Kushner1.htm
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Март  2007 года

Борис Кушнер


Трансцендентность человеческой души

Заметки о книге Бориса Горобца "Круг Ландау"



     Вот уже несколько месяцев я с волнением и интересом читаю появляющиеся в сетевом альманахе "Еврейская старина" главы из книги Бориса Горобца "Круг Ландау".1

     Личность выдающегося физика всегда привлекала общественное внимание. Помню круги, расходившиеся по учёному сообществу от знаменитого семинара Ландау (острые слова, замечания быстро становились своего рода академическим фольклором). Помню газетную статью об автокатастрофе. В трагическом финале его жизни было нечто шекспировское.

     Появившиеся в последние годы публикации о Ландау сопряжены с острыми дискуссиями. Споры вокруг жизни и личности замечательного физика не стихают.

     Книга Горобца принадлежит к смешанному жанру - отчасти это историческое исследование, отчасти - мемуары. Каждый писавший и публиковавший свои воспоминания понимает связанные с этим трудности и опасности. Дело здесь, разумеется, не только в несовершенстве памяти. Проблема в героях повествования, живых людях, которые с одной стороны видят события иначе, каждый по-своему, а с другой решительно не узнают себя в своих литературных портретах. Мне вспоминаются здесь первые романтические годы магнитной записи. Мы записывали самих себя, и... какими странными, чужими казались нам наши, извне приходящие голоса! Хорошо знаю этот "эффект отторжения" по собственному писательскому опыту, даже и притом, что мои мемуарные эссе в целом положительного свойства. Герои, выведенные тепло и с любовью, были недовольны, упрекали меня. Что же говорить об острых страницах, каковых - при спокойном, интеллигентном тоне повествования - немало в книге Горобца. Отдаю должное его смелости, стремлению выявить историческую и человеческую правду, при всей непостижимости таковой. А истина в конечном счёте действительно непостижима - к ней только можно неограниченно (это - оптимистическая оценка) приближаться, как приближается скорость падающего в воздухе тела к некой финальной недостижимой величине. Позволю себе продолжить метафору "квадратуры круга", которую использовал в заглавии своей критической статьи известный историк физики Геннадий Горелик.2

Неразрешимость знаменитой задачи (построить классическими инструментами квадрат, равновеликий данному кругу), в сущности, установлена сравнительно недавно (что такое сто с четвертью лет по сравнению с античным возрастом проблемы). В 1882 г. Ф. Линдеман доказал, что число π трансцендентно, и тем самым поставил окончательную точку в бесконечной истории попыток "квадрировать" круг. Мне кажется, что человеческая личность, душа тоже по сути своей трансцендентна. Не зря созданы мы по Образу и Подобию. Никакие воспоминания не в состоянии охватить эту трансцендентность. Даже собственную душу нам только в небольшой степени (правда, в очень разной!) дано постичь, выразить словами, музыкой, образами, самой жизнью своей. Интересно, что трансцендентный статус приобретают и настоящие произведения искусства. Творцы их теряют власть над своими героями, которые начинают жить собственной жизнью, во многом неожиданной для тех, кто их создал, - в конечном счёте, - также по своему образу и подобию. Не хочу углубляться в очевидную кощунственную аналогию... Мне кажется, что упрёк Геннадия Горелика в адрес Бориса Горобца несправедлив - Борис Соломонович ни на какую "квадратуру круга Ландау" не претендует. Он искренне и аргументировано высказывает свою точку зрения, своё восприятие событий. И то, и другое оказалось для меня интересным и поучительным.

     Сродни реакции персонажей мемуарного повествования бывает и реакция исследователей, настолько глубоко погрузившихся в жизнь своих героев, что она как бы становится неотъемлемой частью собственной жизни. Возникающий эффект виртуального соучастия может выражаться с большой силой. Не отсюда ли резкость Геннадия Ефимовича Горелика, автора первоклассных исследований по истории физики, в частности, о Ландау?

     Вообще же, мемуары пишутся не для участников событий, не для их профессиональных историков, а для нас, читателей.3 Именно нам они и открывают совершенно новые миры и горизонты.

     Я не могу и не хочу высказываться по предмету разногласий двух уважаемых авторов, относящихся к медицинской и семейной стороне дела. Мне вообще жаль, что эта тема занимает такое место в "ландауведении". Как говорил Маяковский: "Я - поэт. Этим и интересен". Разумеется, эта максима относится не только к поэтам. С другой стороны человеческая любознательность (любопытство?) воистину неистощима - личности незаурядные привлекают особенное внимание, их частная жизнь в результате становится достоянием публики, предметом пристального, часто сенсационного, а подчас и недоброжелательного интереса. Последний, питаемый, очевидно, сознательной или несознаваемой завистью, вполне может найти для себя почву, поскольку особо одарённая личность вне своей профессиональной области вполне может оказаться заурядным, а то и плохим человеком. Каждый яркий талант как бы окружён гравитационным полем, притягивающим публику. Для одних неодолимо очарование таланта, для других столь же неодолимо стремление принизить неординарную личность, чтобы не ослепляла своим сиянием. Не говорю сейчас о третьей категории, стремящейся из всего этого попросту извлечь большие деньги.
     Боюсь, от физика Ландау мало, что останется в фильме, который, если я правильно понимаю, о нём собираются снимать в России.

     Не скрою, меня огорчило иронизирование Горелика в адрес докторской степени Горобца. Геология, минералогия - не лжеистория КПСС, не единственно верная марксистко-ленинская философия. Это серьёзные науки и докторские степени в них достигаются огромным трудом и талантом. Борис Соломонович, помимо сказанного, имеет физико-математическую степень. И, в конце концов, не учебник же физики он нам предлагает! Читатель, не имеющий должной подготовки, может попросту пропускать формулы, не вникать в термины и т.д. Связность изложения не будет нарушена. С другой стороны физика достойно представлена в книге Горобца, что засвидетельствовано первоклассным физиком Б. Я. Зельдовичем.4 Портреты физиков, включая главных героев повествования - Л.Д. Ландау и Е. М. Лифшица, написаны Горобцом любовно, выпукло, с полным пониманием неоднозначности этих экстраординарных личностей, неисчерпаемости сюжета и ограниченности возможностей любого автора, не исключая себя самого.

     Сильное впечатление производит рассказ о страшном предвоенном времени, арестах, расстрелах. Уму непостижимо - до сих пор есть немало людей, отрицающих преступный характер большевистского режима, даже воспевающих таковой. Больно читать о трагической истории Л.М. Пятигорского, соавтора первого тома знаменитого Курса теоретической физики. Как и Горобец, я брал в университетской библиотеке потёртый том "Механики" Ландау и Пятигорского, а позже удивлялся исчезновению второго имени с обложек позднейших изданий. Апокалипсическое время ставило людей перед чудовищными альтернативами, калечило их души. Не берусь судить ни преданного идее коммуниста Пятигорского, ни пламенного М.А. Кореца, сыгравшего роковую роль в судьбе Ландау. И хочется призвать всех пишущих об этом инфернальном времени к осторожности.

     Я хотел бы также в более персональном плане поделиться некоторыми мыслями, воспоминаниями, которые вызвала у меня книга Горобца. Некоторые из них почти случайны, но всё-таки отражают дух времени и определённую общность судеб нас, в этом времени живших. Например, Горобец упоминает закрытый для широкой публики перевод книги Черчилля о второй мировой войне. И мне довелось залпом прочесть эти шесть томов. Каждый был в строгом сером переплёте, на каждом был индивидуальный номер и гриф "для служебного пользования". Издательство министерства обороны. Мне приходилось бывать в этом здании: на каждом этаже стоял свой часовой. У засекреченности подрывной книги британского премьера была оборотная сторона: перевод, по-видимому, был полным и не сопровождался обычными идиотскими идеологическими комментариями.

Между тем некоторые высказывания Черчилля были полной крамолой. И трогательная деталь. Борис Горобец пишет, что эти тома его отчим Е. М. Лифшиц брал у П.Л. Капицы. Думаю, что и я могу сегодня раскрыть мой источник. Мне книгу дал мой друг, сын выдающегося конструктора авиационных двигателей, академика Архипа Люльки. А он, конечно, взял её у отца. В эту зиму, долгими вечерами я перечитываю шеститомник - огромный и важнейший исторический документ, на сей раз без всякой спешки, и, разумеется, в оригинале.

     В последнее время в открытых источниках появились настолько подробные материалы о развитии советского ядерного оружия, что иногда просто не веришь собственным глазам. Даже на этом фоне глава о ядерном оружии в книге Горобца читается на одном дыхании. Поражает, среди прочего, не только физическое, но и инженерное, конструкторское проникновение в немыслимо короткие интервалы времени, в которые должны уложиться инфернальные ядерные процессы. В США получили известность две объёмистые книги Ричарда Родеса об атомной и водородной бомбах.5 Если верить Родесу, идея, аналогичная сахаровской "слойке", была предложена Э. Теллером ("Alarm clock", т.е., "будильник"), но не разрабатывалась всерьёз, поскольку обеспечивающая куда большую мощность двухступенчатая схема была вскоре найдена математиком-иммигрантом Станиславом Уламом.6 Кстати, тот же самый Улам первым указал на неработоспособность первоначальной идеи Ферми-Теллера - поджечь ядерным запалом дейтерий в цилиндре (т.н. "classical super"). В СССР соответствующая схема (в рабочем фольклоре - "труба") довольно долго разрабатывалась группой Зельдовича.7 Характерно, что после взрыва "слойки" физик-иммигрант Ганс Бете по осадкам "вычислил" конструкцию советского ядерного устройства.8 В результате американские специалисты утратили к первой советской водородной бомбе интерес, поскольку достичь мегатонного диапазона на этом пути было практически невозможно. Конечно, это поняли и советские физики и тоже стали считать "слойку" бесперспективным изделием.

Будет ли джентльмен беспокоиться из-за каких-то 400 килотонн? Чем же должна была казаться им хиросимская бомба с её 12.5-15 килотоннами!? Наверное, хлопушкой. Так меняется психология и мировосприятие людей, привыкающих к чудовищной мощи ядерного оружия... Характерно, что Сахаров, пришедший независимо к двухступенчатой схеме, должен был бороться за неё против собственного детища, - начальство предпочитало спокойный и надёжный (как ему, начальству, казалось) путь совершенствования "слойки". Борис Горобец прекрасно показывает и нежелание Ландау участвовать в программе и его серьёзный вклад в расчёты советского ядерного оружия. Кстати сказать, в своих воспоминаниях А.Д. Сахаров, высоко оценивает работу группы И.М. Гельфанда,9 а Б.Л. Иоффе10 столь же высоко расценивает вклад А.С. Кронрода (работавшего с Л.В. Канторовичем). При всей секретности слухи об этих занятиях выдающихся математиков в наших кругах циркулировали. Как и печальная история самоубийства начальника секретного отдела Отделения Прикладной Математики (позже Института прикладной математики).11 Но только сейчас, от Горобца я узнал, что была потеряна бумажка с собственноручной сахаровской схемой "слойки". "Слойка" в серию не пошла, конкуренты её сами "вычислили", а человека не стало...

     Интересны, хотя и не бесспорны соображения Горобца о ядерном противостоянии, о необходимости прервать ядерную монополию США. Сходные проблемы волновали и американских физиков и не эти ли волнения частично объясняют феерический успех советского ядерного шпионажа? Разумеется, значительную роль в достижениях советской разведки сыграла детская болезнь левизны в капитализме, которой страдала заметная часть научной элиты. Болезнь эта на удивление прилипчива: ни разоблачение беспрецедентных преступлений коммунистических режимов, ни их крушение здесь не помогают. Мир через розовые либеральные очки выглядит вообще довольно своеобразно. Получая электронные рассылки круглого стола еврейских профессоров, не перестаю изумляться. Например, недавно некий профессор юриспруденции из Флориды с библейским именем и фамилией сообщил, что кровавые столкновения бандитских террористических группировок в Газе ведутся, оказывается, не за власть, возможность, в частности, разворовывать фонды, щедро посылаемые наивным и циничным Западом, а из-за того, что одна фракция признаёт Израиль, а другая нет. Вот так. Надо много лет учиться, чтобы мыслить столь нетривиально.

     Идея ядерного сдерживания, невозможности глобальной войны именно из-за мощи ядерного оружия приходила в голову учёным по обе стороны океана. Горобец цитирует высказывания Ландау на сей счёт.

     Со всем этим, однако, соседствует печальное осознание необратимого факта: наша планета стала попросту мала для нового оружия. Вообразите себе скандал на московской коммунальной кухне, в котором стороны кидают друг в друга гранаты. Впервые человек получил физическую возможность за считанные минуты уничтожить на Земле всё живое - и можно ли надеяться, что осознание этого факта окажется неодолимой сдерживающей силой? Увы. О дамокловой мече, нависшем над человечеством, уже в 1950 году писал Эйнштейн.12

     Следует отдать должное мужеству группы советских учёных, пытавшихся в самом начале военной атомной эры предупредить руководство страны о фатальных последствиях ядерной войны. Процитирую снова Б.Л. Иоффе:13

     "В том же (1954 - Б.К.) году И. В. Курчатов, А. И. Алиханов, И. К. Киконин и А. П. Виноградов14 написали статью, в которой анализировались возможные последствия атомной войны и делался вывод, "что над человечеством нависла огромная угроза прекращения всей жизни на земле". До этого официальным утверждением советской пропаганды было, что новая мировая война означала бы конец капиталистической системы. Статью подписал также министр среднего машиностроения В. А. Малышев, и она была направлена Маленкову, Хрущёву и Молотову. Маленков, по-видимому, разделял точку зрения авторов статьи, поскольку в одном из своих выступлений сказал, что новая мировая война приведёт к гибели мировой цивилизации. Однако Хрущёв в январе 1955 года осудил эти взгляды, назвав их "теоретически неправильными, ошибочными и политически вредными".15 Партия вернулась к старой формуле, и статья опубликована не была".

     Вспоминаю в связи с этим кругом проблем, трагедию, разыгравшуюся с одним моим сослуживцем по Вычислительному Центру АН СССР, чудесным весёлым дружелюбным человеком. А. развивал вместе с академиком Н.Н Моисеевым концепцию ядерной зимы. При этом (по крайней мере, на наших семинарах и в нашей печати) обычно говорилось, что может случиться после взрыва сотни "Полярисов". Я как-то спросил его в коридоре, - а не будет ли то же самое, если взорвутся советские ракеты? Он засмеялся в ответ "Ну, ты же понимаешь". А. начал часто выезжать за границу, сотрудничать с учёными США и других стран, если мне не изменяет память, выступал в Конгрессе или в Сенате, получил аудиенцию у Римского Папы. Всё это оборвалось, когда он исчез во время командировки в Испанию. Интенсивные розыски (запрашивали ЦРУ, обращались за содействием к Э. Теллеру) ничего не дали. Человек исчез бесследно. Осталась жена и двое детей...

     Трудно не согласиться с Горобцом и в его оценке мудрости президента Трумэна в послевоенные годы. Эту мысль я в публикациях на русском языке раньше не встречал. И в то же время действительно страшно думать, что само существование нашей цивилизации зависит от решения одного человека. А может даже и от него не зависеть: упади Тунгусский метеорит лет на шестьдесят позже в какой-нибудь густонаселённой области СССР или США, и, видимо, глобальная ядерная катастрофа была бы неизбежна.

     Что касается ядерных бомбардировок Японии, то мне кажется, Борис Горобец упускает один важный момент. Действительно, к августу 1945 г. Япония войну практически проиграла. (Черчилль, помнится, считал, что стратегически война была безнадёжна для Японии в принципе из-за несоизмеримости индустриальной мощи соперников). Но вряд ли кто-нибудь станет оспаривать, что война была практически проиграна Германией к началу, ну к середине 1944 г. Но, сколько же людей погибло прежде, чем это "практически" стало реальностью! Альтернативой атомных бомбардировок было массивное вторжение на главные Японские острова. По опыту боёв на море и на тихоокеанских островах было хорошо известно, как стойко, фанатично сражаются японские солдаты (это ещё и Жуков после Халхин-Гола отмечал). Их решимость при защите собственного дома удесятерилась бы. Американские потери предварительно оценивались во многие сотни тысяч. О японских и вовсе страшно подумать. Надо сказать, что американское общество куда чувствительнее к потерям жизней, чем советское (о нынешнем российском обществе судить не берусь). Думаю, что эти соображения также были весомым аргументом, когда президент Трумэн принимал своё труднейшее судьбоносное решение. Хочу рассказать эпизод из моей американской жизни. Как-то ехал я с коллегами и с талантливым студентом на машине в Вашингтон. Там была математическая конференция. Уж не помню, к какому слову это пришлось, но юноша начал горячо повторять хорошо известные либеральные инвективы в адрес Трумэна. Они звучали и звучат вполне весомо. Сидевший за рулём Марк сказал

     - А ты посмотри, всё ли так просто? Мой отец был в 45-м году в морской пехоте, и его часть готовилась к десанту. Не скрывалось, что мало кто вернётся домой живым-здоровым. Не было бы Хиросимы, скорее всего не было бы моего отца, и кто бы учил тебя теории множеств, и кто бы вёз тебя сейчас в Вашингтон?

     К этому я добавил сказанное выше о кошмарных японских потерях, которые были бы неизбежны при американском вторжении и затяжных боях в сердце Японии. Не спасли ли эти бомбы миллионы японских жизней? Страшная арифметика, жуткая, но чудовищное дело сама война...

     В целом участие в разработке ядерного оружия ставило (и, думаю, ставит) перед учёными серьёзные моральные проблемы. Горобец убедительно исследует здесь позицию Ландау, проводя разделительную черту между созданием атомной и водородной бомб. Толерантно относясь к первому проекту (поскольку США бомбу уже имели и применили), замечательный физик был резко настроен против термоядерного оружия в руках советского режима. Вот важное свидетельство А.Д. Сахарова:16

     "В те же годы Я. Б. Зельдович однажды заметил в разговоре со мной:
     - Вы знаете, почему именно Игорь Евгеньевич (Тамм - Б.К.) оказался столь полезным для дела, а не Дау (Ландау)? - у И. Е. выше моральный уровень.
     Моральный уровень тут означает готовность отдавать все силы "делу". О позиции Ландау я мало что знаю. Однажды в середине 50-х годов я приехал зачем-то в Институт физических проблем, где Ландау возглавлял Теоретический отдел и отдельную группу, занимавшуюся исследованиями и расчетами для "проблемы". Закончив деловой разговор, мы со Львом Давыдовичем вышли в институтский сад. Это был единственный раз, когда мы разговаривали без свидетелей, по душам. Л. Д. сказал:

     - Сильно не нравится мне всё это. (По контексту имелось в виду ядерное оружие вообще и его участие в этих работах в частности.)
     - Почему? - несколько наивно спросил я.
     - Слишком много шума.
     Обычно Ландау много и охотно улыбался, обнажая свои крупные зубы. Но в этот раз он был грустен, даже печален".

     Этот водораздел между атомным и термоядерным военными проектами был ярко выражен у значительной части физиков на американской стороне (не следует забывать, что первая атомная бомба создавалась во время войны и совсем неясно было, насколько мог продвинуться аналогичный немецкий проект).

     Б.Л. Иоффе пишет:17

     "В СССР ничего подобного не было. Возникает вопрос: почему? Естественный ответ на него - потому, что боялись, - не может нас полностью удовлетворить. Более того, ссылка на укоренившуюся в советском человеке привычку исполнять приказы не думая, как сказано в известной песне: "А если что не так, не наше дело, как говорится, Родина велела", - также не проясняет ситуацию. Если бы работа учёных по атомной проблеме сводилась только к подневольному труду, то таких успехов, достигнутых за столь короткие сроки, не было бы. В высокой степени этот труд связан с творчеством, инициативой, невозможными при подневольном труде. Наконец, объяснение, что "это очень хорошая физика" (слова Ферми), также неудовлетворительно, поскольку оно в равной степени относится к физикам США и СССР.

Мне кажется, всё объясняется тем, что большинство создателей водородной бомбы - это люди поколения 30-х годов, в большей или меньшей степени, но верившие в социализм и его построение в СССР. Лишь постепенно и нередко в результате мучительной переоценки до них доходила истина, что страшное оружие, которое они создают, попадёт в руки отъявленных злодеев. Воспоминания Сахарова, написанные очень искренне, в этом отношении весьма характерны: из них видно, что у Андрея Дмитриевича такое понимание стало появляться только в 60-х годах. (У некоторых, правда, это произошло раньше.) Такие взгляды были не только у людей науки. В ещё большей степени это относится к писателям, поэтам, деятелям искусства. Вспомните "если враг не сдаётся, его уничтожают" Горького или "по оробелым, в гуще бегущим грянь, парабеллум" Маяковского. Но не только у этих двух, но и у значительно более, по нашим современным понятиям, добропорядочных деятелей литературы и искусства можно найти высказывания, относительно которых кажется совершенно непонятным, как такое можно было написать или сказать. И редким исключением были те, кто сумел сохранить ясность мысли, честность поступков и суждений".

     Таким образом, позиция Ландау была отнюдь неординарной. Сам Иоффе высказывает убеждение в том, что, опираясь на водородную бомбу и полное превосходство своих вооружённых сил в Европе, Сталин развязал бы третью мировую войну в середине 50-х годов.

     Сколь труден был путь Сахарова к тому замечательному моральному лидеру, каковым он стал, показывает следующее известное место из его воспоминаний:18

     "Чтобы кончить с темой "большого" изделия, расскажу тут некую оставшуюся "на разговорном уровне" историю - хотя она произошла несколько поздней. Но она важна для характеристики той психологической установки, которая заставляла меня проявлять инициативу даже в тех вопросах, которыми я формально не был обязан заниматься, и вообще работать не за страх, а за совесть. Эта установка продолжала действовать даже тогда, когда по ряду вопросов я всё больше отходил от официозной линии.

Конечно, в основе её лежало ощущение исключительной, решающей важности нашей работы для сохранения мирового равновесия в рамках концепции взаимного устрашения (потом стали говорить о концепции гарантированного взаимного уничтожения). После испытания "большого" изделия меня беспокоило, что для него не существует хорошего носителя (бомбардировщики не в счет, их легко сбить) - т. е. в военном смысле мы работали впустую. Я решил, что таким носителем может явиться большая торпеда, запускаемая с подводной лодки. Я фантазировал, что можно разработать для такой торпеды прямоточный водопаровой атомный реактивный двигатель. Целью атаки с расстояния несколько сот километров должны стать порты противника. Война на море проиграна, если уничтожены порты, - в этом нас заверяют моряки. Корпус такой торпеды может быть сделан очень прочным, ей не будут страшны мины и сети заграждения. Конечно, разрушение портов - как надводным взрывом "выскочившей" из воды торпеды со 100-мегатонным зарядом, так и подводным взрывом - неизбежно сопряжено с очень большими человеческими жертвами.

     Одним из первых, с кем я обсуждал этот проект, был контр-адмирал Ф. Фомин (правильно - П.Ф. Фомин - Б.К.) (в прошлом - боевой командир, кажется Герой Советского Союза). Он был шокирован "людоедским" характером проекта и заметил в разговоре со мной, что военные моряки привыкли бороться с вооружённым противником в открытом бою, и что для него отвратительна сама мысль о таком массовом убийстве. Я устыдился и больше никогда ни с кем не обсуждал своего проекта. Я пишу сейчас обо всём этом без опасений, что кто-нибудь ухватится за эти идеи, - они слишком фантастичны, явно требуют непомерных расходов и использования большого научно-технического потенциала для своей реализации и не соответствуют современным гибким военным доктринам, в общем, - мало интересны. В особенности важно, что при современном уровне техники такую торпеду легко обнаружить и уничтожить в пути (например, атомной миной). Разработка такой торпеды неизбежно была бы связана с радиоактивным заражением океана, поэтому и по другим причинам не может быть проведена тайно".

     О ядерном противостоянии мне пришлось неожиданно вспомнить весной 2001 года, когда я был в Детройте (читал лекцию по математике в одном из мичиганских университетов, а также стихи для русскоязычных аудиторий). Американская знакомая привезла меня в авиационный музей в одном из пригородов. На лётном поле стояли многочисленные военные самолёты: военной и послевоенной поры. В частности, огромный B-52, намертво фиксированный замурованными в бетон расчалками. Мне рассказали, что однажды ураганный ветер всё-таки сдвинул машину на несколько метров. В результате на аэродром прибыли советские инспекторы: национальные средства наблюдения зафиксировали перемещение стратегического бомбардировщика. Не знаю, правда это или (скорее всего) легенда. Гордостью музея был, однако, один из нескольких поддерживаемых в лётном состоянии экземпляров B-17, знаменитой "Летающей крепости". В этот день собравшиеся вокруг машины энтузиасты любовно чистили её специальным раствором, полировали алюминиевые поверхности. Два или три раза в год бомбардировщик выкатывают из ангара, и счастливцы кружат на нём над окрестностями Детройта. Пришло время ленча, и мы все уселись за простой дощатый стол. Нехитрая еда, разговоры людей, влюблённых в авиацию. Сидевший напротив пожилой мужчина поинтересовался моим акцентом.

     - Россия, Москва? Как же... Я ведь был пилотом B-52, мы базировались в Англии. Систематически летал с водородными бомбами к вашим границам...

     Он промолчал о своей боевой цели, но чувствовалась, что целью была Москва. "Ну, что же, вот Вы и встретили своего "клиента"" - улыбнулся я. Он рассмеялся, мы пожали друг другу руки. От того дня мне осталась на память замечательная фотография: я стою около "Летающей крепости", рука на лопасти одного из огромных пропеллеров. Такое сближение времён.

     Читая книгу Горобца, я также возвращался к давним размышлениям о судьбах научных школ, о персональном стиле их лидеров. Очевидно, Ландау принадлежал к числу "молниеносных" талантов, его ум работал с невероятной скоростью. Такому человеку трудно сдерживать нетерпение, даже раздражение в общении с "медлительными" коллегами и учениками. Похоже, Ландау никогда и не пытался сдерживаться. Отсюда резкий стиль его семинаров, в которых человеческое достоинство участников, кажется, даже и не подразумевалось. Конечно, резкость возникала не сама по себе, а была частью пассионарного служения Физике. Видимо, это искупало для учеников Ландау всё остальное. Тут трудно судить со стороны - при взгляде извне эта резкость кажется порою просто грубостью, неуважением человеческой личности, как таковой. Но это именно - со стороны. Математикам хорошо известна большая и плодотворная московская школа, лидер которой явно напоминал Ландау по таланту и темпераменту.

     И всё же, не скрою мне ближе другие стили и другие школы. Та же школа А.А. Маркова, Мл., к которой я принадлежал. Недавно мне довелось рецензировать том воспоминаний учеников А.Н. Колмогорова.19 Колмогоров, несомненно, один из крупнейших математиков в истории этой науки. Глубина его мышления, охват всей математики в целом, техническая и концептуальная мощь были необычайными. Вполне вероятно, что и его могла раздражать "неповоротливость" некоторых учеников и коллег. Но во всём обширном томе воспоминаний, в собственном опыте (а я был частью математического сообщества более сорока лет) не могу найти ни одного случая, когда Колмогоров отнёсся бы неуважительно к любому собеседнику, тем более посягнул бы на человеческое достоинство.20 Такая внутренняя интеллигентность человека гениального особенно драгоценна. Увы, не всегда и не всем талантам это дано.

     Раз уж разговор зашёл о математиках, вспомню эпизод из книги Горобца, где автор рассказывает о своих студенческих годах и о лекциях по математическому анализу доцента Э.Г. Позняка. Известный учебник, написанный последним в соавторстве с В.А. Ильиным, появился позже. Взрывная реакция Ландау на жалобу студента-физика хорошо понятна. С другой стороны я бы не стал во всём винить Коши, Вейерштрасса, Кантора и других великих авторов «ε-δ»  языка, строгой теории действительных чисел и пределов. Здесь многое зависит от лектора и аудитории. Кто читает, как читает и кому читает. Рискуя показаться нескромным, скажу, что я знакомлю моих студентов, большей частью будущих инженеров, с «ε-δ»-определением предела, иллюстрируя идею кошкой, прыгающей вокруг кувшина со сметаной и, возможно, опасающейся неодобрения своего хозяина. Знакомлю, чтобы молодые люди знали: фундамент у здания математического анализа есть. А далее, конечно, работает техника исчисления. Детальное построение теории - дело специальных курсов. К этому же кругу вопросов примыкает интересный рассказ Горобца о дискуссиях вокруг книг Я.Б. Зельдовича, написанных в том неформальном духе, который предпочитал Ландау. Я присутствовал на обсуждении одной из таких книг (помнится, она называлась "Высшая математика для начинающих") в Математическом Институте АН СССР. Высказывания в адрес Зельдовича были резкими.

    Затем появилось и письмо, кажется в "Успехах математических наук", подписанное тремя академиками - Л.И. Седовым, Л.С. Понтрягиным и А.А. Дородницыным. Трудно было отделаться от впечатления, что забота о математической строгости и успехах математических наук была не единственным (и, возможно, не главным) мотивом трёх замечательных учёных. Это письмо иногда называли "Три героя социалистического труда против одного трижды героя". А если говорить серьёзно, у каждой стороны того спора была своя правота. Как сказал Екклесиаст "Всему своё время, и время каждой вещи под небом". Не верю, что Ландау настаивал бы на ликвидации абстрактной математики (Горобец, кстати, пишет о том, как Ландау учился теории групп у Чеботарёва), а Зельдович вовсе не добивался внедрения своих книг на мехмате и вытеснения "большого" Фихтенгольца. Мои ленинградские друзья рассказывали мне о семинарах Фихтенгольца, о том с каким вниманием относился он к молодёжи, входящей в науку. Трёхтомник ленинградского профессора и сейчас на почётном месте в моей библиотеке, я вывез эти книги в числе очень немногих, которые удалось взять. И книги эти и сам их автор воплощают сокровища классической науки, бесценной культуры... Я вспоминаю с теплом и любовью Николая Владимировича Ефимова, да благословится его память, читавшего нам математический анализ - да-да с «ε-δ»!  Как же интересно это было! Тысячу лет назад. Помню, как я однажды сказал Николаю Владимировичу, что теория действительных чисел построена у него не вполне строго. Ефимов улыбнулся и сказал, что мог бы читать целый семестр по Ландау, но нам это рановато. Имелся в виду гёттингенский математик Эдмунд Ландау, его двухтомный курс анализа считался тогда образцом строгости. Кстати, я и сейчас вспоминаю интереснейшее обсуждение сложения натуральных чисел в предисловии к "Основам анализа". Евклид арифметики Джузеппе Пеано сделал великое дело, создав её аксиоматику. Сколько красот, сколько глубин таится за этими, на первый взгляд простыми аксиомами!

     В изложении Бориса Горобца подкупает ещё одна интеллигентная черта: он не поддаётся хорошо известному искушению, при котором любой человек, так или иначе вступивший в конфликт с гением, автоматически оказывается не прав, а то и попросту объявляется негодяем. Я писал в своё время о таком романтическом восприятии гениальности в эссе о Сальери.21 Между тем гениально одарённые люди могут обладать всеми человеческими слабостями. Например, жизнь Бетховена переполнена ссорами, конфликтами и как часто он был абсолютно не прав! Правда, в отличие от Ландау известен ряд писем Бетховена с идущими от сердца извинениями в адрес обиженных и с полным признанием недопустимости собственных поступков. У великого композитора была великая, но порою через край горячая Душа. И, конечно, само собою здесь возникает имя Вагнера. Но эта тема завела бы нас слишком далеко.

     Обсуждение Горобцом истории с отменой дискуссии по физике (1949 г.) напомнило мне рассказ коллеги, замечательного математика, моего сослуживца по Вычислительному Центру. Он, конечно, пересказывал кого-то, понятно, не называя фамилии. Так вот этот "кто-то" был на заседании у президента Академии Наук. Обсуждалась предстоящая дискуссия по физике. Зазвонил телефон. Академик взял трубку.

     - Здравствуйте, Лаврентий Павлович...
     - Да, Лаврентий Павлович...
     - Конечно, Лаврентий Павлович...
     - До свидания, Лаврентий Павлович.

     Закончив этот короткий разговор, президент сказал: "Дискуссии не будет". На этом заседание и вся затея закончились. Не знаю, насколько можно полагаться на этот рассказ, да и на мою собственную память в деталях.

     Глубоко и поэтично пишет Горобец о знаменитом Курсе теоретической физики. Этому многотомному труду, пожалуй, нет параллелей в сегодняшней науке. Он останется памятником своим создателям - в первую очередь, конечно, Л.Д. Ландау и Е.М. Лифшицу. Эти два имени неотделимы в истории физики, и оскорбляющие память Е.М. Лифшица оскорбляют тем самым память Ландау.

     Замечательно и символично, что книга "Круг Ландау" посвящена автором памяти Е.М. Лифшица.

     Горобец не уклоняется от обсуждения болезненных приоритетных трений внутри школы Ландау. Таковые имели место. Немудрено: только незаурядные, высокоодарённые люди могли удерживаться около такого лидера. Напряжения, ревность, обиды, конфликты возникают в такой среде как бы сами собой. А в условиях непрерывного обмена идеями неизбежны приоритетные проблемы. Обо всём этом Борис Горобец пишет просто, прямо и с полным уважением к человеческому достоинству своих героев. Поэтому из-под его пера выходят живые человеческие фигуры в их живом окружении. Будущие историки науки найдут в "Круге Ландау" много полезного для себя. А я, сегодняшний читатель, глубоко признателен Борису Горобцу за волнующие часы, проведённые с его книгой, за воспоминания, вернувшиеся ко мне, за его человеческую и писательскую смелость.

     Примечания

     1. http://berkovich-zametki.com/2006/Starina/Nomer6/Gorobec1.htm (начало публикации). назад к тексту >>>
     2. http://berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer3/Gorelik1.htm Все упоминаемые сайты посещались в феврале 2007 г. назад к тексту >>>
     3. В этом же ключе: поэты, композиторы сочиняют не друг для друга. Каждый художник, достойный этого имени, живёт в своём собственном творческом мире. Помнится, Пастернак жалуется в одном из своих писем на присылаемые ему стихи: "Они почему-то думают, что я люблю стихи" (воспроизвожу по памяти). назад к тексту >>>
     4. http://berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer3/Zeldovich1.htm назад к тексту >>>
     5. Richard Rhodes, The Making of the Atomic Bomb, Simon&Schuster, NY, 1988, Dark Sun, The Making of the Hydrogen Bomb, Simon&Schuster, NY, 1996. назад к тексту >>>
     6. В моей московской домашней библиотеке, помнится, была книга Улама под вполне мирным названием "Нерешённые математические проблемы" (или в этом духе). назад к тексту >>>
     7. Не вполне ясно (ср., например, воспоминания Б.Л. Иоффе http://history.tuad.nsk.ru/Author/Russ/I/IoffeB/ioffe.htm) была ли "труба" отечественной идеей или выкрадена разведкой. Во всяком случае, неутомимый Клаус Фукс передал советским агентам и эту, как позже выяснилось тупиковую, информацию. назад к тексту >>>
     8. Бете можно видеть в интереснейших фильмах "Trinity and beyond" и "Race for the superbomv". Кстати, его работы входили в программу одного из экзаменов Теорминимума Ландау, приводимую Горобцом. назад к тексту >>>
     9. http://www.ihst.ru/projects/sohist/memory/sakhmem/content.htm назад к тексту >>>
     10. Б.Л. Иоффе, там же. назад к тексту >>>
     11. Мой ереванский друг, по каким-то делам командированный в этот институт, рассказывал о следующем трагикомическом эпизоде. Подходит он к проходной. Человек перед ним предъявляет охраннику пропуск. Тот долго изучает, сравнивает фотографию с оригиналом: пристальный взгляд на фото, такой же пронизывающий взгляд на лицо. И всё это многократно. Наконец, пропускает и тут же затевает разговор с пропущенным. Что-то, вроде: "Коля, а не поехать ли нам в воскресенье на рыбалку"? назад к тексту >>>
     12. http://www.religare.ru/article38055.htm. назад к тексту >>>
     13. Б.Л. Иоффе, там же. назад к тексту >>>
     14. Я встречал в печати упоминания А.П. Александрова, как соавтора этого письма. См., например: http://www.religare.ru/article38055.htm назад к тексту >>>
     15. Многие ведущие американские политики и военные также придерживались мнения, что ядерную войну они могут выиграть. назад к тексту >>>
     16. А.Д. Сахаров, там же. назад к тексту >>>
     17. Б.Л. Иоффе, там же. назад к тексту >>>
     18. А.Д. Сахаров, там же. Речь идёт о создании и испытании самой мощной в истории водородной бомбы (проектная мощность 100 мегатонн для испытаний (30 октября 1961 г.) была уменьшена вдвое, отсюда одно из её фольклорных названий "Пол-Ивана" (популярно также и другое название "Кузькина мать")). По разным источникам тротиловый эквивалент взрыва составлял 50-57 мегатонн. назад к тексту >>>
     19. Колмогоров в воспоминаниях учеников, Редактор-составитель А.Н. Ширяев, текст подготовлен Н.Е. Химченко, Издательство МЦНМО, Москва 2006. На Интернете http://www.math.ru/lib/files/pdf/4kolmogorov.pdf назад к тексту >>>
     20. Мне могут возразить, напомнив инцидент, когда Колмогоров дал пощёчину своему учителю Н. Лузину. И всё-таки здесь совершенно иная ситуация: мгновенная вспышка вырвавшегося из-под контроля темперамента, о которой Колмогоров горько сожалел и которую до конца своих дней переживал. В случае Ландау речь, как мне кажется, может идти о привычной резкости, ставшей уже частью личности, тем более неприятной, что это была резкость с позиции превосходства, т.е. не ожидающая и почти никогда не встречающая должного отпора. Трагедия великой математической школы Н.Н. Лузина могла бы стать сюжетом для Шекспира. назад к тексту >>>
     21. На Интернете http://www.vestnik.com/issues/1999/0706/win/kushner.htm (начало публикации). назад к тексту >>>

     24 февраля 2007 г., Pittsburgh


   


    
         
___Реклама___