Автобиографический
очерк
Публикация Евгении Буториной
Эта рукопись была написана моим прадедом Самуилом Израилевичем Шапкайцем в 1972 году. Тщательно перепечатанная на машинке через два интервала, она хранилась в нашей семье более тридцати лет. В предисловии, обращаясь к нам, детям, внукам и правнукам, прадед писал: «… пришлось вспоминать пережитое, и мне кажется, что для вас оно может быть не только любопытно, развлекательно, но частично и поучительно». Мне тоже так кажется.
Евгения Буторина
Родился я
Родители мои Шапкайц Израиль Григорьевич и Цвия Самуиловна, еще детьми, когда им было 10-12 лет, в пятидесятых годах 19 века вместе с родителями были сосланы в Сибирь за поджог имения своего помещика в Ковенской губернии. Шли они в Сибирь этапом по Московскому тракту через Тобольск более полугода. Сначала осели в с. Усолье Иркутской губернии, где была расположена переселенческая тюрьма, а затем были приписаны к городу Иркутску. Когда маме было 15 лет, а отцу 18, они поженились и числились в мещанской управе в мещанском сословии под фамилией Шапкайц.
Интересно происхождение этой фамилии: деды моих родителей вместе со своими детьми были крепостными в местечке Шапканы Ковенской губернии. Помещик их именовался пан Шапканский, а все его крепостные фамилий не имели, а звались шапканскими. Когда же их ссылали или освобождали от крепостничества, то выдавали справки, в которых обозначали фамилию, производя ее от слова шапканы-шапка, и добавляя окончание: для русских – ов, для литовцев –тис, для поляков - ский, для евреев - йц. Вот так и получилась фамилия Шапкайц.
Семья у нас была большая – я родился седьмым, а после меня еще пятеро детей. Отец работал по найму печником, каменщиком и стекольщиком. А мама обслуживала семью. Мы держали козу, куриц, иногда корову. Был свой огород. 2-3 раза в неделю по ночам мама выпекала очень вкусный черный хлеб, который мы очень любили натирать чесноком. Утром мама на тележке вывозила хлеб на базар и продавала его по 1 копейке за фунт. Это приносило во-первых припек, который обеспечивал хлебом всю семью, а во-вторых добавляло к отцовскому заработку 60 – 80 копеек за день, что было очень чувствительным подспорьем.
Самуил Шапкайц с женой и дочкой
Отец мой был малограмотным, мать безграмотной. Старшие дети в школе не учились только случайно освоили чтение по-русски, а по-еврейски и вовсе не знали букв. Да и младшие, кроме меня, не получили полноценного школьного образования. Зато все поглощалось религиозным духом. Каждое утро до выхода на работу отец шел в синагогу солиться, захватывая старших сыновей, а мама и бабушка молились дома. Читать по – еврейски никто не умел, но молитвы знали наизусть. Перед каждым приемом пиши, произведя омовение рук, они читали молитвы. Перед сном и после сна – тоже. Такой порядок был обязателен для всех в семье.
Ну, а суббота была священна и сопровождалась праздничными обрядами, которые неукоснительно выполнялись всеми. В пятницу в 12 часов дня начинались приготовления. Отец заканчивал работу, в чем ему никто из работодателей не чинил препятствий, потому что отец всегда отрабатывал в воскресенье. Придя домой, он забирал мальчиков, брал чистое белье и уводил нас в баню. Потом мыться шли мать и девочки. В сумерки папа, мама, бабушка и мальчики уходили в синагогу. К нашему возвращению сестры торжественно оформляли стол к вечерней трапезе: белая скатерть, надраенные до блеска металлические подсвечники с количеством свечей по числу детей. Мама зажигала свечи и совершала над ними молитву -благословение и поздравляла нас с хорошей субботой. На столе перед отцом обязательно были положены белые булки(халы), покрытые белой салфеткой, и стоял бокал красного самодельного вина из изюма. Папа произносил над ним молитву, отпивал часть вина и передавал бокал маме и бабушке. Затем за стол садились все члены семьи и начиналась праздничная трапеза, где кушанья резко отличались от нашей повседневной пищи. Сначала была фаршированная рыба, потом суп, морковный цимес с черносливом, и наконец компот или кисель. Во время трапезы между блюдами пели застольные религиозные песни. Заканчивалась трапеза благодарственной молитвой, а затем мы все пели Песню Песней царя Соломона. После этого все уходили читать молитвы перед сном. А наутро после чая просто, но чистенько одетые шли в синагогу, где служба тянулась часа три. Синагога в Иркутске была хорошая, хоральная, и нам было очень интересно туда ходить. В результате многие мелодии, исполнявшиеся кантором и хором, запоминались, и мы их часто пели дома. Мы вообще очень любили петь.
Из синагоги мы шли домой и садились за стол, трапеза напоминала субботнюю, только перед компотом добавлялся еще вкусный кугл. Затем мы пели песни религиозного содержания - «Змиройс», и на этом праздник заканчивался. Начиналась свободная самостоятельность.
На шестом году мама отвела меня в хедер к частному учителю-еврею. Высокий седой человек посадил меня рядом с собой, разложил крупно напечатанный лист с буквами еврейского алфавита, и, показывая на буквы, предлагал повторять за ним. А мама в это время незаметно сбрасывала маленькие леденцы и приговаривала, что это ангелы посылают прилежным ученикам. Недалеко за длинным столом сидели человек 15 детей в возрасте от 6 до 12 лет за книжками – молитвенниками, псалмами, и упражнялись в заучивании заданных ми уроков. Ребе был добрым, и хотя плетка висела на видном месте, но он ею очень редко пользовался, чаще только для угроз шалопаям.
Иногда ребе в перерыве между занятиями брал скрипку и играл нам еврейские мелодии – молитвенные, застольные, народные. Так проходило наше время с 9 утра до 4 дня.
В хедере я обучался весь дошкольно-школьный период, и был достаточно религиозен, что не удивительно, если помнить о традициях моей семьи. Русских праздников мы никогда не справляли, зато каждый еврейский праздник, овеянный легендами библии и историей, ожидался нами как радостное событие. Все обряды резко отличали эти дни от обыденной жизни. До сих пор помню в Песах – грецкие орехи, в Пурим маскарадные игры и обмен подарками, в Хануку – зажигание восковых свечей и игры с самодельными волчками, в Суккот – устройство елочных кущей, в Симхас-Тойре – торжественное ношение Торы…
И только один праздник – Йом-Кипур всегда ожидался нами с трепетом. Мама благословляла каждого перед уходом в синагогу. Читалась особая молитва, в которой говорилось, что в этот день предопределяется судьба, кому в этом году жить, а кому умереть. Да и сам обряд абсолютного голода в течение 24 часов не радовал ребят. Особенно тех, кому уже исполнилось 13 лет, и для кого пост был обязателен. Зато как мы собой гордились, когда пост заканчивался, и мы с полным правом приступали к трапезе!
Не могу обойти и еще один обычай, который наши родители свято соблюдали: на каждый праздник к трапезному столу приводили троих гостей из синагоги из числа бедных людей. Это воспитывало у нас чувство доброты и уважения к окружающим. Мама вообще много работала для бедных – собирала веши и деньги, помогала им лично. И как только ее хватало на все!
В хедере русской грамоте не обучали. Но к счастью, мой интерес к учебе заметила сродная сестра, которая была на 10 лет меня старше и училась в акушерской школе. Она переговорила с мамой и стала преподавать мне русский язык и готовить к поступлению в городское 4- классное училище. Его я закончил в 1902 году, параллельно продолжая ходить в хедер. Я понимал, что родителям трудно содержать меня – платить за обучение в школе, покупать пособия, давать деньги на завтраки. И уже в 3 классе я решил организовать в хедере занятия по русской грамоте. Многие родители согласились и установили мне плату по 50 копеек в месяц за каждого ученика. Потом я постепенно стал давать частные уроки малышам на дому. Так я заделался специальным репетитором-педагогом на долгие годы и нашел себе источник существования вплоть до женитьбы.
Городское училище я закончил с похвальным листом и решил во что бы то ни стало учиться дальше самостоятельно по программе гимназии и сдать испытание экстерном на аттестат зрелости, тайно лелея мечту в дальнейшем поступить в университет на медицинский факультет.
Конечно, эта мечта была почти несбыточной. В гимназию мне, как еврею, да еще из бедной семьи, было просто не поступить. Существовала 3% норма приема, а плата составляла 60 рублей. А попасть в университет было еще сложнее. Но я не сдавался.
Мои родители, несмотря на всю свою религиозность и бедность, моему стремлению не противились. Правда, другие родственники пытались меня отговорить – дескать, пришла пора родителям помогать, надо поступить в контору и спокойно работать, мечта о среднем образовании для меня неосуществима. Но я не хотел никого слушать.
Я узнал, что в городе Томске при Технологическом институте группа прогрессивных профессоров организовала курсы по подготовке на сдачу экзаменов на аттестат зрелости, и понял, это для меня шанс получить образование. Плата была объявлена 5 рублей в месяц. Но надо было еще на что-то жить и снимать жилье. Я долго думал и решил, что смогу зарабатывать частными уроками. О своем решении я написал брату.
Мой брат Григорий, который был на три года старше меня, служил тогда приказчиком в магазине нашего дяди в городе Бодайбо. Он помогал родителям и младшим братьям и сестрам, поэтому я очень удивился и обрадовался, когда за день до моего отъезда в Томск получил от Гриши телеграмму, в которой он благословлял меня и сообщал, что будет высылать мне по 25 рублей каждый месяц.
Это еще больше укрепило меня в намерении учиться, и в сентябре 1903 года мы вместе с товарищем Лешей Тверским, который тоже решил получить аттестат, поехали в Томск. После пятидневного путешествия по железной дороге мы приехали в Томск, и тут-то и начались наши мытарства.
По законам царской России евреи не имели права проживать далее, чем в семи верстах от места своей прописки. А прописать его могли только там, где он родился. Значит, в Томске нам надо было устраиваться как-то неофициально.
Но в Томске тоже жили евреи. И одна рабочая семья, где хозяйка работала швеей, сдала нам комнату без прописки в полиции. Мы были счастливы – днем мы занимались в столовой комнате хозяйки, а по вечерам ходили на курсы. К тому же в швейной мастерской работала девушка Поля, а к ней приходила ее подружка – гимназистка Блюма Изралевич. Скоро мы подружились. Сначала встречались как бы случайно, когда она приходила к своим бабушке и дедушке, которые жили напротив нас. Потом мы уже договаривались о встрече, я провожал ее в гимназию и обратно, и вскоре наша симпатия перешла в серьезную привязанность, и мы уже не могли и дня не видеть друг друга.
Вскоре мы с Лешей переехали – один фотограф сдал нам отдельную комнату с обедом и чаем утром и вечером всего за 50 рублей в месяц на двоих.
Мы были счастливы. Но
счастье наше продолжалось недолго, буквально пару месяцев. До тех пор,
пока курсы не затребовали наши адреса. Я сразу подумал, что эти сведения требует полиция. И свой адрес не
дал. А Леша наивно счел мои опасения излишними и указал адрес фотографа. На
этом наше счастье и закончилось.
Через три недели, когда все адреса студентов были переданы в полицию, к нашему хозяину-фотографу явился здоровенный пристав в блестящей форме и спросил, проживает ли здесь Леонтий Тверской. Хозяин, сразу сообразив в чем дело, пригласил его к столу, выставил полбутылки водки и нашего иркутского омуля, побеседовал, и пристав согласился ответить губернатору, что Леонтий Тверской выехал. Уходя, пристав благодарно положил в карман трехрублевку. Мы наивно радовались, что все так благополучно закончилось, ведь моего адреса на курсах не было. Но приставу прием очень понравился, и через неделю он появился снова с вопросом – а не проживает ли под данному адресу некий Самуил Шапкайц.
Мы поняли, что взяточничество будет постоянным, а нам грозит крупный штраф и высылка. Надо было возвращаться домой. Но для меня этот опыт пользования Томских курсов по подготовке на аттестат зрелости оказался очень полезным. Во-первых, я убедился, что курс гимназии можно одолеть самостоятельно, во-вторых, понял, что помощи ждать неоткуда, и надо брать дело в свои руки. А в-третьих, я встретил Блюму, и эта встреча определила всю мою дальнейшую жизнь.
Вернувшись в Иркутск, я решительно взялся за освоение всех предметов по программе гимназии. Занимаясь частными уроками, я, обучая других, учился сам. Тщательно решал все задачи во всех учениках, писал сочинения на темы, заданные знакомым гимназистам, и иногда даже мои сочинения сдавались ими за свои и получали высокие оценки. Освоив программу 4 класса гимназии, я брался за репетиторство учеников 2-3 классов, пройдя программу 6 – за 4..
Вскоре я крепко зарекомендовал себя как репетитор и преподаватель, и стал прилично зарабатывать.
В 1905 году была отменена процентная норма евреев для поступления в университет, мне показалось, что моя мечта стала зримо превращаться в реальность. Мы активно переписывались с Блюмом, и вскоре дали друг другу слово не расставаться всю жизнь. Но ее родители были настроены выдать дочь за приличного жениха – врача, инженера или купца. И мне предстояло стать как минимум таким приличным женихом – то есть получить сначала аттестат зрелости, а потом и высшее образование.
Я успешно преодолевал трудности, хотя не без казусов. В частности, активно прощупывало меня жандармское управления, потому что я дружил с ребятами, которые входили в кружки СД с СР. Однажды у меня даже конфисковали более 200 писем моей переписки с Блюмой и так и не вернули. Впрочем, жандармы интересовались мной не совсем зря. В 1905 году в Иркутске были еврейские погромы, бандиты, под прикрытием полицейских конников двигалась по направлению к синагоге, и нам пришлось активно защищаться, организовать еврейскую самооборону. Во главе самообороны стояли браться Исай и Яков Винер. Первый – студент-юрист, а второй – гимназист последнего класса. Они были вооружены браунингами, остальные кто чем, у меня, к примеру, был револьвер «бульдог». Конечно, при наличии вооруженной полиции эта самооборона была бессильна, но все же стойкость молодежи, особенно братьев Винер, заставила толпу рассеяться, но эти два брата погибли, зарубленные топором мясника, когда у них закончились патроны. Это были страшные и трагические события, под влиянием которых я увлекся сионизмом, одновременно пытаясь разобраться с идеями социалистических партий СД, СР и Бунда. Но эта задача оказалась непосильной без соответствующего руководства, и я принялся за изучение культуры, истории еврейства. Но времени не хватало, и я с сожалением отложил это занятие на потом.
Некоторые мои сверстники после китайской войны занимались коммерцией, много разъезжали между Томском и Иркутском, и однажды, зайдя к ним, я услышал знакомую фамилию. Один из гостей рассказывал: «Знаете эту хорошенькую брюнетку Израилевич? На ней в следующее воскресенье женится Владимир Баронский». Я знал Владимира, это был один их новых коммерсантов, сколотивших капитал на торговле, но ни о каких особых отношениях с ним Блюма мне не писала. Я побежал домой и сообщил маме, что еду в Томск. Конечно, меня пытались отговорить- дескать, раз она такая, то и ладно…. Но в такое коварство со стороны Блюмы я не верил, и 31 декабря отправился на воздал. Однако мост через Ангару был снят, надо было перебраться на другую сторону к железной дороге, пароход набит до отказа, тропы сняты. Я пытаюсь вскарабкаться на борт, но льдина подо мной ломается, и я вместе со своим узлом оказываюсь в ледяной воде, а на улице минус 30. Но это меня не охладило. Пароход отошел, но меня и это не остановило. Нашел смельчака, который за пять рублей перевез меня в лодке через Ангару. Два часа мы плыли между льдинами, я едва успел и на поезд, и только на девятый день попал в Томск. Уже вторник, а Блюмина свадьба должна была состояться в воскресенье. Но к счастью, ее отложили на неделю, чтобы дождаться приезда родственников. Я кинулся к дому, попросил вызвать Блюму. Она как раз беседовала с Бронским. Услышав о том, что я жду ее, воскликнула: « Ой, Моничка приехал. А с вами у нас все закончено» и кинулась ко мне. Со слезами Блюма призналась, что поддалась на отцовские уговоры и решилась пойти ради него на жертву. Мы договорились встретиться завтра, и она убежала в дом. А ко мне вышел Бронский, и мы пошли к нему в гостиницу, и всю ночь он безрезультатно уговаривал меня отказаться от безнадежной мечты, потому что родители Блюмы никогда не отдадут ее за меня.
Назавтра мы с Блюмой решили, что я останусь пока в Томске и устроюсь работать к ее дедушке, который ничего не знал о наших отношениях, но ему был нужен толковый работник. За полгода я скопил 300 рублей – это был солидный капитал. Блюма закончила гимназию. Мы решили, что я должен вернуться в Иркутск, чтобы получить аттестат, а она пока поступает в двухгодичную зубоврачебную школу. А затем я приезжаю, поступаю в университет, и все у нас будет хорошо. Так мы и сделали.
В 1907 Блюма окончила зубоврачебную школу, а я освоил программу гимназии, успешно сдал 21 экзамен, а на последнем, 22-м, по латинскому, который я хорошо знал, меня подвело мое еврейское происхождение – преподаватель Петров, пьяница и черносотенец, сознательно завалил меня. И аттестат зрелости я не получил. Я решил снова сдавать в 1908 году, усложнив свою задачу – счел нужным выучить французский язык и сдавать его тоже. Блюма этот год использовала для усовершенствования – она уехала в Петербург и окончила специальные курсы. Весной 1908 года я получил аттестат зрелости и поступил в университет. Казалось, счастье уже совсем близко. Но….
В результате революции 1905 года были отменены процентные нормы для евреев в средних и высших учебных заведениях. Именно на это я и рассчитывал. Но в 1908 году Министр народного просвещения Шварц восстановил их. Причем сделал это в октябре, когда я и еще 40 еврейских юношей уже учились в качестве действительных студентов Томского университета. Правда, ректор университета профессор Сапожников ходатайствовал по телеграфу о том, чтобы считать циркуляр действительным с 1909 года. Но получил категорическое распоряжение применить его к принятым в 1908 году. Жестоко. Тупоумно, но факт. Некоторая часть моих сокурсников нашла простой выход – дабы закрепиться в университете приняли инославие – лютеранство, католичество, православие. Я к тому времени, в отличие от 1903 года, когда даже очень голодным отказывался от свиных котлеток, уже не был глубоко религиозным человеком, но мне претил такой беспринципный выход, и я его для себя отклонил. Здесь сыграло роль и национальное самосознание и понимание, что для родителей мое отступничество от своего народы было бы тягчайшим горем до конца их жизни.
Таким образом положение для меня сложилось критическое – мне грозил призыв на военную службу, а родители Блюмы активно сватали ее за инженера, который был готов хоть завтра вести ее под венец.
И я , понимаю. Всю свою бесперспективность, решил оборвать эту неудачную первую юношескую любовь. Любовь чистую, нежную, искреннюю, манящую. Еще в студенческой форме, я купил билет в Иркутск и на довольно жестко сказал Блюме, что писем от нее не жду и отвечать на них письма не буду, так что лучше пусть она меня забудет.
В жутком состоянии я вернулся домой, и тут мне повезло – мне удалось получить белый билет. Спас меня наш домашний лекарь, отставной военный фельдшер, который хорошо знал нашу семью и понимал чем мне, еврею, грозит служба в царской армии.
Блюма писала мне, и ее письма, полные решительных признаний и заверений в непоколебимой любви делали свое дело – я понемногу начал отвечать, и вскоре наша переписка восстановилась полностью.
Летом 19009 года отец Блюмы купил ей зубоврачебный кабинет , долго выбирал между Петропавловском и камнем, но все же выбрал Камень, привез туда оборудование, снял квартиру и перевез дочь. Блюма дала мне телеграмму, и я, как мы договаривались заранее, поездом приехал в Новониколаевск, а затем пароходом добрался до Камня. Мой пароход пришвартовался у пристани в тот момент, когда Блюмин отец уезжал их этого города с чистой совестью. Через день мы вновь упаковали кабинет, отправили его в Иркутск и двинулись следом. Проезжая Мариинск, мы 2 июля остановились, чтобы совершить обряд бракосочетание –таково было желание Блюмы. Мариинский раввин назначил венчание в синагоге на два часа дня, а мы зашли в магазин купить моей невесте шляпку, и встретили Бронского, благодаря этому новость мгновенно облетела весь еврейский мир, и уже назавтра отец Блюмы, едва приехав в Томск, узнал, что мы поженились. Он тут же проклял нас телеграммой и потребовал вернуть зубоврачебный кабинет. Я тут же перевел ему 300 рублей, пообещав вернуть все деньги. Но старик был неуемен. Он три года не хотел ничего слышать о дочери, и только благодаря содействию родственников и духовного раввина Иркутска милого старика Машевицкого сменил гнев на милость и заехал к нам, где его уже встречала двухлетняя внучка Рахиль.
Так сбылась дна мечта моей жизни, а за осуществление второй еще предстояло побороться. И Здесь Блюма опят поддержала меня, у нас с ней всегда было полное согласие. Я ежегодно подавал прошение о зачислении в университет. И получал официальный ответ; « За отсутствием мест для евреев ваше прошение отклонено». Но я не терял надежды. А пока необходимо было создать определенную материальную базу на случай поступления, и я изучил двойную итальянскую бухгалтерию и закончил специальные курсы Любомудрова, сдав экзамен на звание бухгалтера при Государственном банке. Вскоре я получил должность главного бухгалтера и начал зарабатывать вполне приличные деньги чтобы содержать семью, помогать моим родителям и откладывать деньги на учебу.
За пять лет я стал очень востребованным бухгалтером, мои хозяева были довольны, мой оклад был 150 рублей в месяц, и на праздники они выписывали мне премии в размере двух и даже трех тысяч рублей. Правда, и семья моя быстро росла. В 1915 году у нас было уже трое детей. Мой брат Григорий, который так помог мне в первый раз поехать в Томск, потерял жену и не мог сам воспитывать двоих своих девочек, и мы с Блюмой взяли их к себе. Но тем не менее я продолжал подавать прошения в университет. И мое упорство было вознаграждено – в 1915 году Министерство народного образования издало циркуляр, приказывающий принимать в университет евреев – иждивенцев фронтовиков, сверх установленных процентов. Один их моих братьев был на фронте, он по моей просьбе прислал мне справку об иждивении и в октябре 1915 я вновь был зачислен студентом на медицинский факультет.
Когда я подал заявление об увольнении, мои хозяева смотрели на меня как на безумца – они понимали, что таких денег, как у них, я не заработаю и после университета. Они даже приглашали меня в состав акционеров. Но ничто уже не могло удержать меня, и мы с Блюмой и детьми поехали в Томск. Учиться.
