да в пути: Захотелось ему день вчерашний найти. Три-ли-ли, тра-ля-ля... Он летел на восток и в нагорной стране Встретил старого турка на белом коне, И спросил, золотым опереньем звеня: – "Не встречал ли ты, старче,
Вчерашнего Дня?" Турок брови под красною феской собрал: – "День вчерашний – сегодня? Вовек не слыхал! Золотой ты павлин, а видать, что дурак!" – И поводьями дёрнув, уехал во мрак. А павлин золотой – в путь-дорогу опять: Он на север летит день вчерашний искать. Три-ли-ли, тра-ля-ля... И когда уже мочи не стало лететь, Видит – крепкий рыбак тянет крепкую сеть; Тянет, песню мурлыча и трубкой пыхтя: Крепкий дом в его песне, и в люльке дитя, И прядёт белокурая мать у огня... – "Не встречал ли ты, дядя, Вчерашнего Дня?" Трубка выпала, руки упёрлись в бока, И безудержный смех одолел рыбака, И металось по скалам, неслось над водой: – "Вот дурак так дурак! А ещё золотой!" А павлин золотой – в путь-дорогу опять: Полетел он на юг день вчерашний искать. Три-ли-ли, тра-ля-ля... Видит – в сумраке леса узорном, густом Кроет хижину негр изумрудным листом. И промолвила птица, головку склоня: – "Не встречал ли ты, парень,
Вчерашнего Дня?" Удивлённое "Га?" прозвучало в ответ, И улыбкой сверкнул чернокожий атлет, И улыбку его всякий понял бы так: "Ты, павлин, золотой, а ей-богу – дурак!" А павлин золотой – в путь-дорогу опять: Он на запад летит день вчерашний искать. Три-ли-ли, тра-ля-ля... Видит – женщина в чёрном, от горя черна, – На сырую могилу упала она, И глаза её сухи, и нет больше сил... И павлин золотой ничего не спросил; Он взглянул на неё и увидел, что в ней День вчерашний – навек, до скончания дней. |
|
ОЙФН ВЭГ ШТЭЙТ А БОЙМ Ойфн вэг штэйт а бойм, Штэйт эр айнгебойгн, Алэ фейгл фунэм бойм Зэнэн зих цэфлойгн. Драй кайн мизрах, драй кайн марив Ун дэр рэшт кайн дорэм, Ун дэм бойм гелозт алэйн hэвкер фарн шторэм. Зог их цу дэр мамэ: "hэр, Золлст мир нор нышт штэрн, Вэл их, мамэ, эйнс ун цвэй Балд а фойгл вэрн. Их вэл зицн ойфн бойм Ун вэл им фарвигн Иберн винтэр мит а трэйст, Мит а шэйнэм ныгн." Зогт ды мамэ: "Нытэ, кинд, – Ун зи вэйнт мит трэрн – Кэнст халилэ ойфн бойм Мир фарфройрн вэрн." Зог их: "Мамэ, с'из а шод Дайнэ шэйнэ ойгн" – Ун эйдэр вос, ун эйдэр вэн, Бин их мир а фойгл. Вэйнт ды мамэ: "Ицик кройн, Нэм, ум Готтэс вилн, Нэм хоч мит а шаликл, Золлст зих нышт фаркилн. Ды калошн нэм дыр мит, С'гейт а шарфэр винтэр – Ун ды кучмэ ту дыр он, Вэй из мир ун винд мир! Ун дос винтэр-лэйбл нэм, Ту эс он ду шойтэ, Ойб ду вилст нышт зайн кейн гаст Цвишн алэ тойтэ." – Х'hойб ды флигл. С'из мир швэр: Цу фил, цу фил захн hот ды мамэ онгетон Дэм фейгелэ дэм швахн. Кук их тройерык мир арайн Ин дэр мамэс ойгн: С'hот ир либшафт нышт гелозт Вэрн мих а фойгл. |
|
У ДОРОГИ – ДЕРЕВО У дороги – дерево, Дереву грустится: Нету птиц в листве его, Разлетелись птицы. Кто на север, кто на юг – Вольной пташке – воля, А ему – дождей да вьюг Дожидаться в поле. Говорю я маме: "Мам! Обещай не злиться: Я хочу сейчас же сам В птичку превратиться! Я б на дерево взлетел, Грусть его развеял, Всю бы зиму сладко пел – Сон его лелеял..." Мама – в слёзы: "Ой-ва-вой! Как ты можешь, детка! Ты простудишься зимой, Сидя там на ветках!" – "Мама, глазки пожалей, Могут пригодиться!" – Я шучу, а сам скорей: Гоп! – и вот я – птица! Плачет мама. – "Ицик мой! Мальчик мой хороший! Ты хотя ж бы взял с собой Шарфик и галоши, Шапку, валенки надень, Ну, не будь упрямый! Всё не так, как у людей, – Причитает мама, – Шерстяных возьми носков И фуфайку тоже... Ох, чтоб он мне был здоров, Господи мой Боже!" Стал я крылья подымать – Крылья затрещали: Слабой птичке не летать С тёплыми вещами... В глубину родимых глаз Я смотрю – мне больно: Сердце мамино не даст Стать мне пташкой вольной. |
|
КАЛИКЕС Ды биднэ каликес фун алэ йор-ярыдн, Мит дрымбэс, hармоникэс, балалайкэс, Мит гот ойф ды липн, легендэс, майсэс, байкес, Монэн фун мир, аз их зол зэй лидн. Зэй штромэн цу мир ин ганцэ хоптэс, шайкес, Мит ятэрндыке вундн, мит трифндыке ойгн, А кранкер hимн фун "нышт гештойгн,
нышт гефлойгн", Мит дрымбэс, hармоникэс, балалайкэс. О бридэр майнэ, ритэрс фун алэ зибн нойтн, Нахтыкерс ин hэкдэшн, штарберс hинтэр плойтн, Визие фун майнэ фрийестэ киндэр-йорн, Ир штромт, ир штромт цу мир ин ганцэ шайкес Мит дрымбэс, hармоникэс, балалайкэс – Вос из майн соло
антгегн айерэ хорн? |
НИЩИЕ Бродяги нищие с дорог больших и малых – Гармоники, бандуры, балалайки, Бог на устах, легенды, майсы, байки... – Всё требуют с меня, чтоб воспевал их. Теснят меня оборванные шайки, Слезясь, гноясь, с тоской во взорах шалых, С рассказами о муках небывалых, – Гармоники, бандуры, балалайки... О братья, рыцари всех бед и злоключений, Виденья детских лет: с погостов тени, Из богаделен и из-под заборов! Не петь мне вас, оборванные шайки, Гармоники, бандуры, балалайки – Что моё соло против
ваших хоров! |
|
ДЫ БАЛЛАДЭ ФУН ДЭМ АЛТН ГАЛАХ,
ДЭР КРАНКЭР МАРИ УН ДЭМ ШВАРЦН ТЫЛЭМЛ Дэр алтэр пойер клапт ин тыр. Дэр винт гейт шарф. – "Фотэрл галах, эфн мир, Майн тохтэр цанкт ойс ви а лихт, Майн клэйнэ шэйнэ тохтэр дарф Ды лэцтэ трэйст фун дыр". А лихтл цытэрт ойф ин шойб, А рэгэ ун фаргейт – А шотн фибэрт ойф дэр вант, А скрып фун тыр, дэр галах гейт, Дэр алтэр галах ин шварцн клэйд, Дос тылэмл ин дэр hант. – "Шэйнэ Мари, дайн поным из блэйх, Дых шрэкт дос тунклэ ланд, Ды рэгэ тунклкайт, вос фаргейт, Ун дэрнох из дох фрэйд, из самэ фрэйд", – Мурмэлт дэр галах штылэрhэйт, – Дос тылэмл ин дэр hант. – "hэр, фотэрл, hэр, дэр блоэр винт
Лозт ныт фун данэн гейн, hэр, фотэрл, hэр, дэр голдэнэр корн Зогт нэйн ун драй мол нэйн". – Ун ирэ швэрэ голдэнэ цэп Фаргейен ин гевэйн. Мурмэлт дэр галах: "Орэм кинд, Дых шрэкт дос тунклэ ланд, Ды рэгэ тунклкайт, вос фаргейт, Ун дэрнох из дох фрэйд, из самэ фрэйд", – Мурмэлт дэр галах штылэрhэйт, – Дос тылэмл ин дэр hант. – "hэр, фотэрл, hэр, ды ройтэ ройз Лозт ныт фун данэн гейн, hэр, фотэрл, hэр, ды блоэ швалб Зингт: нэйн ун драй мол нэйн, Ун ды пастухс файфл тыф ин тол Фаргейт зих ин гевэйн". Мурмэлт дэр галах: "Вос из дэр мэнч? А штрой, а кинд, а винт. Ды нэшомэ бэнкт ун руфт цу гот..." Фибэрт ды кранке швэр ун hэйс: – "Ды нэшомэ бэнкт цу зинд..." Дэр галах из блэйх, ин фенстэр кукт Дэр тойт – а шварцэр hунт. Дэр галах тульет дос тылэмл цу Цу ирэ липн: А куш! А куш! – Ун ойфн шварцн тылэмл брэнт А вунд, а ройтэ вунд... Ун глыкер клинген дурх дэр нахт: Глын-гланг, глын-гланг, глын-гланг. Дэр галах отэмт тыф ун швэр, Ойф зайнэ вийес цытэрт а трэр, Эр филт ви кейнмол биз аhэр, Аз с'тут бээмэс банг... |
|
БАЛЛАДА О СТАРОМ СВЯЩЕННИКЕ,
БОЛЬНОЙ МАРИ И ЧЁРНОМ ПСАЛТЫРЕ Крестьянин плачет, в дверь стуча. Черна, ненастна ночь. – "Ах, отче, тает как свеча Моя бедняжка дочь! Иди скорее – в смертный час Утешить и помочь". Дрожит в стекле лампады свет, Тенями полон дом. И дверь скрипит – спешит вослед Священник за отцом, В сутану чёрную одет И с чёрным псалтырём. – "Мари, голубка, ты бледна, Страшит тебя конец? Не бойся! Краток смертный миг..." – "Нет! Нет, святой отец!" – "А после – радость, вечный свет И благостный венец..." – "Отец, от ветров голубых Уйти я не могу, Мне шепчут "нет" – и трижды "нет" Травинки на лугу, И небо горько слёзы льёт Сквозь радуги дугу. – "Не плачь, дитя моё, смирись. Мужайся – и иди. Нет смерти: лишь мгновенный мрак И – счастье впереди", – Священник шепчет горячо, Псалтырь прижав к груди. – "Ах, отче! Вишен белый цвет Уйти мне не даёт. Ты слышишь: "Нет – и трижды нет!" – Мне ласточка поёт, И горько дудка пастуха В долине слёзы льёт"... – "О дочь моя! Чтó человек? – Солома, пыль, труха! И к Богу просится душа, смиренна и тиха". – "Нет, – шепчет девушка, – душе Так хочется греха"... Как сука чёрная в ночи, Смерть взвыла на дворе! Псалтырь – к запёкшимся губам: – "Целуй! Целуй скорей!" – И рана красная горит На чёрном псалтыре... Как грустен колокол ночной: Динь-дон, динь-дон, динь-дон... Священник дышит тяжело Под колокольный стон, И слёзы капают с ресниц. Впервые плачет он... |
|
ЭЙНЗАМ Кейнэр вэйст нышт, вос их зог, Кейнэр вэйст нышт, вос их вил – Зибн майзлах мит а мойз Шлофн ойфн дыл. Зибн майзлах мит а мойз Зэнэн, духт зих, ахт – Ту их он дэм капэлюш Ун зог: "А гутэ нахт". Ту их он дэм капэлюш Ун их лоз зих гейн. Ву же гейт мэн шпэт байнахт Эйнинкер алэйн? Штэйт а шэнк ин митн марк, Винкт цу мир: "Ду йолд! Х'hоб а фэсэлэ мит вайн, А фэсэлэ мит голд". Эфн шнэл их ойф ды тыр Ун их фалл арайн: – "А гут йом-тов алэ айх, Вэр ир золт нышт зайн!" Кейнэр вэйст нышт, вос их зог, Кейнэр вэйст нышт, вос их вил – Цвей шикойрым мит а флаш |