В этой подборке - два небольших текста, написанных
для выставки "Разговоры на улице Ленина". Я решил опубликовать их здесь потому,
что они имеют отношение не только к данной конкретной выставке, но и к (само)пониманию
русскоязычного еврейства, к осмыслению его недавнего советского прошлого и
постсоветского настоящего в контексте "большой" еврейской истории, религии
и культуры.
Искать новые смыслы прошлого и настоящего можно не
только в библиотеках и архивах, но и в "поле" - разговаривая с людьми, пытаясь
понять их. О том, с какими возможностями и проблемами связано использование
методов фольклористики и устной истории, пойдет речь в публикуемых текстах.
Разговоры на улице Ленина
(еврейский Тульчин в полевых записях 2005-2006 годов)
В городе Тульчине, районном центре Винницкой области,
есть дворец Потоцкого, памятник Суворову, дом Пестеля, обувная фабрика и евреи.
Впрочем, дом Пестеля недавно, говорят, развалился. Когда-то и евреев здесь
было много, а сейчас, говорят, осталось около двухсот. Когда-то Тульчин был
одной из столиц хасидизма, резиденцией знаменитых цадиков. Сегодня это один
из немногих бывших штетлов, где евреи продолжают жить.
Город Тульчин. Панорама
Конечно, в этой продолжающейся жизни не стоит искать
полного сходства с образом традиционной восточно-европейской общины. Катаклизмы
XX века отделили еврейское общество от еврейского книжного знания, уничтожив
и рассеяв по свету образованных людей и саму систему традиционного образования.
На месте осталось лишь обезглавленное еврейское сообщество - коллективное
тело со своими привычками, старыми и новыми, "советскими" и "еврейскими",
со своей памятью, желаниями, надеждами.
Советское время обычно связывают с подавлением, если
не с полным уничтожением еврейской общинной жизни. Но в Тульчине это время
вспоминают иначе: "было много евреев". Возрождение общин, получающих помощь
от "Джойнта", совпало по времени с особенно быстрым уменьшением численности
еврейского населения - в 5 раз с 1990 по 2005 годы. Потому-то, наверное, для
жителей Тульчина "настоящая еврейская жизнь" связана не столько с этим возрождением,
сколько с их собственным недавним прошлым, которое пришлось на советское время.
Рассказать о советской еврейской жизни, проследить ее связи с современностью
и с далеким прошлым - задачи Музея еврейской устной истории
Город Тульчин. Памятник Пушкину
В Тульчине эта жизнь была связана с улицей Ленина,
она же - Главнэ-гос. Здесь евреи, как говорят, собирались кучками:
договаривались о делах, обсуждали новости, сплетничали, совершали, взявшись
под руки, ежевечерние прогулки, держали ларьки с газированной водой. На этой
улице, сохранившей свое советское название по сей день, работала и наша экспедиция.
"Разговоры на улице Ленина" - это наши впечатления от города, в жизнь которого
мы включились на короткое время. Вы найдете на выставке именно это - разговоры
на фоне тульчинских улиц.
Из наших исследований мы отобрали для выставки несколько
тем: ментальная карта еврейского города, сословная и профессиональная структура
общества, традиции еврейской свадьбы, межэтнические отношения. Выбор и последовательность
фрагментов интервью, короткие комментарии к ним отражают логику авторов каждой
из пяти презентаций. Однако нам хотелось передать также и то, что обычно исчезает
в академических публикациях и докладах: звучание голосов, интонации наших
информантов.
Наверное, всем полевым исследователям знакомо желание
возвращаться много раз к любимому фрагменту интервью, находить в нем новые
смыслы, замечать новые детали: неожиданные переходы и паузы, выбор слов, оговорки,
умолчания или, наоборот, излишне подробные ответы. Лишь немногое из обнаруженных
смыслов попадает в статьи. Но на выставке эти наши "любимые" фрагменты представлены
целиком, как они есть. Вы можете найти в них что-то свое, незамеченное нами.
"Разговоры на улице Ленина" можно не только слушать
- в них можно участвовать. Вместо обычной книги отзывов мы предлагаем Вам
микрофон. Вместо обычных благодарностей Вы можете оставить нам свой комментарий
к услышанному, рассказать о похожих случаях и людях, или просто о том, что
Вы считаете важным для Музея еврейской устной истории.
Как и любой разговор, наша выставка меняет свои темы.
Приходите к нам снова.
О наших полевых исследованиях
Наша аудиоэкспозиция является результатом полевых
исследований фольклора, этнографии, устной истории евреев, живущих в городах
и поселках бывшей Транснистрии. По понятным причинам, эта небольшая группа
обладает ореолом особой аутентичности: еврейские сообщества, выжившие в Холокосте
и оставшиеся на своих местах, могут рассматриваться как последние осколки
некогда великого мира восточно-европейского еврейства. С другой стороны, долгие
десятилетия советской власти, массовая эмиграция 1990-х и нивелирующее влияние
еврейского возрождения делают эти "осколки" весьма далекими от той первоначальной
целостности, которая обычно приписывается утраченному прошлому. Впрочем, в
экспедициях нас интересовало не только "аутентичное" прошлое, но и настоящее,
в котором разного рода "осколки" складываются в новую мозаику.
Конечно, мы не претендуем на роль беспристрастных
судей, способных "правильно" оценивать прошлое и настоящее. Наши исследовательские
интересы и позиции также имеют свою непростую историю, начавшуюся задолго
до экспедиций центра "Петербургская иудаика". К разговорам с нашими информантами
- жителями бывших штетлов каждый из участников экспедиций и авторов выставки
пришел со своим профессиональным опытом, за которым также стоит далекое и
недавнее прошлое различных научных дисциплин.
Тульчин. Городская усадьба (в настоящее время краеведческий музей)
Полевые исследования еврейских местечек, начатые
С. А. Ан-ским и советскими этнографами, прекратились после Второй мировой
войны. С тех пор в бывших штетлах было принято видеть лишь руины, расспрашивать
оставшихся в живых лишь об истории Катастрофы. Наши первые поездки на Украину
в начале 1990-х, проходившие под маркой Петербургского еврейского университета,
также были, скорее, экзистенциальными путешествиями в поисках следов исчезнувшего,
уничтоженного мира, чем исследованиями продолжающейся жизни бывших штетлов.
Постепенно приобретая научный характер, экспедиции фокусировались на описании
памятников материальной культуры евреев - но никак не на "разговорах" с местными
жителями, Однако такие разговоры все же происходили. Понадобилось более 10
лет, чтобы увидеть в них нечто, заслуживающее специального внимания и изучения
методами фольклористики, этнографии, социальной и культурной антропологии.
***
Полевые исследования фольклора еврейских местечек
- лишь одно из направлений нового проекта "Петербургской иудаики", получившего
название "Музей еврейской устной истории". Его главная цель - пересмотр сложившихся
стереотипов восприятия русскоязычного еврейства и его новейшей истории, представляемой
обычно (вполне в духе библейских пророчеств) как постепенное умирание и ассимиляция,
завершившиеся чудесным избавлением от коммунистического гнета и возвращением
уцелевших в мейнстрим еврейской жизни. Для ревизии подобных взглядов необходимо
выявить существовавшие в советское время формы еврейской жизни, довольно сильно
отличающиеся от принятых на Западе и потому оставшиеся незамеченными и неосмысленными.
В частности, нас интересует такая специфическая форма существования еврейских
сообществ как послевоенный "советский штетл", равно далекая и от западных
"эталонов", и от жизненного уклада советской еврейской интеллигенции больших
городов.
Некоторый ревизионистский пафос не случайно присутствует
в нашем проекте. Все мы, независимо от происхождения, вероисповедания, пола
и возраста, участвуем в создании альтернативных образов еврейства в силу одного
только обращения к практикам, идеям и вещам фольклорного характера. Отношение
к ним как к возможным источникам для конструирования еврейской идентичности
было и остается неоднозначным. Как заметил Дан Бен-Амос, основоположники "науки
о еврействе" (Wissenschaft des Judentums) явно отдавали предпочтение
"высокой" литературе и с подозрением относились к фольклору. В отличие от
своих немецких современников и учителей, они боялись обнаружить в устном творчестве
народа вовсе не его "сущность", но лишь чужие влияния, заимствования из культур
господствующих над евреями народов. Только идущая от Библии и Талмуда литературная
(религиозная) традиция могла, с их точки зрения, сохранить "национальный дух"
евреев.1
Такой односторонний взгляд на соотношение религиозной
литературы и народной жизни был весьма далек от сформулированного в Талмуде
разделения Торы на Письменную и Устную. С одной стороны, евреи должны делать
то, что написано в Торе, с другой стороны - то, что делают евреи, само по
себе является Торой (устной). Мудрецы Талмуда видели свою задачу не столько
в исправлении народных практик, сколько в их оправдании - т.е. в установлении
логических связей между Письменной и Устной Торами. Равноправие письменной
и устной традиций в еврейской религии сохранялись, как утверждает американский
историк Хаим Соловейчик, вплоть до Второй мировой войны. Еще в начале XX в.
какой-нибудь раввин, зайдя на кухню к жене, мог обнаружить расхождение между
ее действиями и предписаниями религиозного закона - но это расхождение было
целиком его проблемой, но никак не проблемой его жены. Среди еврейских ученых,
пишет Соловейчик, издавна ходила такая поговорка: "а идише балебосте"
(еврейская домохозяйка) принимает наставления только от своей матери". Лишь
в послевоенное время ортодоксальный мир стал отдавать отчетливое предпочтение
письменной традиции, и общепринятые практики потеряли свой независимый статус.2
Формирование еврейского фольклора как предмета научного
исследования было затруднено ровно в той степени, в которой еврейская религиозная
элита не стремилась к искоренению "предрассудков" и "суеверий" простонародья.
Если христианским народам Европы довелось пережить воспитательные усилия церкви
и государства, действующих совместно и потому особенно мощно, то перевоспитанием
евреев Российской империи была озабочена лишь небольшая группа "просветителей"
- маскилим, хотя и поддерживаемых отчасти государством, но не обладавших
ни реальной политической властью, ни религиозным авторитетом. Когда же пришла
пора романтического изучения и любования теми самыми "суевериями", которые
прежде пытались истребить,3 сфера
"народной" культуры и религии у евреев оказалась гораздо менее отчетливой
и проработанной, нежели у их христианских соседей. В эту сферу попадала, вообще
говоря, вся религия, целиком, без привычного деления на "официальные" институции
и "народные" практики. Пионерам еврейской фольклористики приходилось самим
проводить это деление, причем делали они это по-разному, зачастую противореча
друг другу и самим себе. Отдавать же изучение еврейской религии целиком на
откуп фольклористам мало кто соглашался: эта область уже была поделена между
филологами, историками и философами. Соответственно, статус фольклористики
в системе наук о еврействе оказался довольно низким, как об этом писал Бен-Амос.
Однако во второй половине XX в. ситуацию резко изменили
три обстоятельства: Холокост, создание государства Израиль и бурное развитие
транснациональных еврейских религиозно-политических организаций (таких как
Хабад, Всемирный совет прогрессивного иудаизма и др.). Воспитанием евреев,
или, как сегодня говорят, формированием еврейской идентичности занимаются
теперь очень мощные политические и религиозные силы. В поле этого воспитательного
воздействия после распада Советского Союза попали и русские евреи, рассматриваемые
зачастую как тинокот ше-нишбу - "потерянные младенцы". Все, что не
укладывается в рамки "официальных" трактовок еврейской идентичности, оказывается
в некотором смысле "народным". В эту категорию попадают, в частности, и своеобразный
опыт советских евреев - жителей больших городов, и культура идиш, бытовавшая
в "советском штетле". Изучение этих "неонародных", вытесняемых из современности
культур открывает новые возможности в области еврейской фольклористики, которые
мы и стремимся использовать.
Возможно, результаты наших исследований окажутся
полезными для идеологов и руководителей еврейских организаций, поскольку могли
бы помочь в создании обратной связи между предписанной и реальной (устной)
версиями еврейской идентичности. Возможно, они будут полезны и нашим информантам,
для которых понимание своего еврейства остается все еще слишком далеким от
публичного еврейского дискурса. Во всяком случае, открывая "Музей еврейской
устной истории", мы рассчитывали на продолжение диалога, начатого в экспедициях:
между нами и нашими информантами, между фольклористикой и другими науками
о еврействе и, в конечном счете, между Письменной и Устной Торами.
Примечания
1. Dan Ben-Amos.
Jewish Studies and Jewish Folklore // Proceedings of the Tenth World Congress
of Jewish Studies, Vol. II. Jerusalem: World Union of Jewish Studies. 1990.
pp. 1-20. назад к тексту >>>
2. Haym Soloveitchik.
Rupture and Reconstruction: The Transformation of Contemporary Orthodoxy //
Tradition. 1994. Vol. 28, No 4. P. 64-130, сноска 18.
назад к тексту >>>
3. О связи идеологического подавления
архаизируемых культурных форм ("shameful ethnology") и формированием предмета
фольклористики см. Barbara Kirshenblatt-Gimblett. Folklore's Crisis // The
Journal of American Folklore. 1998. Vol. Ill, No. 441 (Folklore: What's in
a Name?) P. 297-299; и ее же: Problems in the Early History of Jewish Folkloristics
// Proceedings of the Tenth World Congress of Jewish Studies, ed. David Assif.
Vol. II. Jerusalem: World Union of Jewish Studies. 1990. pp. 21-32.
назад к тексту >>>
