Леонид Финкель

Актриса

 

(Круг судьбы Этель Ковенской) 

 

1

 Я позвонил:

- Этель, доброе утро!

Откликается радостно, с каким-то виртуозным блеском. Но сразу понимаю: в этом голосе есть бес. Кто-то из великих артистов говорил о молодом коллеге: «У него есть голос, он владеет разными стилями, но он никогда не добьется успеха, потому что в нем нет беса».

Я не знаю, что за таинственная сила живет в ее голосе, думаю ни один философ этого не объяснит. Ее голос выходит не из горла, он поднимается как бы изнутри, от самых подошв.

Ее трепетный бес не имеет ничего общего с теологией. Скорее - есть в нем что-то от веселого демона, который запальчиво оцарапает актера еще до того, как ему будет аплодировать зритель.

 

Этель Ковенская и автор на праздновании 30-летия Союза русскоязычных писателей Израиля, июль 2004 год

 

 

А однажды она рассказывала о скорбных приключениях нашего еврейского духа. Надо было слышать, каким убийственно ироничным был ее голос...

А что если творчество рождается в крови человека? Истинный художник - дитя крови?

Я слышал слова одного еврейского хазана: «Когда со мною поет бес - мне нет равных».

Как же он так сказал? Ведь не Бог вселился, а бес?

Еще у Пушкина: «Мне скучно, бес».

Видимо, говорил человек, которого бес покинул...

 

2

 

Всю жизнь живу среди своих.

Однажды в Литературном институте, в общежитии, пропали со стен все портреты классиков. Комендант с ног сбился.

- Куда делись?

Со временем стало ясно: учиться в этом институте - значит вести   «очарованную жизнь», ибо странным колдовством пропитан весь его воздух...

Портреты обнаружились в комнате Николая Рубцова, теперь уже знаменитого поэта. Впрочем, тогда его известность тоже была велика...

На столе роскошествовала бутылка портвейна, он курил, сосредоточенно смотрел на Пушкина, Лермонтова, Толстого...

- Зачем ты это сделал?

- А так...Скучно...Вот я с ними и разговариваю...И потом, надоело пить со всякой шелупонью, хочу пить с хорошими людьми... 

В семь-восемь лет я хотел быть либо Маршаком, либо Чуковским, мне было интересно, как это из обыденных слов получается «Вот такой Рассеянный с улицы Бассейной...»

Один из первых моих напечатанных рассказов более сорока лет назад - разговор с Лермонтовым. Мне казалось, что я качался на жутких качелях и с замирающим радостным сердцем взносился высоко-высоко...

Были разговоры с Пушкиным, Блоком, моим любимым Модильяни, с Ахматовой, Цветаевой, Эренбургом, Бродским. Вот уже много лет  пытаюсь приблизится к ним лабиринтной дорогой слов...

Разговариваю с актрисой Женей Додиной. В спектакле театра «Гешер» по роману Башевиса Зингера она потрясла меня  механизмом своего актерского воображения. Под напором ее таланта в моей душе как-то вдруг стали исчезать беспорядок и несоразмерность.

Вдруг узнаю: польскому акценту (или речи?) ее учила Этель Ковенская.

И два мира сразу объединились в моей душе.

И еще подумал: все люди на земле соединены невидимыми проводами.

Один человек - звезда. Другой - небосклон, на котором эта звезда загорается. Мой любимый Федерико Гарсиа Лорка упоминал о приеме, который называется «парный бой»: два тореро увертываются от быка, держась за один плащ... 

Этель Ковенская для меня больше, нежели просто собеседница. С ее жгучим сомнением, с ее подъемом в дворцы успеха, с ее атрибутами Дара (не употребляю других эпитетов, ибо всегда помню, из-за чего началась Троянская война), лишь по редкой случайности выпадающего человеку, ныне и присно и через десятилетия она заражает своим чувством, своей страстью ИГРАТЬ, а это уже пища для того зародыша безумия, без которого нельзя писать ни рассказов, ни пьес, ни стихов...

И еще Этель - моя память. Иногда смутная: я много читал о ГОСЕТе, о Михоэлсе, Зускине, но никогда не видел ни одного спектакля ГОСЕТА. Спектакли Черновицкого еврейского театра, который закрыли позже других (по формулировке: невозможность выполнять противопожарные требования в здании театра), всегда мне казались каким-то смутным отголоском спектаклей ГОСЕТа, к которым я тянулся интуитивно, в особенности, когда начали разрываться, как большие цикады, гены в крови...

Но я много видел Шагала, знаменитую выставку в Иерусалиме – его чудом сохранившиеся декораций к спектаклям ГОСЕТа, люблю другого художника того же театра - Александра Тышлера. В двух моих книгах использованы его рисунки, факсимильные оттиски других украшают мою рабочую комнату...

 

Этель Ковенская

 

Но главное - Этель память о времени. Я помню, как моя ровесница из развороченного немецкими самолетами эшелона просила: «Давай поиграем в похороны». Я помню фильм, в котором придумывали казнь Гитлеру и не могли придумать. Все кричали: «Мало, мало!» Однажды мы играли в войну. Самый старший был «товарищем Сталиным», самого маленького и беззащитного буквально заставили быть Гитлером - все другие отказывались. Только случайный прохожий спас малыша от расправы...

Много страшного хранит память, но и радостное (на всю жизнь) - вкус ржаных сухарей...

В нашем классе было полно еврейских мальчишек.

В печально-памятные дни «дела врачей» в особенности свирепствовал наш комсорг: «Раскройте окна, - кричал он, - в классе дурно пахнет!»

И распахивал настежь...

Мы тут же их закрывали.

Сегодня в Израиле Этель Ковенская, кажется,  единственная из тех, кто играл в спектаклях Михоэлса, а потом, совсем молодой, в театре им.Моссовета у Юрия Завадского.

Только подумать: с Мордвиновым! В «Отелло»...

Ее Высокий Дар  не под силу моему перу. Он и сегодня обжигает сердце. А когда она поет, кажется,  обжигает и губы и горло. Я слушаю ее иврит, ее идиш, ее русский: она дает  выход моей печали и подлинной истории моей жизни...

Иногда кажется: она заворожена блестящей точкой, мерцающей на горизонте. Эта точка есть Я, МЫ, ОНИ! Рыбаки в море, женщины, баюкающие своих детей в тени виноградной лозы, пастухи, блуждающие в пустоши среди гор, автор над рукописью, музыкант со скрипкой... 

Мои собеседники...

Я ощущаю ласковость их взгляда, который не знает ничего, кроме любви. Понимаю, что пройдя все дороги любви и гнева ,они поселились во мне и стройные их лики вершат какую-то новую дорогу...

Мысленно я давно связал наши жизни... 

Кажется, в 1995 вместе с Этель Ковенской мы выступили на одном вечере - памяти Сиди Таль, еврейской актрисы. Ее появление на сцене было для меня каким-то волшебством. Точно лик у мира дрогнул...

Вдруг показалось: она не просто обворожительна, но есть странная тихая освободительница...

От чего?

Людям нужен хлеб насущный - они же предпочитают драгоценные камни!

 

3

 

Она любит бывать в маленьких кафе. В том уютном мире, где покой не нарушает повседневную жизнь. Садится на стул. Долго молчит. Пока не возникает перед ней... ее первая роль...

Они всматриваются друг в друга.

- Ах, детка? Ты всегда хотела знать, что такое человеческая жизнь? Первая треть -хорошее время; остальное - воспоминание о нем... 

Ее родной язык - идиш.

И польский.

Потом - русский язык и русский театр.

Чтобы не расстаться со своей профессией, в Израиле выучила иврит.

В ее жизни было несколько поворотных моментов: когда мама и дядя послали ее в театр к Михоэлсу, когда она пришла к Юрию Завадскому и когда вместе с мужем, приехала в Израиль.

Впрочем, был еще один, как теперь модно говорить, момент истины: четырнадцатилетняя школьница Этель Ковенская из только что освобожденных «западных территорий», хрупкая, умирающая от волнения, вышла на сцену читать Маяковского.

- Я достаю из широких штанов дубликатом бесценного груза...

- Не штанов, а штанин, - подсказывают из зала.

В тот миг она чуть не потеряла сознание.

И вдруг оглушительные аплодисменты: Эточка Ковенская получила первый приз. 

Никто не может приказать стать актером.

Никому не дано запретить быть актером.

Актерство - это не платье, не шляпка, не перчатки. Актерство нельзя надеть и снять в костюмерной.

На сцене - она актриса. И на улице говорят: актриса. И потом, пройдут года скажут, а она все еще актриса!

И не выпрыгнуть из самой себя...

При въезде в любую страну, надо указать в таможенной декларации, какие ценности ввозишь в страну.

За ее плечами ничего не было кроме Еврейского государственного театра и театра им.Моссовета.

И мужу нечего было декларировать, кроме своего таланта...

Они гастролировали в Соединенных Штатах Америки и в Канаде, в Австралии, в Европе. Реклама там превосходна. Так и чувствуешь себя чаем «Липтон»... 

Между тем, она очень непритязательна: ей вполне достаточно зрителя и сцены.

Зритель в партере. И на галерке. И в небесах. Для него живет. Лицедействует. Поет...

 

4

 

Первое воспоминание - ей тридцать шесть месяцев.

Тогда впервые увидела похороны.

Спрашивает:

- Что это значит, мама?

- Кто-то умер.

- Почему?

- Потому что болел...

- Значит, если беречься, носить теплый шарф, не пить сырую воду, осторожно переходить улицу, то не умрешь никогда?

Мама молчит.

- Скажи, мы когда-нибудь умрем? Скажи правду!

- Да.

И она разрыдалась. И взгляд ее стал испуганным и беззащитным.

И стало страшно...

Значит, мама когда-нибудь умрет? Ее смерть страшит ее больше, чем смерть вообще!

Странно, как быстро в детстве исчезают страхи.

После тревоги вернутся. И уже не оставят никогда. Это случится, когда ей скажут, что нет больше Соломона Михоэлса.

- Убили! Убили! - вдруг закричит она.

И все отшатнутся.

Михоэлс всегда говорил, что у нее потрясающая интуиция...

Впрочем, в те годы интуиция сводилась к одному: «заберут- не заберут», «посадят - не посадят»... 

- Дайте копеечку, дайте копеечку, был и у меня когда-то жених. И кто знает, куда подевался, - ушел и больше не вернулся... 

Однажды уже после закрытия Еврейского театра какие-то люди остановили ее на лестнице. Из-за одного плеча выглядывал дворник. Из-за другого - мужчина с женщиной: понятые.

«Ну вот, и за мной пришли».

- Покажи, кто где живет...

Они шли по длинному коридору. Останавливаясь у каждой двери:

«Пронеси, Боже, пронеси...»

Прошли в конец коридора. Там жил еврейский писатель Дер Нистер. Дверь открылась,  и она увидела стол, стакан с недопитым чаем, гору сушек. Семидесятилетний писатель давно ждал непрошеных гостей. Ему даже было неловко, что всех друзей давно взяли, а за ним все не идут. Интуиция подвела?

Он поднялся с кровати, на которой лежал полностью одетым. Шагнул навстречу и ни к кому не обращаясь сказал:

- Слава Богу.

Жена подала заранее подготовленный узелок.

Через год его расстреляли... 

 

5

 

Ей было 15 лет, когда наступила абсолютная полнота жизни.

Что-то вроде символического рая. То время остается для нее образом утраченного рая и по сей день.

- Ты будешь играть Рейзл, - сказал Соломон Михоэлс.

Это сейчас она пытается объяснить себе, почему было так хорошо. А тогда просто жила в раю, где были краски такой яркости и свежести, какой больше не будет никогда, ее любимые краски, например чистая, нетронутая голубизна.

Любимая краска Марка Шагала.

Однажды мама сказала:

- Я хочу, чтоб ты нашла то, что я потеряла.

Мама была прирожденной актрисой. Шимон Финкель, ведущий актер «Габимы», - ее другом. Она сидела на скамейке, а Шимон разыгрывал перед ней занимательные истории. Они играли в одном кружке в Гродно.

Но кто знает, может быть,  мать просто вытолкнула дочь в Москву, спасая от будущей беды, от войны, от голода?

Кто такой Михоэлс? Этель понятия не имела. Дядя привел ее в студию. Михоэлс сказал: «Вы же знаете, что она по возрасту совершенно не подходит». А дядя говорит: «Вы только посмотрите на нее». Вмешалась секретарь: «Нет, у нас не детский сад». Дядя не отступал: «В паспорте написано, что она большая девочка, ей уже шестнадцать лет».

А ей еще и пятнадцати не исполнилось... За коробку конфет мама сделала паспорт... 

- Что мне читать? А петь? Может, Бог спасет, а может, что-нибудь и спою. . Только я все песни забыла. Все забыла...

- Ну, хорошо, тогда спой какую-нибудь мелодию без слов. И вытащи платок из-за рукава, - приказал сидящий в зале Михоэлс. - Следи за музыкой, веди себя так, как подсказывает музыка...

И он дал знак пианисту. Пианист одновременно пил чай, читал газету и пробегал пальцами по клавишам. Впрочем, дело свое он знал великолепно.

Поет. Слышит из зала:

- Это же песня из нашего спектакля!  

А она и понятия не имела.

...Бернард Шоу в письме к одной актрисе писал: «Я буду нашептывать Вам на ухо текст, и Вы его запомните просто на слух, как песню.  Так надо бы заучивать все роли: в моей идеальной труппе не будет ни одной грамотной актрисы».

- Спасибо, - услыхала она голос Михоэлса.

- Знаешь, все так на тебя смотрели, - шепнет подруга, - И Михоэлс! Наверное, возьмут!

Так началась ее жизнь в студии и в ГОСЕТе.

А дальше...

Дочь Михоэлса Наталья в своей книге об отце прекрасно изобразила театральную студию взглядом со стороны. Вот пухлая, в завитушках, коротконогая девица.

- Как тебя зовут?

- Хая Паршивая.

- Что ты умеешь делать, Хая Паршивая?

Отвечает басом:

- Делать сцены.

- Как... делать сцены?

Хая взбирается на импровизированную эстраду и оттуда картаво и хрипло исполняет:

- Широка страна моя родная...

В зале хохот. Михоэлс смеется больше всех.

- А как твое имя?

- Лева.

- Почему, Лева, ты хочешь стать актером?

- Потому что они-таки поздно встают.(1) 

Такие истории у нас в крови. Приходит в Союз писателей человек с толстым портфелем.

- Присаживайтесь, - прошу. - Кто Вы?

- Коллега Иосифа Бродского.

И тут же без паузы спрашивает:

- Знаете ли вы писать в рифму?

Думаю: если его письменная речь отдаленно напоминает устную,  - быть ему писателем года.

 

6

 

 

- Как жаль, что нельзя убежать из жизни, когда ты молода!

Как все мы потешались над возрастом! Кто-то из стариков упал за кулисами. Сломал... переносицу. Тут как тут актер, который всегда попадал в какую-то злую точку. Уже всем рассказывает: «Слыхали? Слыхали? Муж актрисы Р. девяносто двух лет, упал и сломал себе ...нос. Актриса Р. опасается, что это может обезобразить его на всю жизнь...»

Смеемся, смеемся.

Вдруг:

- Ты Этель? А я директор театра - Беленький... Слушай, только не принимай всерьез все, что я скажу. Михоэлс хочет попробовать тебя на роль...

- Какую?

- Рейзл в «Блуждающих звездах»...

- Что такое «Блуждающие звезды»?

- Двое влюбленных из романа Шолом-Алейхема...В труппе Гоцмаха «звезда» - Лейбл; в трупе Щупака и Муравчика «звезда» Рейзл. Лейб и Рейзл любят друг друга...

- Так почему же они не встретятся?!

- У их счастья - две левые руки. В общем, если не получится - не переживай... 

Зовет Михоэлс:

- Помнишь... Мелодию?..

(Поет)

- Так... Теперь я дам тебе три слова...

- Какие?

- «Почему ты наш отец, почему, ведь, кажется, отец, ай-яй-яй!» 

И она сочиняет песенку, которая останется в спектакле навсегда! 

Сам роман прочла ночью. За ночь до вызова в театр. Обычно, она спала в кабинете, где тетя работала. Диван кожаный, засыпала мгновенно. Даже сваливалась с него. А тут сказала:

- Спать нельзя!

Зажгла огромную лампу и за ночь прочла весь роман.

Тетя кричала:

- Что ты делаешь, хочешь израсходовать месячный лимит?

Теперь она знала, что происходит. Лейбл и Рейзл полюбили друг друга еще в местечке, но встретиться им не суждено, так как гастроли двух труп не совпадают.

О, как ей хотелось, чтобы они встретились!.. Начинает песню и вдруг все у нее превращается в молитву...

Она обращается к небу. К Богу. Разговаривает с Богом. Бог для нее стал отец, которого дал ей Михоэлс. 

...Поднимает руки вверх. Руки у нее красивые, не надо их ставить, природа поставила, и слово пошло вверх, вверх, вместе с руками и песня как бы сама выходила из нее.

Сама удивлялась: не играет... Живет...

Михоэлсу только это и надо.

На его глазах рождается знаменитая песня. И вот уже крики:

- Бис! Браво!

Буря аплодисментов...

Песня заканчивалась вопросительным знаком. Видимо потому, что в  вопросе всегда больше правды, чем в ответе. Все народы говорят: «Да!», а евреи вместо восклицательного знака ставят знак вопросительный: «Да?», между прочим, очень похоже на «Нет». Это Михоэлс считал, что интуиции у нее больше, чем таланта...

Сейчас она знает, что все в мире поставлено с ног на голову. И что жизнь нужно было бы начинать со старости, обладая всеми преимуществами старости - положением, опытом, богатством, - и кончать молодым человеком, который всем этим может насладиться. А сейчас все устроено так, что в юности у вас нет копеечки, на которую можно получить столько удовольствий, а в старости, если и есть копейка, то уже нет ничего такого, что хотелось бы купить...

А Михоэлс тогда сказал:

- Лучшей Рейзл нам не найти!

Позже, выступая в Нью-Йорке,  ее Учитель объяснил:

«Нам нужна была молоденькая и обворожительная девушка. Мы не хотели никаких компромиссов в отношении этой центральной роли и искали молоденькую особу. И нашли,  на первом курсе нашей студии. У нас была юная студентка – ей было всего 16 лет, ей мы доверили центральную роль в блуждающих  звездах и не ошиблись!» 

Ее муж, замечательный композитор Лев Коган, сказал:

- Занимается исключительно самоедством. Из сделанного - ничего не нравится. Никаких похвальных слов о себе всерьез не принимает... 

Я проверил. Точно. В ее глазах - бесконечная грусть о недостижимом... 

А тогда она каждый понедельник в 11 утра приходила на репетицию к Михоэлсу. Репетиции шли в его кабинете. Там всегда было полно посетителей. Однажды в этой очереди вдруг увидела великого тенора -  Лемешева с женой!

Лемешева! Моя мама, жена дирижера, рассказывала: чтоб постоять в калошах Сергея Лемешева в раздевалке театра, его поклонницы платили деньги! И немалые...

Соломон Михайлович никогда не повышал на нее голоса:

- Слышишь, деточка...

- Сделай так, деточка...

Только однажды, встретив ее за кулисами перед спектаклем, сердито сказал:

- Я ведь запретил тебе клеить ресницы в первом действии!

Он схватил ее ресницы и тут же отдернул руку.

- Господи, я и не знал, что они у тебя такие длинные ...

Она расплакалась... Скорее всего, сказалось напряжение от спектаклей...

- Иди, деточка, домой, - говорил Михоэлс, - две недели отдыхать, отдыхать, отдыхать... 

А может быть, поиграть в куклы?.. 

Художнику, который решил писать ее портрет, она поначалу отказала:

- У меня много веснушек, я не хочу, чтобы ты писал мои веснушки.

- Хорошо, не буду.

Встретились они в Париже, где театр Моссовета был на гастролях: он известный художник, она - известная актриса. Было соучастие душ. И еще грусть: почему вместе с известностью, исчезают и веснушки?.. 

Да, она была молода, наивна. Сожалеет, что встретилась с Михоэлсом и Зускиным слишком рано. Все в них восхищало: удивляющая молодость, их непохожесть ни на кого, неординарность. Она не понимала, почему они такие необычные и такие прекрасные. Михоэлс начинал объяснять суть роли, а она махала рукой: знаю, знаю!

Конечно же, Михоэлс ей очень доверял, доверял абсолютно, заставляя доверять и ему... Рейзл, еврейская Джульетта, пылкая, любящая...

- Как я могла ее сыграть? Сама не знаю. Я ведь еще не была ни разу влюблена, а играла такое подлинное, сильное чувство. Это Михоэлс угадал. Разгадал во мне то, чего я сама про себя не знала. Рейзл - это была я, и внешне, и внутренне: провинциальная девочка, порывистая, влюбленная, не понимающая толком, что с ней происходит, взрослеющая на глазах...

Поначалу я играла только для одного зрителя: для Михоэлса. Если я его не видела, сразу путалась, сбивалась с текста. 

- Делать нечего, - говорил Михоэлс и во время спектакля садился в оркестровую яму, рядом с дирижером. И так очаровательно улыбался. Улыбался ей. И в этой улыбке она видела всю себя. 

А во время войны в захваченных городах фашисты развешивали портреты Михоэлса с надписью: «Так выглядит еврей» и «Недалек тот час, когда мы сотрем с лица земли кровавую собаку Михоэлса». (2) 

 

7

 

В мае 1941 года ГОСЕТ показал премьеру в Ленинграде.

После короткого отдых в середине июня уехали на гастроли в Харьков. По приезде труппу неожиданно собрали в фойе гостиницы «Интернациональ». Оказалось, ждали «важного» лектора. Человек, стриженный наголо, во френче, с большим кожаным портфелем, окинул всех таинственным многозначительным взглядом доверительно сообщил «ужасную тайну»: в Германии есть силы, готовые нарушить договор о дружбе с СССР. 

Еврейский театр работал в здании харьковского Дома Офицеров. После вечерних спектаклей зрители не расходились. Иногда начинались импровизированные ночные концерты. Зрители и актеры пели любимые еврейские песни...

22 июня днем шел спектакль «Два Кунэ Лэмела» по Гольдфадену.

Во время завтрака сообщили: по радио ожидается важное правительственное сообщение. Включили радио. Молотов начинал свою речь...

В комнату ворвалась подруга. Глаза гневные, вот-вот вылезут из орбит:

- Ты ведьма, ведьма! Помнишь, что ты сказала вчера?

- Что я сказала? Я сказала: не выбрасывай хлеб...

- А дальше? Дальше? Ты сказала: не выбрасывай хлеб, вдруг завтра начнется война!  

Спектакль идет по расписанию. Но Михоэлс прервал его. Вышел на авансцену.

- Война... Что делать? Уничтожить гада!

Утром театр выехал в Москву.

В вагонах толчея. Тягостное молчание прерывалось нервными репликами. Кто-то успокоил:

- Вот посмотрите, пока доедем, придет сообщение, что враг уже разбит... 

22 июля в Москве была объявлена первая воздушная тревога.

Соломон Михайлович назначил Вениамина Зускина старшим пожарником, а себя его заместителем. В одеянии пожарников они разгуливали по двору. При объявлении тревоги с удивительной скоростью взлетали на крышу...

22 августа 1941 года ГОСЕТ эвакуировался. 

- Что я скажу маме, если ты потеряешься? - объявил дядя племяннице. - Что?

В общем, я тебя не отпущу. Уедем с нашим министерством легкой промышленности, - говорил, - У меня ответственность за тебя.

Этель и без театра? А Рейзл? Кто будет играть Рейзл? Что скажет Михоэлс? А что скажет Бог? Или стать ей на площади и воздать руки к небу?

Это уже после, в Москве, образовались очереди в парикмахерскую. Женщины ждали немецких офицеров. Хотели предстать в лучшем виде.(3).

А в тот октябрьский день 1941 года на площади трех вокзалов собралась вся Москва. В дачном, продуваемом всеми ветрами вагоне Этель с дядей ехали в Сызрань.

В Сызрани поселились в одной комнате. С ними - еще пятьдесят человек.

Этель вспоминает:

- Кто-то сказал: Еврейский театр - в Ташкенте. Меня словно током ударило: в театр, в театр! Хочу в театр! Не могу без театра! Не хочу без театра. Лучше заблудиться на станции, отстать от поезда, погибнуть, чем задохнуться в этой комнате, среди этих бабушек и детей. Я хочу в театр. Я хочу домой. Мой дом - театр.

- Дядя, миленький, купите мне билет, отпустите меня,  пожалуйста, ну пожалуйста, миленький, голубчик, я буду себя беречь, я не потеряюсь... В конце концов, я же не...шлымазл...

Ну, дядя, я буду вам писать, я буду писать каждый день... Большие письма. Не отпустите - все равно убегу... 

Мазал тов! Она едет в Ташкент. Через Куйбышев! С двумя тюками. Кинула вещи, забралась на вторую полку, сидит, как мышка. Ти-хо. Колеса тук-тук... «Хо-чу в Таш-кент. Хо-чу в те-атр. Хо-чу домой».

Дядя отдал ей свои деньги. Все! У кого-то ручка от чайника. У кого-то сумка. А у нее банка крабов. Батон! Все, что осталось от Москвы...

И только позже дошло - одна. Она - одна. И хочет вернуться в Сызрань. К дяде. И хочет к маме. Все остались там, под немцами. Что с ними будет? Что будет? А что будет с ней? И вдруг на какой-то станции увидела женщину. В роскошном каракулевом пальто. Без чулок. Растерянную. Скорее всего, из беженцев, которых выпустили из лагерей.

Выскакивает из вагона: «Пусть потеряюсь! - прильнула к незнакомке. - Мне ничего не надо. Я хочу маму!»

Незнакомка что-то ответила по-польски. Или с польским акцентом, как Женя Додина.

Она знает польский!

И идиш...

Как Этель! И тоже одинока. Совсем...

Они поспешили в вагон. На каком-то полустанке женщина догнала эшелон, где был ее муж и дети!

- Мама!

Этель снова осталась одна.

Хо-чу до-мой, хо-чу до-мой...

Наконец, успокаивается и засыпает. 

Доехали до Ташкента. Жарко. Пыль. Этель в пальто. Вязаной шапочке, мама связала, когда дочь в Москву ехала. Чулки рваные, руки грязные...

Два тюка оставила на вокзале, поставила прямо на пол, пустилась в город.

- Где у Вас Министерство культуры?

Видимо, фраза внушила уважение к самой себе. Нашла.

- Ты кто?

- Актриса.

- Кто-кто?

- Актриса театра Михоэлса.

- А... Театр вчера уехал в Самарканд...

Снова вокзал. Тюки стоят. Как жить дальше? Ну как? Касса закрыта. Билетов нет ни на один поезд. Ни в одну сторону.

Позже станет завидовать женам военных, фронтовиков. У них  литеры, можно купить много хлеба. Сказала себе: непременно выйду замуж за военного. Получу литер, куплю хлеба.

Ей было 17 лет. Она смотрела на мир доверчиво и простодушно. Однажды продала на базаре роскошное платьице, которое сшила мама перед отъездом в Москву, а взамен купила кусок хозяйственного мыла, три ложки риса, пришла домой, а когда начала стирать, оказалось, что это не мыло, а рогожа, поверх рогожи был тонкий слой мыла... 

- Кому нужен один билет до Самарканда?!

- Мне!

И снова ночь в поезде и последние двадцать копеек, которые она отдала водителю грузовика. Он ехал с самаркандского вокзала в центр города. Когда борт машины откинули, вдруг видит:

- Это же наш артист, Луковский! Он всегда исполнял роль глухонемых или животных. Дядя Луковский!

На миг она потеряла сознание и свалилась в его руки.

Он и привел Этель в общежитие.

- Глядите, кто пришел, Этка!

- Откуда?

- Вы только посмотрите на нее? Сколько дней ты не ела?

- Нет, лучше скорее, к Михоэлсу...

Соломон Михайлович посмотрел на нее и улыбнулся:

- Кошка находит свой дом. Я говорил вам - она настоящая актриса! 

Она часто вспоминает день, когда освободили ее родной город Гродно. В тех местах жили все родственники, никто из них не успел эвакуироваться. Что с ними, она не знала.

- Ну что ты такая грустная? - спрашивали ее.

- Я не грустная, я встревоженная...

Михоэлс успокаивал:

- Все будет хорошо. Будем надеяться!

Заходит в большой репетиционный зал. Михоэлс читает лекцию. Она не слышит, точно находится в другом мире. В ушах - выстрелы, крики, все знакомое по кинофильмам, спектаклям...

Сама - сплошной комок нервов.

Вдруг - стук в дверь.

Когда Михоэлс выступал, были святые минуты. Никто не смел его тревожить. А тут, стучат:

- Ковенскую к телефону! 

Про тот страшный день рассказывала ей мама. Родственники оказались в семейном лагере, в лесу. Держали связь с другим партизанским отрядом. Вдруг - немцы! Все, конец... Окружили, идут цепью... Неожиданно является связной из партизанского отряда:

- Ну что вы сидите? С неба ангелы прилетели!

- С ума сошел! Какие ангелы?

- Русский десант!

И впрямь молодой человек, весь в амуниции с ног до головы, буквально падает с неба. На чистейшем идиш говорит: «Я только что из Москвы! Вчера был в еврейском театре, там спектакль - потрясающий - «Блуждающие звезды! И такая девчонка играет! Как ее? Ковенская...

- Ковенская?!

И мама упала в обморок. Когда десантник узнал, что это родители той самой Ковенской, он снял с себя все, все вещи оставил родителям, уехал полураздетый и сказал: если перелетит линию фронта, непременно свяжется с популярной актрисой...

Увы, не связался. Наверно, не перелетел...  

8

 

В те дни на улице ее никто не узнавал: незаметная, серая, худая девочка, ну стройная - таких тысячи!

Она и сама чувствовала себя замухрышкой. Все ходили, искали какие-то связи, кусок лишнего хлеба. Она не ходила. Могу предположить- сказывалась внутренняя установка на «польску пани»...

Но стоило выйти на сцену...

Однажды вечером что-то репетировали. Этель играла мальчика. У нее был текст: парень мечтает о хлебе. Такая детская мечта. И так  стало жаль его!

Закружилась голова. Упала в обморок.

Подошел Вениамин Зускин.  Этель  впервые увидела его на сцене в роли Сендлера в «Путешествии Вениамина Третьего»... Это был... не то, чтобы урод, но... жалкий, несчастный... с кривыми ногами. На завтра в учебный класс вошел человек, красивый, со спортивной фигурой, высокий, элегантный... А уж улыбка... Тогда и поняла, какое это колдовство - переход от роли к жизни...

- Ты голодная? - спросил он.

- Нет.