Reznikov1.htm
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Апрель  2007 года

 

Алекс Резников


Иерусалимский след

Эссе из новой книги

 

Не насытясь днями

(Иехиэль Членов)


     Жаркое лето 1917 года в Петрограде достигло своего апогея, когда повсюду забурлили демонстрации солдат, матросов и рабочих под лозунгом "Вся власть Советам!". Большевики предприняли попытку начать вооруженное восстание против Временного правительства. Шальные пули вслепую прошивали площади и улицы города, грозя смертью случайным прохожим.
     В эти июльские дни Йехиэль (Ефим Владимирович) Членов1 (1863-1917) собрался ехать в Лондон - там шла интенсивная подготовка Декларации Бальфура, которая должна была утвердить за еврейским народом право на свой национальный очаг в Эрец Исраэль.

     Очевидец проводов вспоминал: "День отъезда совпал с моментом разгара первого большевистского восстания. Поезд уходил рано утром; нужно было отправиться на вокзал в 3 часа ночи. "Что вы делаете? - увещевали его друзья. - Ведь стреляют, ведь пулеметы трещат на улицах Петрограда. Вам придется ночью, под обстрелом, пройти через красную большевистскую Выборгскую Сторону. Это же такая опасность, из-за которой можно отложить поездку". Он взглянул на говоривших так, как если бы его толкали на явную нелепость. "Нет, я не могу откладывать. Кто знает, удастся ли позже выбраться?" Несколько верст от гостиницы "Англетер" до Финляндского вокзала двигался он пешком темною ночью под дождем в сопровождении одного из наших молодых товарищей. Все время раздавались выстрелы, и несколько раз приходилось удлинять путь, сворачивая из-за стрельбы в переулки. А Членов, как рассказывал товарищ, все время совершенно спокойно беседовал с ним о сионистской работе в Петрограде - обо всех тех будничных организационных делах, из которых и складывается великое целое идеологической работы".

     Членова с полным правом можно было бы назвать служителем идеи, если бы он не был служителем любви - беззаветной любви к Эрец Исраэль, которая помогала ему преодолевать любые преграды.
    ... Зажиточной хасидской семье Членовых в год бар-мицвы сына удалось переселиться из уездного украинского города Кременчуг (там в конце XIX века проживало около 35 тысяч евреев) Полтавской губернии в большую и шумную Москву.

     Окончив в 1888 году медицинский факультет Московского университета, Членов быстро выдвинулся, став одним из ведущих специалистов по ушным болезням. Но занятия только медицинской практикой не удовлетворяли этого человека. Членов вступился за представителей одной из наиболее обездоленных социальных групп в тогдашней России - глухих и глухонемых, отстаивал их права на специальное обучение и достойные условия быта.
     Но главным делом жизни Членова стало все же сионистское (или, как его называли на первых порах, палестинофильское) движение. После погромов 1881 года в России он вместе с Авраамом Усышкиным создает первый в Москве студенческий кружок сторонников еврейского заселения Палестины.

     Первый реферат, прочитанный Членовым на заседании этого кружка, был посвящен Моше Монтефиоре: "Членов говорил о легкой подвижности Монтефиоре, который, не думая долго, отрывался от своей спокойной жизни и спешил туда, в отдаленные чуждые страны, где он был нужен, где его братья страдали и взывали о помощи", - свидетельствовал взволнованный слушатель этого выступления.
     После 1-го сионистского конгресса в Базеле в 1897 году Членов становится одним из ведущих сионистских лидеров России. Предмет его неустанных забот - Еврейский национальный фонд, российским отделением которого он руководил с момента создания. Главную свою задачу этот человек видел в расширении сбора средств для покупки земель в Эрец Исраэль в национальную собственность еврейского народа. "Невелики поступающие к нам взносы - все гроши да копейки, ибо то бедные семьи беднейшего народа земли приносят свою последнюю копейку, чтобы создать родной дом для бездомного народа", - писал в то время Членов, обращаясь к своим единомышленникам.

     Когда на 6-м сионистском конгрессе в августе 1903 года был выдвинут так называемый план Уганды, Членов возглавил группу его противников, в знак протеста покинувших конгресс, и вместе с Усышкиным создал группировку Ционей Цион (Сионисты Сиона), отстаивавшую историческое право евреев на возвращение в Эрец-Исраэль.
     3-я Всероссийская конференция сионистов в Гельсингфорсе (Хельсинки) под председательством Членова, состоявшаяся в 1905 году, приняла решение об усилении политических и экономических мер, призванных обеспечить еврейское заселение Палестины. Главная из них - дальнейшее расширение масштабов покупки земель, на которых могли бы начинать свою трудовую деятельность халуцим (первопроходцы).

     Чтобы собственными глазами убедиться в эффективности освоения выделяемых Еврейским колониальным банком и Еврейским национальным фондом средств, Членов в 1907 году отправляется в Палестину, посещает Иерусалим, Хайфу, большие и маленькие поселения, где евреи предпринимают неимоверные усилия, чтобы закрепить свое присутствие.

     Членова не впечатляют увиденные исторические памятники, духовный взор его обращен не в прошлое, а в будущее. Пока еще сделано совсем недостаточно, но ведь это только начало - работа будет шириться и развиваться.
     После избрания на 10-м сионистском конгрессе (1911) заместителем президента Исполнительного комитета Всемирной сионистской организации Членов с семьей переезжает в Берлин, где находится ее штаб-квартира. Отсюда в 1912 году он вторично направляется в Эрец Исраэль.
     Своеобразным отчетом об этой поездке стала книжка "Пять лет работы в Палестине" (1913), подводящая предварительные итоги не просто заселения, а укоренения евреев на Земле обетованной. Автор рассматривает состояние сельской и городской колонизации, духовно-культурной работы, политического положения и организованности еврейского населения и приходит к выводу, что во всех этих вопросах достигнут несомненный прогресс.

     Рассказывая о посещении Иерусалима, Членов отмечает, что "за эти пять лет там можно отметить несомненные признаки роста здоровой жизни". В качестве положительного примера автор приводит художественную школу Бецалель. По его мнению, "Бецалель очень сильно развил свое производство как в смысле количества и качества, так в смысле разнообразия отраслей. Два дома, купленные (Еврейским национальным - А.Р.) Фондом несколько лет назад для Бецалеля, из которых первоначально только один был предоставлен в его распоряжение, теперь оба, несмотря на сделанную за это время большую пристройку, далеко не могут вместить всего производства. Не забудем, что там постоянно работает и служит теперь около 500 человек. Растет соответственно и сбыт его изделий. Особенно важно то, что сбыт Бецалеля рассчитан не на местного потребителя, и то, что теперешнее его производство есть только небольшая часть того, что может быть поглощено рынком. Покупка его изделий такими (торговыми - А.Р.) домами, как Вертгейм в Берлине и Либерти в Лондоне, служит тому порукой".

     Особо радовало Членова, что в Бецалеле и других подобного рода учреждениях "работающие подвергаются обучению еврейскому языку и некоторому общему развитию, так что все они в то же время служат попутно рассадниками культуры вообще и живой еврейской речи в частности".
     В книге упоминается и недавно открытая в Иерусалиме еврейская гимназия: "Она переживает первые, очень трудные, но вместе с тем радостные годы созидания, творчества. Эта работа, по счастью, так сильно захватила группу преданных и способных учителей и не менее преданных друзей школы, что можно с надеждой рассчитывать на благополучное минование ею наиболее рокового, "детского возраста". Гимназия, очевидно, отвечает жизненной потребности, ибо за короткое время привлекла уже 80 учеников, обучающихся в 5 классах (кроме приготовительного), по довольно значительной, по местным понятиям, плате". Членов отмечает также "новый, большой Бейт-Ам (Народный дом - А.Р.) с библиотекой и читальней, в котором концентрируется значительная часть духовно-общественной жизни (лекции, заседания, митинги и проч.); большую читальню Национальной библиотеки, служащую тем же целям. ...Мы видим, таким образом, в Иерусалиме ряд серьезных попыток к поднятию как экономического, так и духовного уровня населения".

    ...Из Палестины Членов вернулся в Берлин в приподнятом настроении. Он был полон новых планов, но им не суждено было осуществиться в полной мере из-за начала Первой мировой войны и последовавших за ней бурных революционных катаклизмов в России. После Февральской революции 1917 года и легализации сионистского движения (продержавшейся совсем недолго) Членов, к тому времени уже тяжело больной, находит силы съездить на свою бывшую родину и провести в Петрограде вместе с А. Усышкиным 7-ю Всероссийскую сионистскую конференцию, которая вновь подтвердила насущную необходимость еврейского освоения Эрец Исраэль. Спустя всего год в Лондоне Членова не стало.

    ... 2 февраля 1918 года в Москве, на траурном собрании в переполненном зале Политехнического музея, взял слово один из выдающихся религиозных авторитетов - раввин Яаков Мазе. Он сказал, что Членов ушел из жизни, не успев свершить всего того, что задумал, - по библейскому выражению, "не насытясь днями".
     Как бы вторя Мазе, другой выступавший - Лейб Яффе заметил: "Таков удел вождей. Они не входят в обетованную землю, в которую они стремились всю жизнь. Они умирают на ее пороге, и только издали, с вершины горы, с вершины вдохновения и мечты, видят они бесконечно скорбными и бесконечно счастливыми глазами страну своего томления и своей любви".

 

     На одном языке

     (Мордехай Хакоэн)

     Мордехай Хакоэн (Маркус Каган; 1856-1936) прославился как единственный делегат 1-го Сионистского конгресса в Базеле в 1897 году, чья речь прозвучала на иврите. Это было своего рода предвосхищение будущего. Евреи разных стран, говорящие на разных языках и наречиях, вполне могут прийти к соглашению по вопросу создания собственной государственности при условии, что будут общаться на одном языке - в прямом и переносном значении этих слов: на языке Торы.
     Впрочем, сам Хакоэн наряду с ивритом блестяще владел идиш и русским, и его огромное творческое наследие зиждется на этих трех языках.
   Человек воистину высокого жизненного напряжения, Хакоэн буквально заражал своей энергией российскую ветвь сионистского движения, а впоследствии - и весь старый ишув Эрец Исраэль.
     …Родившийся в белорусском городе Могилев, Хакоэн получил традиционное еврейское образование, каковое, впрочем, ему самому показалось недостаточным. Поэтому он самостоятельно выучил русский язык и освоил те области знаний, которые, как считал, могут пригодиться ему в дальнейшей жизни (в частности, экономические и социальные науки).

     Свои первые литературные опыты восемнадцатилетний Хакоэн отослал в Иерусалим, где тогда издавалась газета "Ха-Цфира". В 1879 году он становится секретарем популярного еженедельника "Рассвет" в Санкт-Петербурге и одновременно заканчивает книгу "Евреи-земледельцы в Новороссийском крае". Она увидела свет год спустя и получила высокую оценку ведущих ученых-экономистов.
     …Несмотря на весьма успешную литературную и исследовательскую деятельность, Хакоэна все же больше привлекала практическая работа в нарождавшемся палестинофильском движении Хиббат-Цион. Ему принадлежит своеобразный манифест этого движения - статья "Вставайте и взойдем на Сион", которая была опубликована в журнале "Ха-Магид" в 1881 году. В качестве секретаря Хиббат-Цион, единогласно избранного на виленском съезде движения в 1889 году, Хакоэн в 1890 году посещает Эрец Исраэль. Его впечатления отражены в серии очерков "На земле Израиля", опубликованных в газете "Ха-Мелиц".

     Можно с уверенностью сказать, что эта поездка "заразила" Хакоэна первопроходческим духом. Он понял, что его место - на исторической родине, и в 1907 году вместе с семьей переселился туда. Ему принадлежат масса социальных, экономических и культурных инициатив, осуществленных в ишуве. Хакоэн, в частности, входил в число основателей Тель-Авива, принимал участие в создании Еврейского арбитражного суда, создал вместе с товарищами по перу Союз ивритских писателей в Эрец Исраэль и т.д.
     В длинном перечне первопроходческих заслуг Хакоэна несколько особняком стоит исследование "Иерусалим и его район", опубликованное в 1909 году в Санкт-Петербургском "Вестнике финансов, промышленности и торговли". Под заголовком значилось: Экономический очерк М.Г. Кагана (псевдоним Хакоэна).

     Автор поставил перед собой цель привлечь внимание не к ставшим уже повседневной рутиной историческим достопримечательностям Святого города, а к его экономическим проблемам, от решения которых в значительной степени зависит рост в нём еврейского народонаселения. Думается, это было первое исследование подобного рода в XX веке, выполненное, причем с блеском, российским евреем.
     Согласно данным Хакоэна, на начало 1900-х годов в Иерусалиме проживало 16 тысяч христиан, 9 тысяч мусульман и 45 тысяч евреев, в общей сложности 70 тысяч человек. Однако самообеспечением ни город, ни весь пашалык (район) похвалиться не могли. Практически все предметы первой необходимости поставлялись из Европы. Не было и крупных торговых фирм, а все больше мелкие лавчонки, владельцы которых исхитрялись вести свои дела с капиталами в сто-двести рублей. Три четверти иерусалимских торговцев - русские и австрийские евреи - свободно изъяснялись на арабском или на французском.
     "Иерусалим и его район прокормить себя не в состоянии", - такой неутешительный вывод делает Хакоэн. Городское население питается главным образом привозной мукой, поставляемой одесскими фирмами, специализирующимися на восточной торговле. Вторыми идут салоникские мукомольные фирмы, небезуспешно конкурирующие с русским хлебом. Кроме того, "из России же привозится крупа гречневая, фасоль и т.п. пищевые продукты, настойчиво ввозимые русскими торговцами, т.е. евреями, эмигрировавшими сюда из России".

     По мнению Хакоэна, русские фабриканты могли быть больше востребованы в Иерусалиме и его районе. Это касается консервированной рыбы и мяса, в которых ощущается острый недостаток. А вот "русская водка имеет здесь сбыт, пользуется славой хорошего крепкого напитка и расходится здесь больше, чем турецкая рака или английское виски".
     Далее Хакоэн анализирует ситуацию в домостроительстве. Главный строительный материал - камень добывается на месте, глины и извести также достаточно, а вот лес поставляется из Австрии, железо - из Бельгии.
     Новые улицы и кварталы, быстро возникающие в Иерусалиме, по мнению Хакоэна, "прокладываются довольно рационально в санитарном отношении и соображаясь с правилами гигиены. Дома и жилища устраиваются обширные, комнаты большие и очень высокие, в 4, 5, иногда даже 6 метров высоты. Внутренняя отделка жилищ обыкновенно не отличается великолепием. Лепных украшений нет, и обоями комнаты не оклеиваются: стены набеливаются или окрашиваются водяной краской. При меблировке большей частью налегают на ковры, которые бывают здесь роскошные. Тем не менее и на европейскую мебель здесь спрос имеется. Ванны, ватерклозеты, керосиновые переносные печи, комнатные ледники, переносные кухонные плиты лучших европейских образцов вы находите почти в каждом зажиточном доме".

     На вопрос, что носят иерусалимцы, Хакоэн дает такой ответ: "Одежды не хуже, чем в Европе. Постоянство климата, полная уверенность, что в течение восьми месяцев подряд никакого дождя не будет, что метеорология никакими сюрпризами вас не угостит, значительно облегчают трудности гардероба. Особого разнообразия в костюмах не нужно".
     Хакоэн анализирует "участие России в снабжении населения нужными ему продуктами". Он приводит такой показатель: стоимость русского привоза возросла с 300 тысяч рублей в 1905 году до 510 тысяч в 1907-м, и делает весьма поучительный вывод: "Быстрое повышение привоза русских товаров за последние два года объясняется исключительно эмиграцией русских евреев в Палестину. Следует пожелать, чтобы эта прогрессия, этот начавшийся рост русского привоза продолжался бы с большею интенсивностью".
     Удалось Хакоэну проникнуть и в "святая святых" иерусалимской экономики - объем и распределение поступающих в Иерусалим наличных денег ("подобные дела любят тайну"). Тем не менее обнаружилось, что еврейские благотворительные учреждения получают на свои нужды около 5 миллионов франков в год. Они заинтересованы, чтобы "связь между жертвующей публикой и св. градом не ослабела, чтобы рука дающего не оскудела. Имеются поэтому целые системы широкой пропаганды путем усиленной рассылки листков, изображений, отчетов, даже мелких сюрпризов, чтобы побудить жертвователей на приношения".

     …Меня все время занимало, отчего данная работа настолько заинтересовала специалистов, что год спустя после появления журнальной публикации была переиздана в виде небольшой книжки, притом напечатанной не где-нибудь, а в типографии самого российского министерства финансов? Перелистал ее внимательнее - и, кажется, нашел отгадку.
     Буквально на каждом шагу автор тщательно и пространно расписывает, где и какую выгоду мог бы иметь в Палестине русский капитал в условиях массового переселения туда русских же евреев, знающих не только язык, но и промышленно-торговую специфику страны исхода. Итак: "ревельские кильки и астраханские рыбные препараты здесь в большом почтении, и очень жаль, что здесь их почти нет, и цены им чрезвычайно возвышены"; "если рафинад русской фабрикации не подходит под местные условия (чая пьют сравнительно мало, а кофе остывает, пока сахар растает), то сахарный песок из России безусловно может рассчитывать на успех"; "сосновый бор из России, всего лучше из лесов бассейна реки Березины, понемногу прокладывает себе путь и совершенно вытесняет здесь хвойные породы шведского происхождения"; "конкуренция русских металлургических заводов Приазовского края вполне возможна"; "цемента русского происхождения мы здесь не встретили, хотя Новороссийск, где находятся заводы морских цементовых обществ, имеет все выгоды морской пристани" и т.п.

     Почему же русский капитал так неуверенно прокладывает себе дорогу в Иерусалим? А потому, что "на попытки русских эмигрантов завязывать торговые сношения, скажем, с цементными и резиновыми производителями в России получались указания, что непосредственных сношений иметь нельзя, а следует обратиться к их представителям, с которыми они законтрактованы. Представители эти иногда даже не живут в Турции. И бывают случаи, когда представитель прямо заинтересован в том, чтобы товар фирмы, которую он представляет, не имел бы хода. Ему выгоднее сбывать продукт других, не русских фирм, которые также ему поручили продажу своих товаров".
     …История не имеет сослагательного наклонения. Бесполезно говорить о том, как сложились бы экономические отношения между Россией и Землей обетованной, не будь большевистского переворота, сталинского режима, арабского противодействия…
     Но книга Хакоэна оказалась на удивление современной. Она доказывает, что русское еврейство традиционно является самым надежным проводником российской продукции на ближневосточный рынок. И было бы неразумно не воспользоваться сегодня этой уникальной возможностью, предсказанной Мордехаем Хакоэном на примере Иерусалима еще век назад.


     Сионистский доктор

     (Елена Каган)


     …Когда в опустевший дом заявились новые хозяева, к ним навстречу вышла кошка с иссиня-черными, пылающими, как раскаленные уголья, глазами. В округе все звали ее "Айюни", что в переводе с арабского значит: "Твои глаза". Она внимательно обвела взглядом вошедших, что-то проворчала себе в усы и неспешно удалилась в зеленые заросли двора.
     Потом Айюни еще много раз можно было увидеть в доме. Она бродила по комнатам, будто тень недавно обитавшей здесь женщины. Старые стены, казалось, по-прежнему хранили тепло домашнего очага, вокруг которого на протяжении более полувека творилась иерусалимская легенда, неотделимая от породившей ее уникальной личности.
     Елена Каган2 (1889-1978) поселилась в доме по улице Ха-Невиим, 64 незадолго перед началом Первой мировой войны и прожила там до своего последнего земного дня. Она была первым детским врачом в Иерусалиме.

     Родилась Каган в Ташкенте, куда ее отец Моше, потомок Виленского гаона, после окончания Петербургского технологического института был направлен для надзора за строительством двух местных фабрик по производству стеклянных изделий и обучения их будущего персонала. В самый разгар работы владельцы фирмы неожиданно сообщили, что не могут далее держать еврея в качестве своего полномочного представителя, и предложили Моше креститься. Отец отказался и был тут же выброшен на улицу. Семья оказалась без средств к существованию, но сожалений по этому поводу Елена не слышала никогда. Отречься от своего еврейского происхождения означало для родителей потерять всяческое уважение к самим себе, что для них было совершенно неприемлемо.
     В 1905 году Елена вместе с матерью уезжает в Швейцарию, где сначала учится в Бернской консерватории по классу фортепьяно, но потом решает поступить на медицинский факультет местного университета. Параллельно с учебой она активно занимается научной работой, и наставники прочат Каган блестящее будущее медика-исследователя. После выпускных экзаменов в октябре 1910 года она едет в Ташкент проведать родителей и остается там, чтобы ухаживать за тяжело больным отцом. Перед смертью Моше берет с дочери слово, что она осуществит его заветную мечту и совершит алию - "восхождение" в Иерусалим.

    ...Был конец апреля 1914 года, когда Елена Каган с матерью приехали в Святой город. После четырехчасового утомительного путешествия в переполненном поезде из Яффо в Иерусалим они внезапно оказались на околице какого-то провинциального, пыльного местечка, где ничто не говорило о былом величии, кроме разве что вывески на здании вокзала: "Иерусалим". Но уже в последующие дни, знакомясь с городом, Елена увидела, насколько обманчивым было первое впечатление. Потом она рассказывала близким, что окончательно решила остаться здесь во время посещения Стены плача. Глядя на евреев, прильнувших к священным камням и самозабвенно шепчущих слова молитвы, невозможно было не проникнуться чувством сопричастности их болям и заботам.
     Елена вспомнила встречу с известным сионистом А.-Д. Гордоном, ветераном халуцианского (первопроходческого) движения в Эрец Исраэль, который, услышав о ее решимости навсегда поселиться на земле предков, спросил: "Мой юный друг, вы уверены, что готовы к тяжкой работе и полной лишений жизни?"

     Девушка хотела было ответить утвердительно, но под испытующим взглядом этого бескомпромиссного старца испугалась своей самонадеянности... Теперь, оказавшись в Иерусалиме, она поняла, что он имел в виду.
     Диплом Бернского университета в глазах турок, правивших в городе, не представлял никакой ценности. "Швейцария? - недоверчиво переспросил чиновник. - Нет, для поступления на государственную службу действительны только документы Оттоманской империи. А поскольку по законам шариата женщинам нельзя учиться в открытых учебных заведениях, то и ваш диплом, соответственно, не может быть подтвержден". Увидев слезы, выступившие на глазах Елены, чиновник смилостивился: "Но открыть частную практику в Иерусалиме вам не возбраняется".
     Вскоре на каменном заборе возле входа в дом по улице Ха-Невиим появилась табличка: "Доктор Елена Каган". Никому из прохожих и в голову не приходило обратить на нее внимание. Как водится, дело решил случай. В семье известного в городе раввина Блау заболел шестилетний мальчик. Приглашенные к ребенку врачи нашли его состояние критическим и рекомендовали родителям не возлагать особых надежд на его выздоровление. Но один из соседей посоветовал отчаявшейся было матери малыша обратиться к недавно прибывшей девушке из Швейцарии, которая "называет себя доктором".

     Когда Каган увидела ребенка, тот уже действительно был на грани ухода из жизни. Доктор сумела переломить ход пневмонии, сделала инъекцию камфары и другие процедуры, провела всю ночь у постели мальчика. Она доказала, что недаром считалась в университете подающим большие надежды педиатром. Обычно на седьмой день в течении болезни наступает кризис. Если умело поддержать силы ребенка, он сумеет выжить. Так и произошло. Наутро температура упала, малыш снова открыл глаза и попросил пить.
     С того дня Иерусалим "признал" Каган в качестве детского доктора, и ей уже не приходилось печься о своей клиентуре. Когда началась Первая мировая война и многие местные врачи покинули город сами или были депортированы турецкими властями за границу, Каган получила официальное приглашение на работу в муниципальный госпиталь на улице Яффо, напротив рынка Махане Иегуда.

     Спустя некоторое время в городе разразилась эпидемия тифа. Главный врач госпиталя, доктор Фотиус, фармацевт, секретарь и несколько медицинских сестер, заразившись от тифозных больных, скоропостижно скончались. И Каган на несколько месяцев, пока не прислали нового главврача, пришлось взять на себя руководство медицинским учреждением.
     Эпидемии, антисанитария, отсутствие необходимых продуктов питания привели к росту детской смертности в городе. Каган не знала ни минуты отдыха, мотаясь из новых кварталов в Старый город и обратно. Эта неутомимая женщина даже приобрела корову и сама доила ее, чтобы настоящим парным молоком отпаивать заболевших ребятишек.
     Однажды ее пригласил для консультации почитаемый в Иерусалиме хасидский раввин Мотеле Тверской, или, как его обычно называли, реб Мотеле. Но переступить порог комнаты, где он находился, ей не было разрешено. Один из учеников заходил к рабби, выслушивал его вопрос, потом выходил к Каган, повторял вопрос, выслушивал ее ответ, возвращался к рабби и сообщал ему рекомендации доктора.

     Такой "мистический диалог" (как назвала его сама Каган) длился на протяжении полутора лет и имел необычные последствия: заболев, местные хасиды стали приглашать для лечения только "консультанта" своего раввина. Рассказывали, что, когда к ребе Мотеле обращались за благословением на выздоровление больного, он охотно выполнял просьбу, не забывая при этом сказать, что оно, выздоровление, вряд ли возможно без исцеляющих рук доктора Каган.
     Как-то сама Каган долго провалялась в постели, заразившись от кого-то из своих больных. Когда же она впервые после болезни вышла прогуляться по улице ха-Невиим, то услышала, как мальчишки в черных кипах и с пейсами кричат друг другу: "Хватит молиться! Доктор уже выздоровела и даже сама ходит!"
     Наряду с лечебными заботами Каган находила время встречаться с интересными ей людьми: Элиэзером Бен-Иегудой, Давидом Елиным, Авраамом Тихо, Артуром Рупиным. В их дружеском кругу можно было отдохнуть душой, помузицировать, поспорить о только что прочитанной книге - ведь не хлебом единым жив человек...
     В 1918-1925 годах Каган занимала должность руководителя педиатрического отделения больницы Ротшильда, расположенной неподалеку от ее дома на улице Ха-Невиим. Потом по просьбе медицинского центра Хадасса она возглавила впервые открытую в Иерусалиме клинику для новорожденных и на протяжении нескольких лет параллельно работала в больнице Бикур Холим на улице Штраус.

     "Сионистский доктор", как называли иерусалимцы Каган, много и плодотворно занималась общественной деятельностью, была членом национального и исполнительного советов женской международной организации ВИЦО. Она удостоена также Премии Израиля.
    ...Во время одной из наших дружеских бесед старожил Иерусалима, фотограф Сарра Росс, которая долгое время жила на бывшем Вениаминовом подворье по улице Ха-Невиим, рассказала историю о том, как с ее знакомым - "беспашпортным" евреем случился сердечный приступ. Из-за отсутствия документов и денег его семья никуда не могла обратиться. И тогда Сарра побежала к доктору Каган. Та, не мешкая, отправилась к больному, обследовала его и поместила под свое "поручительство" в ближайшей больнице.
     - Знаете, - вспоминает Сарра, - доктор Каган не отличалась броской внешностью. Но вот феномен: вступив в общение с нею, каждый вдруг обнаруживал, что это очень привлекательная, даже красивая женщина.
     Она много помогала людям, но самой большой ее душевной привязанностью был Иерусалим - "город надежды и былого величия", как любила говорить сама Каган, ставя на первое место слово "надежда".


     Проездом в городе

     (Иван Майский)


     В середине августа 1943 года посол Советского Союза в Великобритании Иван Михайлович Майский (Ляховецкий; 1884-1975) был вызван в Москву. Ему сообщили о новом назначении - заместителем народного комиссара иностранных дел и поинтересовались, есть ли у него в связи с этим какие-либо пожелания.
     - Да, есть, - отвечал Майский. - Мне хотелось бы сейчас вернуться на короткий срок в Лондон, забрать жену, которая по состоянию здоровья не может летать на самолете.
     - И как же вы думаете добираться с ней до Москвы? - поинтересовался нарком.
     - Морем и сушей. Есть маршрут из Лондона через Гибралтар в Порт-Саид, затем Каир, Иерусалим, Дамаск, Багдад, Тегеран, откуда рукой подать до советско-иранской границы.
     - Иерусалим?.. - неожиданно выделил собеседник всего лишь один город из этого списка, пробурчав себе под нос: - Ну-ну…
     И дал понять, что разговор окончен.
     …В самолете, летящем в Лондон, Майский все время возвращался в мыслях к наркомовскому "ну-ну". Как это понимать? Намек на посещение Иерусалима - но он там никогда раньше не был. Или на контакты с еврейскими политиками - однако же дипломат не волен выбирать себе партнеров для переговоров и закулисных бесед, а должен руководствоваться исключительно интересами страны, которую представляет за рубежом.

     Именно поэтому, когда 2 сентября 1941 года Майского посетил в Лондоне глава Всемирной сионистской организации Х. Вейцман и поинтересовался, стоит ли отправить сочувственную телеграмму советскому правительству, поддержавшему обращение советских евреев к мировому еврейству с призывом соединить свои усилия в борьбе с Гитлером, посол уверенно ответил: "Не вижу оснований, почему бы вам не послать свою телеграмму".
     9 октября того же 1941 года Майскому нанес визит председатель правления Еврейского агентства Сохнут Бен Гурион. Рассказав о ситуации в Палестине, он прямо спросил, чем тамошние евреи могут быть полезны СССР? На что последовал ответ: "Вы едете в Америку. Вы окажете нам большую услугу, если доведете до сознания американцев проблему срочности оказания нам военной помощи".
     2 марта 1942 года через Майского Вейцман передал советскому правительству меморандум о целях сионистов с просьбой пересмотреть в этом аспекте ближневосточную политику СССР. Спустя шесть месяцев состоялась еще одна беседа этих двух людей.

     - Я не могу давать обязательства за свое государство, - сказал Майский, - но полагаю, что Москва поддержит сторонников создания еврейского государства в Палестине. Правда, не совсем понятно, как при столь малых размерах ее территории можно будет принять всех беженцев?
     На что Вейцман отвечал:
     - Даже по самым скромным расчетам в Палестину можно будет перевезти еще около двух миллионов евреев.
     - Я рад это слышать, - заключил Майский беседу.
     …Теперь, глядя на облака, клубящиеся пол крылом самолета, дипломат думал о том, что, наверное, сама судьба дала ему уникальный шанс: увидеть своими глазами не просто Землю обетованную, а именно ту, которая составляла предмет напряженного политического торга между великими державами о воссоздании здесь еврейской государственности.

     …"Наш первый перегон от Каира до Иерусалима (450 км) оказался очень мучительным. Дорога была неширокая, но ровная и хорошо залитая асфальтом. Как длинная черная змея, она причудливо извивалась по Синайской пустыне, которую нам пришлось пересечь для того, чтобы попасть в столицу Палестины. Я смотрел на эту желтую, мертвую пустыню, которая бежала до горизонта, я вдыхал этот раскаленный воздух, который, казалось, пронзал насквозь мое тело, и невольно думал: "Так вот она, та библейская пустыня, по которой, как гласит легенда, Моисей 40 лет водил свой народ, стремясь сделать его сильным и выносливым… Да, подходящее место для такого воспитания!" После столь патетического вступления дальше в главе "Иерусалим", входящей в "Воспоминания советского посла" И. Майского (мемуары увидели свет в 1965 году; из последующих изданий книги данная глава была исключена), рассказывается о тогдашних бытовых реалиях Святого города:
     "Только к восьми вечера мы прибыли, наконец, в Иерусалим и остановились в мрачном и угрюмом здании, которое тогда называлось "Домом правительства". Здесь находилось управление Высокого комиссара Палестины, здесь жил он сам со своим семейством и свитой. В тот момент этот пост занимал сэр Гарольд Мак-Майкл, который произвел на меня впечатление опытного колониального администратора типично британского стиля. Судя по целому ряду признаков, он был настроен проарабски и антиеврейски. Это чувствовалось в его разговорах, в высказываниях членов его семьи и собиравшегося у них за столом общества. Характерно было также, что прислуга в "Доме правительства" состояла сплошь из лиц арабской национальности".

     На следующий день Майский с женой отправились на осмотр городских достопримечательностей в сопровождении приставленного к ним англичанами гида-араба, недурно изъяснявшегося по-русски. Оказалось, этому языку он выучился много лет назад, когда Иерусалим посещали многочисленные паломники из России.
     Вот как описывает Майский в своих мемуарах "общий вид города, открывшийся перед нами, когда мы поднялись на Масличную гору. Картина была поистине поразительная. Внизу лежала широкая, круглая котловина, со всех сторон окаймленная цепью серых скалистых гор. Их склоны плавно сбегали вниз, образуя в центре котловины плоскую впадину. И в этой впадине весь залитый лучами солнца, в легкой синеватой дымке, тихо мерцал древний Иерусалим. Городу было тесно, его словно зажали горы. И он полез вверх. На откосах белели новые здания, зеленели парки и сады, искрились позолотой башни и храмы. В разные стороны разбегались тоненькие ниточки улиц, а в самом центре впадины чернело большое пятно - базар".
     Увиденное навело иерусалимского гостя на грустные размышления:

     "Вот одно из замечательнейших мест на земном шаре! Этому городу не меньше трех с половиной тысяч лет.3 Да еще каких! Сколько раз на протяжении своей истории он менял хозяев! Сколько крови здесь было пролито! Сколько событий свершилось! И сколько ярких легенд, сказок, поверий, сколько заблуждений и обманов связано с этим городом в памяти человечества!.. А теперь? Теперь это лишь маленькая, глухая провинция, археологический экспонат давно умершей эпохи..."
     И как бы в подтверждение этих мыслей Майский рисует картину Гефсиманского сада, которая оказалась куда прозаичнее библейских представлений о ней.
     В заключении Майский говорит об одном из сильнейших впечатлений этой прогулки по Иерусалиму: посещении Стены плача. Вдоль узкого переулка, похожего на ущелье,4 у этой Стены "стояла длинная цепочка евреев - мужчин, женщин, детей. Особенно много было стариков с большими седыми бородами. Все в старинных религиозных одеждах и с молитвенниками в руках. Евреи истово кланялись, вполголоса бормотали молитвы, и от этого воздух был полон жужжанья, будто бы здесь сердито гудел огромный рой шмелей. Потом вся цепочка падала на землю, горячо лобызала холодный камень стены, вновь поднималась и жужжала, вновь падала и целовала стену…"
     А дальше гид "просветил" своих подопечных, вернув их к суровой иерусалимской действительности: "Мы пересекли узкую извилистую улицу. Наш гид равнодушно сказал:
     - По этой улице евреям ходить нельзя. Если еврей здесь пройдет, его убьют арабы.
     Потом он помолчал немного и не менее спокойно прибавил:
     - А есть другие улицы, по которым арабам ходить нельзя. Если араб пойдет по такой улице, его убьют евреи.
     Такова была обстановка в Иерусалиме времен Второй мировой войны".

     На этом заканчивается рассказ Майского об Иерусалиме 1943 года.
     Однако за пределами этого повествования осталась одна встреча, о которой в 1965 году упоминать уже было нежелательно. Тем не менее сохранилось свидетельство о ней "другой стороны", а именно давнего знакомца Майского по Лондону - Д. Бен Гуриона. 4 октября 1943 года на заседании правления Еврейского агентства Сохнут он рассказал, как показывал Майскому Иерусалим, а также поселения Кирьят Анавим и Маале ха-Хамиша.
     "Можно сказать, что увиденное было для него открытием. Я на такое даже не рассчитывал. Сейчас нам надо работать с максимальной отдачей, поскольку появилось еще одно государство, проявившее заинтересованность в этом вопросе".
     "Этот вопрос" был решен в 1948 году с провозглашением независимости Государства Израиль. Майский к тому времени был отстранен от всех своих постов и направлен на преподавательскую работу. Однако надо отдать должное прозорливости Бен Гуриона. Как никто другой он понимал: именно люди типа его иерусалимского гостя, даже не принимая участия в принятии конкретного политического решения, создают вокруг него определенную общественную ауру, способную повлиять на успешный исход дела.

     …В феврале 1953 года Майский был внезапно арестован. "Меня допрашивал сам Берия, - вспоминал он позднее. - Бил цепью и плеткой… И я в конце концов признал, что стал английским шпионом".5
     С таким же успехом Майский мог признать себя и "еврейским шпионом", хотя на самом деле как дипломат высочайшего класса ясно видел прямую выгоду для международного авторитета своей страны в том, чтобы подержать стремление евреев к собственной государственности. И, оказавшись волею обстоятельств проездом в Святом городе, он еще раз убедился в своей правоте.

 

     Пушка на площади

     (Давид Лейбович)


     Эта новость произвела в религиозных кварталах Иерусалима эффект разорвавшейся бомбы. Подумать только: главный раввин Святого города позволил нарушить святость субботы! И кому? Рабочим мастерской инженера Элиягу Сохачевера, известным как люди богобоязненные и дорожащие своей репутацией среди верующих. Нет, что-то стряслось на этом свете, если уж и раввины пренебрегают еврейской традицией. И спрашивается, чего ради?
     Мало кто из постоянных прихожан иерусалимских синагог догадывался, что в зимние дни 1948 года еврейский Иерусалим находился буквально на волосок от гибели. Защитникам города - бойцам Хаганы катастрофически не хватало оружия. И тогда был найден способ производить его собственными силами - пускай допотопное, несовершенное, с многочисленными техническими изъянами, но все же пригодное для спасения жизни. А ради этой цели единственно и можно нарушить святость субботы.
     …Предметом гордости членов иерусалимского клуба "Менора", объединявшего ветеранов Еврейского легиона, в годы Первой мировой войны входившего в состав британской армии, были две трофейные пушки, принадлежавшие некогда туркам. Конечно, они за три прошедших десятилетия основательно проржавели, но зато внешне благодаря заботливому уходу бывших бойцов выглядели как новенькие. На них-то и положил глаз ответственный за вооружение Южного фронта Давид Лейбович (1904-1969). Как-то ночью к зданию, где находился клуб, подъехал грузовик Хаганы, и несколько бойцов со всеми предосторожностями перенесли старые пушки в его кузов. А спустя еще несколько часов они оказались в мастерской Элиягу Сохачевера. Там их уже ожидал Лейбович. Внимательно осмотрев каждое орудие, он сделал пометки в своей записной книжке, потом какие-то узлы начертил на листах побольше и тогда дал команду рабочим: "Будем разбирать!".

     Один из мастеровых, заговорщицки прищурившись, поинтересовался у Лейбовича:
     - А как насчёт конспирации? Надо же дать "старушкам" какое-нибудь безобидное имя, чтобы раньше времени они не выдали себя. Может, "Сарелэ", или "Рахилька"?..
     - Не дело женщин воевать, - нахмурился Лейбович. - Если уж вам не терпится как-то назвать орудие, то пускай будет… "Давидка".
     - В вашу честь, что ли? - беззлобно съехидничал собеседник.
     - Зачем же, - спокойно возразил Лейбович. - Вы что, не помните "пращу Давида" из Торы? Пускай наше оружие разит врагов, как та праща.
     …Сибирский город Томск был известен евреям Российской империи благодаря местной школе кантонистов, основанной по царскому указу 1827 года. Сюда свозили завербованных еврейских мальчиков из западных губерний и принуждали их принять христианство. Тем не менее из среды кантонистов вышел Цви Герц Цам (ок. 1843-1915), один из первых евреев в России, получивший офицерское звание и при этом оставшийся верным своей религии. В 1872 году по его инициативе в городе в дополнение к действующей общинной синагоге был построен молитвенный дом для солдат-евреев.

     В начале XX века в Томске начитывалось более трех тысяч евреев.
     В это число входила и семья мещанина Мордехая Лейбовича с двумя погодками - мальчиком и девочкой, к которым в 1904 году прибавился еще один сын - Давид. Уже после большевистского переворота он закончил местное среднее политехническое училище, потом прошел ускоренный курс геодезическо-маркшейдерского отделения Томского рабоче-крестьянского политехникума и поступил в местный Технологический институт, откуда, однако, был вскоре отчислен по причине активного сотрудничества с сионистскими организациями города.
     Какие же проступки инкриминировал студенту с "пятой графой" Томский губотдел ГПУ? Участие в создании местных ячеек сионистских организаций Ха-Халуц и Маккаби, а также членство в Ха-Поэль ха-Цаир. Видимо, чекистам стало ясно, что успешный молодой человек готовится рано или поздно покинуть Советскую Россию и отправиться на Землю обетованную. Что и произошло в 1927 году.
     Знания, полученные во время учебы в Томске, пригодились Лейбовичу буквально с первых же шагов жизни в Эрец Исраэль. Устроившись на работу механиком в сельскохозяйственной школе Микве Исраэль, он из железного металлолома буквально "изваял" несколько сельскохозяйственных машин и механизмов.

     Одновременно Лейбович вступил в Хагану и вместе с другими бойцами принимал участие в защите еврейских поселений во время арабских беспорядков 1929 года. Уже тогда его мысли были направлены на то, как восполнить катастрофическую нехватку оружия и боеприпасов для нужд Хаганы. По предложению Лейбовича на тель-авивском печном заводе стали изготавливать первые бомбы, используя пустые банки из-под спирта. Следующий этап - производство бутылок со взрывчаткой, смешанной с железными осколками. Далее сумели наладить отливку корпусов металлических бомб. Молодой изобретатель, не достигший еще тридцатилетнего возраста, предложил для зажигания бомбы использовать фитиль, смоченный химической смесью из растворенных головок спичек. Такая бомба, получившая название "Менахемия", находилась на вооружении Хаганы несколько лет.
     Сохранились свидетельства того, что Лейбович создал и впоследствии усовершенствовал вместе со своим коллегой И. Иошпе гранату собственного образца (по типу русской винтовочной гранаты), которую бойцы называли ДАИШ, или граната ДИ.
     Перу Лейбовича принадлежат также учебные пособия по обращению со стрелковым оружием - их использовали для регулярной учебы командного состава Хаганы. Часто он лично демонстрировал действие оружия в обстановке, приближенной к боевой.
     С самого начала Войны за независимость Лейбовичу поручается изыскать любые возможности для пополнения оружейного парка Хаганы. Первоначально в иерусалимской мастерской Сохачевера были переделаны в минометы две турецкие пушки, а потом собраны еще несколько десятков (фактически налажено серийное производство) по чертежам Лейбовича. Они стреляли снарядами, сделанными из обрезков водопроводных труб, начиненных взрывчаткой, гвоздями и обломками железа.

     Помимо самого Лейбовича к производству подобного "импровизированного" оружия были привлечены преподаватели и студенты Еврейского университета. Среди них ученые с мировым именем Иоэль Роках и Арон Качальский, успешно решившие проблему синтезирования пороха, используемого для стрельбы из пушек. А их ученики Йонатан Адлер и Авнер Трейнин организовали выпуск самодельных гранат и мин-ловушек.
     Впервые миномет "Давидка" был задействован 12 марта 1948 года при атаке Хаганы на квартал Абу-Кабир в Тель-Авиве. Боевое крещение прошло более чем удачно. Точность попадания была не так уж высока, зато ужасающий грохот при стрельбе заставлял арабов пускаться в бегство. По свидетельству очевидцев, психологическое воздействие "тайного оружия" евреев намного превосходило его военную эффективность. Отныне наступлению сил Хаганы предшествовал интенсивный артобстрел населенного пункта с помощью пушек "Давидка", после чего, как правило, враг спешно ретировался.
     В боях за Иерусалим долгое время не удавалось сломить боевой дух наступавших на город регулярных частей иракской армии. Но лишь начали обстрел еврейские пушки, противник, опасаясь больших потерь, сразу отступил из военного лагеря. Хагана сумела пополнить свой арсенал значительным количеством оружия и боеприпасов, хранившихся на лагерных складах.

     …После окончания Войны за независимость и провозглашения Государства Израиль Давид Лейбович ушел "на гражданку". С 1950 года был директором автопарка сети потребительской кооперации "Ха-Машбир", потом основал собственное предприятие по ремонту сельскохозяйственной техники. Мало кто из его сотрудников и заказчиков знал, что этот скромный, малоразговорчивый человек стоял у истоков возникновения израильской военной промышленности, ныне пользующейся серьёзным авторитетом во всем мире.
     А вот творение Лейбовича - "Давидка" забыто не было. Сохранившийся до наших дней образец легендарной пушки установлен на иерусалимской площади Херут (Свобода) рядом с улицей Яффо. С тех пор с чьей-то лёгкой руки стали называть эту площадь - "Давидка", так она и значится на карте столицы.
     Самодельное боевое орудие возвышается на фоне стилизованного изображения мины на гранитном постаменте, как бы вырастая из высокого каменного пьедестала. Он символизирует камень, которым Давид поразил великана Голиафа из своей пращи. У основания высечены слова Всевышнего из Книги Царств, обращенные к нам, жителям Иерусалима: "И буду всегда оберегать и защищать этот город".

     …Иерусалимские молодожёны - только из-под хупы - обязательно приходят сюда, фотографируются возле "Давидки".

     Примечание

  1. В Иерусалиме есть улица Йехиэль Членов (район Кирьят Ха-Йовель, между улицами Борохов и Гордон). назад к тексту >>>
  2. В Иерусалиме есть улица Елена Каган (район Рамот Алон, рядом с улицей Зархи). назад к тексту >>>
  3. Согласно новейшим научным изысканиям "возраст" Иерусалима насчитывает три тысячи лет. назад к тексту >>>
  4. Нынешняя площадь у Стены плача была создана только после Шестидневной войны 1967 года и объединения Иерусалима. назад к тексту >>>
  5. В 1955 году И.Майский был освобожден и вернулся к научной работе. назад к тексту >>>


   


    
         
___Реклама___