Три вершины
или
Как бороться со злом - иудейский и христианский ответы
(окончание. Начало в №11-12/2006)
В XIX веке к неприятию любого насилия с апостольским размахом горячо призывал американский пастор и публицист Адин Баллу, которого также часто цитировал Лев Толстой. В своем знаменитом "Катехизисе непротивления" Баллу писал:
"Христос учит тому, чтобы не противиться злу. Учение это истинно, потому что оно вырывает с корнем зло из сердца и обиженного и обижающего. Учение это запрещает делать то, от чего умножается, а не прекращается зло в мире… Сатану нельзя изгнать сатаною, неправду нельзя очистить неправдою, и зло нельзя победить злом.
Поэтому непротивление злу злом есть единственное средство победить зло".
Сказано ярко, в духе истинно апостольских проповедей. Если у Хельчицкого противление злу есть единственная причина зла, то у Баллу непротивление злу есть единственное средство борьбы со злом.
Мне же представляется, что все обстоит прямо противоположным образом: непротивление злу есть если и не единственная, то, по крайней мере, очень важная причина зла, и активное сопротивление злу есть важнейшее средство борьбы со злом. Вероятно, я не сумею обрисовать свое противопоставление столь же красочно, как Хельчицкий и Баллу, но исторический опыт ХХ столетия, недоступный этим мыслителям, похоже, подтверждает правильность моего понимания.
Впрочем, классиков теории непротивления также постоянно тревожила мысль о невыполнимости Христовой заповеди. Адин Баллу риторически вопрошает: "Если мысль учения и верна, исполнимо ли оно?", и далее он утверждает, что да, исполнимо, ибо "несравненно безопаснее… сносить обиду, чем противиться ей насилием". Развивая эту мысль, Баллу пишет, что "если люди твердо решили не противиться злу, они… гораздо больше безопасны от насилия, чем те, которые полагаются на насилие". В конце концов, пастор приходит к следующему заключению:
"Таким образом, если бы все соблюдали заповедь непротивления, то, очевидно, не было бы ни обиды, ни злодейства… Если бы таких людей было довольно многочисленное меньшинство, то они оказали бы такое нравственное влияние на общество, что всякое жестокое наказание было бы отменено, а насилие и вражда заменились бы миром и любовью".
О, милый и наивный Баллу, живший в благословенном XIX веке вдали от европейских потрясений, как хотелось бы поверить тебе! Однако ничего подобного человеческая история не знает, и если проповеди "многочисленного меньшинства" не соответствуют интересам большинства, то это "многочисленное меньшинство" беспощадно уничтожается, а "мир и любовь" топятся в крови этого самого "многочисленного меньшинства". Проповедь ненасилия только тогда и оказывает облагораживающее нравственное влияние на общество, когда не противостоит никакому серьезному злу. Но стоит лишь продемонстрировать идею непротивления злу перед лицом не игрушечного, а всамделишного зла, как это реальное зло, лишившись последних сдерживающих факторов в виде возможного контрнасилия, крушит и сметает с лица земли не только смехотворную для зла идею непротивления злу, но и самих носителей идеи - "многочисленное меньшинство".
Проследим, однако, что случилось с этой христианской идеей дальше.
На рубеже XIX и XX веков концепцию непротивления злу насилием мощно поддержал и, более того, сделал идейным стержнем своей религиозно-философской школы величайший классик русской и мировой литературы граф Лев Николаевич Толстой.
Для ясного понимания масштабов толстовского замысла, вероятно, уместно напомнить здесь, что Лев Николаевич намеревался совершить переворот в духовной и социальной жизни человечества. Обывательское представление о Толстом как о чудаковатом графе в лаптях, морализирующем на оторванные от жизни темы, пригодно для лубочных картинок, но ни в малой степени не соответствует действительности. Толстой, на самом деле, упорно, на протяжении более 30 лет, готовил радикальное переустройство христианства масштаба лютеровской реформации XVI века. Лев Толстой сочетал в себе гениальность пророка с энергией вождя и, в этих качествах, ничуть не уступал великому средневековому реформатору церкви Мартину Лютеру. Однако толстовская реформация, в отличие от лютеровской, не была поддержана ни церковным начальством, ни православным народом - на то были свои причины, обсуждение которых выходит за рамки нашей темы.
Тем не менее следует признать, что религиозно-философская школа Льва Толстого, основанная на христовой заповеди непротивления злу насилием, оказала заметное влияние на мировую историю. Если у кого-то есть сомнения на этот счет, то они снимаются деятельностью одного единственного ученика толстовской школы - Махатмы Ганди.
Последователей этой школы, именуемых толстовцами, жестоко преследовали в России на протяжении всего ХХ века, но отдельные толстовские общины до сих пор существуют в Западной Европе, США, Индии и даже в Японии.
Философию толстовцев наиболее ярко отразил неоднократно цитированный самим Львом Николаевичем простой ветеринарный фельдшер Александр Архангельский, писавший под псевдонимом Бука:
"В мире внешней природы, у растений, у животных нет ни добра, ни зла; нет также этого и в живом, неосмысленном теле человеческом. Грань эта, отделяющая добро от зла, начинается в душе человека… В душе человека с юных лет идет непрестанная борьба со злом. И там, и только там, в своей душе борьба со злом и свойственна человеку, и плодотворна. Борьба же со злом вне этой области и несвойственна человеку, и неплодотворна. Это самое и говорит заповедь Христа о непротивлении злу насилием. Заповедь о непротивлении злом злому точно и ясно определяет место борьбы со злом. Место это - в самом себе".
Это высказывание Буки есть замечательное разъяснение сути Христовой заповеди: место борьбы со злом - душа человека. И это - правда. В душе каждого человека существует трагическая раздвоенность, в ней постоянно идет борьба между добром и злом, и человек ответственен за то, какое из этих начал он предпочтет, какому даст победить. Но как поступать со злом вне нас, как бороться с этим внешним злом? Бука утверждает, что борьба с внешним злом несвойственна человеку и неплодотворна. Это - неправда. Со времен Авеля и Каина борьба с внешним злом, со злом, которое таится в душе другого, составляет едва ли не главное содержание человеческой истории, и значит - эта борьба свойственна человеку. Плодотворна ли она? То, что мы все еще обсуждаем эту проблему, доказывает, что не бесплодна.
Да, согласно Христовой заповеди, место борьбы со злом находится в самом себе, и эта заповедь не оставляет места для борьбы со злом вне себя. Бука пишет:
"Христианину нельзя насильничать… Для христианина в крайнем случае лучше быть убитым, чем убийцей".
Да, христианину нельзя насильничать, но, к сожалению, то, что Бука называет крайним случаем, совсем не есть крайний случай. Невольно хочется воскликнуть: "Бука, не крайний это случай, совсем не крайний!". Если бы можно было остановить зло своей собственной смертью, если бы можно было хотя бы уменьшить зло своей смертью, тогда бы тысячи пошли на смерть, и тогда бы зло давным-давно было смыто с лица земли кровью праведников. Но зло отнюдь не уменьшается от праведных жертв, а, напротив, лишь разгорячается от крови невинных и не знает удержу до тех пор, пока не остановит его насилие, равное или даже большее по размеру и противоположное ему.
Да, христианину лучше быть убитым, чем убийцей, но, в крайнем случае, когда зло чудовищно и безмерно, когда оно замахивается убить твоих детей, твоих близких, твой народ, твою цивилизацию, лучше все-таки стать убийцей, чем быть убитым и позволить тем самым злу распространиться и творить убийства без конца.
Человеку, будь то христианин, иудей или мусульманин, недостаточно противопоставить злу непротивление, которое злу очень даже сподручно иметь противником, но по самым высоким моральным меркам следует ему, человеку, противопоставить злу силу и волю, которые покажут злу всё его, зла, бессилие и всю его безысходность.
Вообще, когда я читаю или слушаю рассуждения толстовцев, мне кажется, что зло, о котором они говорят, и зло, которое я вижу в реальной жизни, не являются одним и тем же злом. Зло толстовцев симметрично добру, оно равно добру со знаком минус: любви противостоит нелюбовь, правде неправда, самоотверженности себялюбие, и тому подобное. Бука пишет:
"Христос и антихрист живут от века, как две противоположные силы. Жить по Христу - значит жить по-человечески, любить людей, делать добро и за зло воздавать добром. Жить по антихристу - значит жить по-звериному, любить только себя и за зло и за добро воздавать злом".
К сожалению, зло не столь примитивно, как его подает Бука.
Зло не симметрично добру - вот в чем главный пункт!
Поэтому "любить только себя" не является ответом зла на "любить людей". Современные террористы-самоубийцы любят самих себя столь же мало, как и тех людей, которых они убивают вместе с собой. Они вообще не видят в человеческой жизни никакой ценности, их человеконенавистничество не имеет предела и не знает границ. Поэтому ответом зла на "любить людей" является не "любить только себя", а лютая ненависть ко всему живому (а иногда - и неживому), которая может достигать непостижимых человеческим разумом размеров.
Добро и зло - асимметричны!
Добро всегда имеет естественные, легко представимые ограничения, зло же - безгранично и невообразимо. В начале сороковых годов фашистский диктатор Адольф Гитлер практически осуществлял геноцид народов, по сравнению с которым все круги Дантова ада представляются ночными кошмарами невинного ребенка. В семидесятые годы коммунистический диктатор Камбоджи Пол Пот установил в своей стране такой кровавый террор, которого не смогла придумать изощренная фантазия авторов всех вместе взятых знаменитых антиутопий.
Поэтому бесконечно далеким от реальной жизни выглядит попытка толстовцев отделить зло, с которым, на их взгляд, все же следует бороться, от носителей зла, которых следует любить и с которыми ни в коем случае нельзя бороться. Вот известный пассаж на эту тему из проповеди Александра Архангельского:
"Не противиться злому не значит не бороться против зла: наоборот, это значит бороться со злом, но не бороться с человеком, бороться только против того, что есть злого, ошибочного в человеке, бороться со злом, сострадая и любя человека, одержимого злом".
Я могу себе представить, хотя и с трудом, как можно сострадать, скажем, Пол Поту или Адольфу Гитлеру, или даже любить их, "одержимых злом". Но вне пределов моего воображения остается возможность борьбы с полпотовским или гитлеровским злом без борьбы с этими конкретными персонами и без физического уничтожения как их самих, так и всего их окружения. Бука разъясняет, тем не менее, как это должно практически выглядеть:
"Способ состоит в том, чтобы, посвятив себя Богу, связать свою жизнь с жизнью злодея и во всех делах житейского обихода братски разделить с ним благо жизни, а злодейству его мешать своим присутствием и своим убеждением, рискуя своею личною телесною жизнию и таким образом посвящая ее Богу".
Совершенно очевидно, что Бука, как, по-видимому, и многие другие толстовцы, представляет себе зло в виде некоего опереточного злодея, в виде этакого "честного убийцы" Спарафучиле из оперы Джузеппе Верди "Риголетто", которого, конечно же, нетрудно перевоспитать своим примером, тем более, если предложить ему нормальную, хорошо оплачиваемую работу. Любопытно, как бы Бука перевоспитывал в христианском духе, т.е. сострадая и любя, такого неопереточного злодея, как, скажем, Чикатилло - "добропорядочного" советского учителя и хорошего семьянина, который в свободное от работы время развлекался глумливыми и садистскими убийствами несовершеннолетних девочек?
Я не нашел ответов на подобные вопросы и у самого Льва Толстого. Этот выдающийся мыслитель писал о христианстве высоко и вдохновенно:
"Ведь христианство не человеческая выдумка, не одна из временных форм, в которые складываются человеческие общества, но истина, - если не на каменных скрижалях на Синае появившаяся, то еще тверже, чем на камне, написанная на сердцах всех людей… Истина эта ждала и будет ждать еще, но от этого только очевиднее сделается и только настоятельнее будет требовать своего исполнения.
Вычеркнуть из христианства нельзя то, что христиане… должны переносить все несправедливости смиренно, терпеливо, не оплачивая злом за зло, не ропща и не мстя. Сколько ни старались и ни стараются разговорить эти истины, - истины эти остаются истинами и сквозь все веками придуманные для скрытия их софизмы продолжают прямо, непосредственно захватывать сердца людей.
Как же быть? До сих пор решали дилемму тем, что замалчивали христианство или грубо лгали на него и удерживали государство.
Но не миновать людям попробовать и другое, противоположное решение, отказаться от государства и отдаться христианству".
Лев Толстой говорил так не о том христианстве, которое мы видим вокруг себя, в роскошных церквах, соборах и кирхах, и от которого он был отлучен, а совсем о другом христианстве - о христианстве первоначальной Христовой истины, о христианстве вне государства и вне церкви. В эссе "Сущность христианского учения" писатель утверждает, что эта сущность, совпадающая с самим Богом, есть "желание блага всему существующему". Из данной сущности как бы сами собой вытекают любовь к врагам и непротивление злу насилием.
Однако для людей ХХ века, переживших пароксизм зла, превзошедшего суммарное зло всех предыдущих веков человеческой истории, толстовская теория ненасилия неубедительна. Неужели великий писатель заблуждался? Я думаю, что здесь имело место не заблуждение, а нечто вроде психологической аберрации - зло, которое видел и знал Толстой, не было настоящим, закоренелым и вопиющим злом, да простит мне Господь это полемическое высказывание. Разберемся в этом вопросе детальнее.
Одним из главнейших зол Российского государства Толстой считал крепостничество - безжалостное угнетение крестьян и присвоение помещиками результатов их труда. Однако на глазах писателя это зло было преодолено ненасильственными методами. Крестьянская реформа Александра II была одним из поразительных и малочисленных примеров успешной борьбы со злом ненасилием. Достаточно вспомнить, что проходившее в те же годы освобождение американских негров от рабства сопровождалось четырехлетней гражданской войной - самой кровавой в истории Соединенных Штатов Америки.
Такова одна из причин толстовской аберрации зла.
Лев Николаевич видел много других зол: войны и гибель на войне невинных людей, подчас вследствие пустой бравады военачальников, издевательские и жестокие избиения солдат офицерами, нищету и забитость крестьян, непомерную роскошь и своекорыстие правящей образованной элиты, притеснение национальных меньшинств, лицемерие служителей православной церкви, слившейся с безнравственным монархическим режимом. Главным злом России, из которого вытекали все эти бедствия, Толстой считал самодержавный государственный строй России. Писатель не мог знать, какой чудовищный тоталитарный режим придет вскоре на смену монархии, какой кровью умоет он Россию, какие две страшные мировые войны и одну не менее ужасающую гражданскую войну ей придется перенести в течение ближайших тридцати лет. Писатель не мог вообразить жуткого архипелага концлагерей, который вырастет вскоре на просторах России.
Мы знаем о зле царского самодержавия из произведений русской классической литературы, в том числе, из прозы Льва Толстого. Если верить классикам, то по сравнению со злом сталинского режима, о котором мы знаем не понаслышке, это старорежимное зло является величиной исчезающе малой. Оно - вроде страшных бабушкиных сказок о разбойниках по сравнению с расстрельными лубянскими подвалами.
Поэтому я позволил себе сказать, что Лев Толстой не знал настоящего зла.
Лев Николаевич хорошо знал зло русского терроризма. Русские террористы охотились за царем и другими высокопоставленными особами государства, которые отлично знали о намерении террористов убить их и имели поэтому хорошо вооруженную охрану. Русские террористы были убийцами, не жалевшими и самих себя, но они не убивали невинных людей, они никогда не охотились за детьми. Современный террорист обвешивает себя взрывчаткой, начиненной иголками и гвоздями, и идет в людное место, где побольше незнакомых ему детей и женщин, чтобы убить их по возможности наиболее мучительным способом. Современный террорист захватывает в воздухе авиалайнер и, приговорив к страшной смерти всех пассажиров, которые не имеют никакого отношения к причине его ненависти, направляет полную горючего машину в небоскреб, чтобы убить побольше людей, не имеющих никакого отношения к его целям. Русские террористы, которых знал Лев Николаевич, были просто невинными детьми, если не святыми, по сравнению с террористами наших дней.
Поэтому я позволил себе сказать, что Лев Толстой не знал настоящего зла.
Лев Николаевич был в свое время потрясен кровавым еврейским погромом в Кишиневе. Он считал этот погром ужасающим зверством, за которое несут полную ответственность правительство и православное духовенство. Любой погром - ужасающее преступление, но если позволено будет исчислять погромное зверство числом убитых невинных людей, то в Кишиневе в 1903 году было убито 50 (пятьдесят!) человек. По данным Энциклопедии Холокоста, в 1941 году немецкие и румынские фашисты убили в Кишиневском гетто 60000 (шестьдесят тысяч!) евреев, главным образом, женщин, детей и стариков.
Лев Николаевич был потрясен известиями о спорадических убийствах армян в Турции, но он не дожил всего пяти лет до тотальной резни армян, организованной турецким правительством, в результате которой было убито полтора миллиона невинных людей - почти всё армянское население на территории Турции. И он не дожил тридцати лет до уничтожения немцами в лагерях смерти шести миллионов евреев, в том числе полутора миллионов детей.
Поэтому я позволил себе сказать, что Лев Толстой не знал настоящего зла.
Любопытные факты восприятия Львом Николаевичем самодержавного российского зла приводит в своей книге "Лев Толстой и русская история" Яков Гордин. Оказывается, великий писатель несколько раз серьезно порывался эмигрировать из России из-за неслыханных притеснений, которым он подвергался со стороны властей. Что же это были за притеснения? Однажды в имении писателя в Ясной Поляне, когда хозяин уехал в башкирские степи пить кумыс, был произведен обыск, и жандармский полковник даже перечитал письма и дневники писателя - это вызвало у оскорбленного Льва Николаевича такую бурю протеста против самодержавного деспотизма, что он объявил о своем твердом намерении продать имение и уехать из России. В другой раз в яснополянском имении бык забодал насмерть пастуха, и власти потребовали от Толстого подписки о невыезде до окончания судебного разбирательства. Это посягательство на его личную жизнь так потрясло писателя, что он решил уехать жить в Англию, если его не посадят в острог. В острог Толстого не посадили, и в Англию он, к счастью для России, не уехал.
Здесь нужно отметить, что Лев Толстой был противником государственного строя России и не скрывал этого. Если сопоставить те "неслыханные притеснения", которым он подвергался со стороны критикуемого им царского правительства, с тем мучительством, которое досталось противникам советского или фашистского режимов, то проявления "царского деспотизма" в отношении Толстого выглядят просто анекдотически. Лев Николаевич вполне обоснованно и адекватно реагировал на эти проявления, но он не знал и не подозревал о том, каким может быть кровавое зверство тоталитарных режимов ХХ века - здесь недоставало даже его пророческого дара.
Лев Толстой не только не знал настоящего, вопиющего зла, но и не мог бы вообразить его, потому что, в отличие от добра, зло безмерно и человеческой фантазии неподвластно. Можно вообразить деяния бесконечно доброго человека, но нельзя вообразить крайнего преступления, на которое способно зло.
Поэтому, я позволю себе допустить, что Лев Толстой, доживи он до середины ХХ века, сказал бы, что существует закоренелое и необратимое зло, против которого непременно следует применить насилие, и что у человечества есть враги, недостойные христианской любви. Я верю, что, доживи Лев Николаевич до середины ХХ века, он признал бы, что теория непротивления злу насилием имеет ограниченную сферу применения, вне которой человек обязан действовать согласно подходу "око за око и зуб за зуб" и даже более решительно.
У меня есть основания так полагать, но этот разговор еще впереди.
Признание Мохандаса Карамчанд Ганди
Насколько мне известно, попытка Льва Толстого возродить Христову заповедь ненасилия в жизни христианского общества не имела серьезных последствий ни в России, ни в Европе. Однако на Американском континенте он нашел последователя, который сумел использовать идею ненасильственной борьбы со злом для достижения реальных политических целей. Таким последователем был чернокожий баптистский пастор, великий американец по имени Мартин Лютер Кинг.
В 1957 году Мартин Лютер Кинг основал организацию для борьбы за гражданские права чернокожих американцев ненасильственными методами под названием "Южная конференция христианского руководства". Мне не известно, знал ли Кинг философию Льва Толстого, но заповеди Иисуса Христа он знал хорошо, и принципы его идеологии очень близки к толстовству. Эти принципы вкратце таковы: борьба ненасилием требует мужества; это борьба со злом, а не с теми, кто стал его жертвой; в этой борьбе нельзя унижать противника; вставший на путь ненасилия должен быть готовым принять страдание и не должен стремиться ответить ударом на удар; духовное насилие так же недопустимо, как и физическое. Эти простые принципы, в которых, я бы сказал, не было ничего нового, тем не менее, сыграли важную роль в сравнительно быстром и справедливом решении ряда важных социальных проблем американского общества.
В 60-е годы Америку сотрясали волнения и беспорядки, организованные радикальными негритянскими организациями. Эти организации использовали естественное недовольство чернокожих американцев медленными темпами гражданских реформ и бедственным положением черного населения в некоторых штатах. В ряде мест беспорядки приводили к кровавым столкновениям между белыми и черными. Например, в августе 1965 года в пригороде Лос-Анжелеса толпы черных устроили настоящий погром, приведший к стычкам с полицией, в результате которых 34 человека были убиты и 4000 арестованы. Радикальные черные лидеры призывали к восстанию против белых. Некий Малькольм Х говорил: "Если белый поднимет на тебя руку, отправь его на кладбище". С другой стороны, консервативное белое население требовало решительных репрессивных мер против черных, что могло лишь ухудшить положение.
В этих условиях твердая позиция Мартина Лютера Кинга, который категорически отвергал насильственные действия радикальных негритянских кругов и убедительно доказывал, что гражданские права чернокожих американцев могут быть достигнуты только ненасильственными методами, была очень важной для достижения мира. Его позиция была серьезным противовесом, как черным, так и белым радикальным слоям, и, вместе с тем, важным аргументом в скорейшем законодательном решении назревших проблем. Авторитет Кинга и его ненасильственной борьбы еще более возрос после присуждения ему Нобелевской премии мира в 1964 году. В 1968 году в возрасте 39 лет Мартин Лютер Кинг был убит - не всем христианам нравилось его ненасилие.
Ныне гражданское равноправие чернокожих американцев не только подтверждено законодательно, но и полностью реализовано в жизни. Мне представляется, что это - наиболее значительное достижение мирового христианского сообщества, достигнутое в XX веке на основе Христовой идеи ненасилия. Почему в данном случае концепция борьбы со злом ненасилием сработала? Дело, на мой взгляд, в том, что к середине века рассматриваемое зло - американский расизм - был на излете. Он не имел уже ни достаточного числа идейных сторонников, ни прежней политической и финансовой мощи. Американский расизм изжил себя и медленно умирал - в условиях демократического открытого общества он превратился в бумажного тигра. В этих условиях как нельзя лучше сработало мартин-лютер-кинговское моральное сопротивление злу. Непротивление злу насилием - очень хорошая идея для борьбы со злом уровня американского расизма 60-х годов ХХ века.
Мне не известны другие примеры подобного рода в христианском обществе XX века, однако, христианская идея ненасильственного сопротивления нашла в этом веке выдающегося последователя и продолжателя в нехристианском мире - я имею в виду индийского философа и политического деятеля Мохандаса Карамчанд Ганди.
Индийский народ, глубоко почитающий Ганди, нарек его Махатмой, что в переводе означает "Великая душа". Биография этого выдающегося человека - увлекательный многотомный роман. Политическая карьера Махатмы Ганди началась в 1915 году, когда он возглавил партию Индийский национальный конгресс. Основной целью партии была борьба за независимость Индии от Британской империи, колонией которой она являлась, а политическая программа партии базировалась на разработанной Ганди теории ненасильственного гражданского неповиновения, составлявшей центральную идею его философско-религиозного учения, известного под названием "гандизм".
Философия гандизма включает свод этических положений, образующих Ахимасу, что буквально переводится как "непричинение боли и вреда", и теорию ненасильственной борьбы, объединенную в Сатьяграху. Идеи Сатьяграхи, по словам самого Махатмы, были синтезированы им на основе древних индуистских рукописей, текстов Нового Завета, философских сочинений Льва Толстого и произведений писателей Генри Дэвида Торо и Джона Рескина. В результате получился причудливый сплав христианского непротивления злу насилием с элементами древнеиндийской философии.
Однако практическая, рекомендательная основа Сатьяграхи почти полностью совпадает с учением толстовцев. Сатьяграха - это метод ненасильственной борьбы, который не допускает насилия не только в действиях, но и на словах, в мыслях и желаниях. Величайшей мудростью в борьбе считается замена мести прощением. Путь борьбы связан с лишениями, страданиями и даже добровольной смертью во имя справедливости. Сатьяграха - это активное ненасилие, основными методами которого являются убеждение, уступка, неповиновение, несотрудничество, честность и доверчивость.
И вот с этим смехотворным, с точки зрения современного политика, арсеналом Махатма Ганди пошел против величайшей в мире Британской империи, в которой никогда не заходило солнце. Пошел - и победил!
Ганди не скрывал от англичан, что основным методом его борьбы будет несотрудничество и неповиновение. Обращаясь к английскому правительству, он говорил:
"У вас огромные военные ресурсы, мощь вашего флота несравненна. Если бы мы хотели бороться с вами вашим собственным оружием, мы не были бы в состоянии сделать это, но… мы перестанем играть роль управляемых. Вы можете, если хотите, изрезать нас на куски. Вы можете разорвать нас в клочья, привязав к жерлам пушек. Но если вы будете действовать вопреки нашей воле, мы не станем вам помогать, а без нашей помощи вы не сумеете сделать ни шагу".
Британский лев не желал никого резать на куски или привязывать к жерлам пушек. Дряхлый британский лев хотел покоя, и он признал свое поражение. В 1947 году Великобритания была вынуждена отказаться от своих колониальных прав и владений на Индостанском полуострове, и Индия получила сначала статус доминиона, а затем в 1950 году - статус независимого государства. Правда, сам Махатма Ганди не дожил до полной независимости своей страны и был убит в 1948 году - не всем индусам нравилось его ненасилие. Конец великих непротивленцев, к сожалению, уныло однообразен - насильственная смерть.
Зададим себе тот же вопрос, которым задавались в отношении борьбы Мартина Лютера Кинга за права чернокожих американцев, - почему концепция борьбы со злом ненасилием сработала в случае противоборства невооруженных индусов с вооруженной до зубов Британской империей? Ответ почти такой же, как и в случае Мартина Лютера Кинга, - потому что английский колониализм был бумажным тигром. К концу Второй мировой войны Британская империя трещала по швам и, похоже, вскоре сдала бы свои позиции и без Махатмы Ганди. Вероятно, неповиновение Ганди ускорило на несколько лет процесс освобождения, но оно уже не играло решающей роли, потому что для Западной цивилизации наступила эпоха деколонизации. Если бы в те же годы Махатма Ганди попытался применить свои методы для освобождения, например, Прибалтийских или Среднеазиатских стран из-под колониального владычества Советской империи, то Иосиф Сталин, конечно, не стал бы театрально привязывать его к жерлу пушки, а просто-напросто сгноил бы великого философа вместе со всеми его последователями и трудами в Гулаге - зло не то, зло другого калибра, зло, плевать хотевшее на все вместе взятые теории борьбы со злом без насилия.
Тем не менее сам Махатма Ганди не делал различий между злом Британского колониализма и, скажем, злом Советского коммунизма или Германского фашизма и полагал, что его метод борьбы со злом универсален. Он пояснял его на примере мышей:
"Если бы все мыши на свете собрались вместе и решили, что они не будут больше бояться кота и будут сами запрыгивать в его рот, тогда бы мыши победили".
В это трудно поверить в наше время, но Махатма Ганди абсолютно серьезно предлагал подобный "мышиный" подход для борьбы с репрессивными тоталитарными режимами и кровавыми диктаторами: вместо вооруженного сопротивления тирану людям следует добровольно и безропотно отдавать ему свои жизни до тех пор, пока тиран, нажравшись человечиной до отвала, не сочтет дальнейший террор бессмысленным.
И здесь возникает вопрос - понимал ли великий Махатма Ганди, бывший, по словам Стефана Цвейга, примером для народов и цивилизаций, что методы борьбы со злом без насилия имеют весьма ограниченное применение? Ведь он, в отличие от Льва Толстого, дожил до середины XX века и мог видеть зло в полном его размахе и сатанинском величии. Ведь он, в отличие от своего великого учителя - Льва Толстого, познал настоящее, закоренелое зло - не старомодное и стыдливое зло дряхлого английского колониализма, боящегося убить одного невинного в толпе неповинующихся, а современное и наглое зло германского фашизма, устроившего кровавую бойню десяткам миллионов людей Европы.
Я не нашел в работах Ганди военного и послевоенного периода серьезного переосмысления идей ненасилия с учетом новых исторических реалий. Он призывал к непротивлению гитлеровской экспансии в Европе, полагая, что Гитлера можно умиротворить неприменением ответной силы:
"Если бы Гитлер даже намеревался сделать это, он не смог бы разорить 700 тысяч мирных деревень. Он сам бы стал мирным в процессе этого разорения".
Ганди написал эти слова в ноябре 1939 года, когда Гитлер завершил разорение городов и деревень Польши и начал сгонять польских евреев в гетто для полного их истребления. Не знаю, успел ли Гитлер в последующие годы разорить 700000 деревень, однако уверен, что произведенное им опустошение Европы намного превзошло то, что мог себе вообразить добрый Махатма Ганди. И вопреки предсказаниям любящего врагов своих провидца, Гитлер не подобрел и не умиротворился вследствие массового убийства им мирных и безоружных людей, а, напротив, распалился от крови и готов был убить всех, в том числе и свой собственный народ, и сделал бы это, если бы русские танки не загнали его в логово и не оставили иной возможности, как только застрелиться.
22 июня 1940 года, накануне Битвы за Англию и ровно за год до нападения Германии на Советский Союз, в газете "Хариджан" была опубликована статья Ганди "Как бороться с гитлеризмом". В то время у Ганди уже не было и не могло быть никаких иллюзий относительно методов и намерений Гитлера. Тем не менее, он советовал бороться с гитлеризмом путем непротивления фашистской оккупации, путем добровольного подчинения его насилию в сочетании с моральным неприятием этого насилия. Трусливую сдачу Парижа фашистам без сопротивления Ганди назвал в этой статье мудрым актом французского правительства. Он настоятельно советовал английскому правительству поступить аналогичным образом с Лондоном. Можно себе представить, каким чудовищным стал бы мир, если бы англичане, русские и американцы, последовав совету Ганди, сдались бы Гитлеру на французский манер.
Любопытна реакция Ганди на фашистский геноцид еврейского народа. Известно, что великий гуманист симпатизировал евреям и даже проводил параллели между многовековыми преследованиями евреев в христианской Европе и тяжелой судьбой индийского народа. Он писал еще до начала Второй мировой войны, что "немецкие преследования евреев, по-видимому, не имеют аналогов в истории". Махатма Ганди близко познакомился с евреями в Южной Африке, где он возглавлял борьбу индусского меньшинства за свои права. В одном из писем Ганди с теплотой писал о своем друге-еврее Германе Калленбахе, который разделял непротивленческие взгляды философа, но жаловался ему, что не может заставить себя искренне молиться за Гитлера. Сочувствуя своему другу, Ганди, тем не менее, советовал ему любить Гитлера, ибо:
"Это не есть ненасилие, если мы любим только тех, кто любит нас. Это есть ненасилие только тогда, когда мы любим тех, кто ненавидит нас".
Как видим - почти точное повторение концепции Нагорной Проповеди Иисуса Христа. Что же еще, помимо искренней любви к Гитлеру, следовало делать евреям Германии в преддверии фашистского геноцида? В ноябре 1938 года, уже после еврейского погрома Хрустальной ночи, Махатма Ганди давал евреям следующие советы:
"Если бы я был евреем и был рожден в Германии…, я бы заявил, что Германия принадлежит мне в такой же мере, как и немцу, и пусть немец после этого застрелит меня или бросит меня в темницу. Я бы отказался подвергнуться изгнанию или дискриминации. Поступая так, я бы не ждал, что мои соплеменники присоединятся ко мне в гражданском неповиновении, но можно быть уверенным, что в конце концов они все последовали бы моему примеру… И добровольные страдания дадут им внутреннюю силу и принесут радость, не сравнимую со всеми выражениями симпатии во всем мире…".
Комментарии, как говорится, излишни - все знают, что произошло с евреями Германии, которые следовали совету великого непротивленца. Это, между прочим, строгая закономерность: когда выдающиеся теоретики непротивления пытаются приложить свои идеи не к сопливому и мягкотелому злу, которое находится в компетенции местного полицейского, а к идущему на таран безудержному злу озверевших человеконенавистников, то получается нелепость, если не сказать - глупость.
Меня всегда удивляло, что такой мудрый человек, как Махатма Ганди, не пересмотрел свою теорию после Второй мировой войны. Впрочем, в отношении германского фашизма - величайшего зла ХХ столетия, у философа, по-видимому, были серьезные сомнения. На прямой вопрос - можно ли применить ненасилие в борьбе с нацизмом? - он давал уклончивые ответы. Зная прямоту и легендарную честность Ганди, можно заключить из этого, что он не видел реальной возможности победить фашистское зло непротивлением. Он, по крайней мере, сомневался в этом.
Однако, по большому счету, Ганди остался в плену своих собственных построений до последнего вздоха. По-видимому, в любой идеологии есть точка невозврата - пункт, после которого, как в полете самолета, возврат невозможен. За несколько часов до смертельного покушения, отвечая на вопрос корреспондента "Как бы вы встретили атомную бомбу… без насилия?", он ответил:
"Я бы не пошел в убежище. Я бы вышел на открытое место, чтобы пилот видел, что у меня нет злого умысла против него. Конечно, пилот не увидит наших лиц с такой большой высоты. Но страстное стремление наших сердец остановить зло достигло бы его и открыло бы ему глаза".
Легковесно было бы назвать философию Ганди простым заблуждением. Выдающиеся люди XX века, в числе которых был Альберт Эйнштейн, дали этой философии и ее автору высочайшую моральную оценку.
И тем не менее нельзя не заметить, что теория ненасилия и ее страстный проповедник Махатма Ганди потерпели в исторической перспективе сокрушительное поражение. И теория, и ее автор проиграли именно там, где их позиции были наиболее сильны - в Индии. Перед лицом своих врагов независимая Индия не могла положиться на сомнительные концепции ненасилия, и все, чего эта вторая по народонаселению страна в мире достигла во второй половине ХХ века, она достигла с помощью силы. Махатма Ганди содрогнулся бы, узнав, что его страна изготовила атомную бомбу и готова применить ее.
В реальной жизни Махатма Ганди понял, что его теория потерпела поражение, сразу же после обретения Индией независимости. Пока шла борьба с ненастоящим внешним злом английского колониализма, который в действительности сдерживал силы внутрииндийского зла, теория ненасилия работала. Но вот англичане ушли, и в свободной Индии поднялось настоящее, закоренелое зло - зло лютой религиозной вражды и вековой кастовой нетерпимости. Ганди призывал индусов жить в мире и любви с мусульманами, он призывал отменить касты и любить неприкасаемых. В ответ праведник подвергся такой яростной критике со стороны своего народа, какой не знал никогда в жизни за многие десятилетия английского колониализма. Кровавые столкновения индусов и мусульман, взрыв межкастовой ненависти, призывы политических партий к насилию повергли Ганди в ужас. История властно давала ему понять, что время ненасилия ушло.
И Махатма Ганди признал, что он проиграл. 15 июня 1947 года в послании молитвенному собранию, отвечая на вопрос о причинах роста насилия в Индии, он заявил:
"Я должен признаться в своем банкротстве, а не в банкротстве ненасилия… Следует признать, что такое ненасилие не может играть никакой роли в изменившейся обстановке".
Ненасилие "не может играть никакой роли в изменившейся обстановке", то есть ненасилие имеет ограниченную сферу приложения - это именно то, о чем мы здесь говорим, и тяжелое и выстраданное признание Махатмы Ганди очень показательно и важно. Он, правда, пытался оставить для ненасилия какое-то место в реальной жизни и подчеркивал, что не теория ненасилия обанкротилась, а обанкротился он лично, но от этого признание великого праведника не теряет своей значительности.
А я подумал еще, что, доживи Лев Толстой до времен Махатмы Ганди, он, вероятно, сделал бы не менее значительное признание - зло нашего времени можно побороть исключительно насилием, ибо время Христовой веры в плодотворность непротивления злу насилием еще не пришло. Да и придет ли когда-нибудь?
Есть зло и зло. Есть зло, против которого можно и нужно бороться добром и христианским ненасилием, ибо это зло обратимо и исправимо. Но, двигаясь по шкале зла, мы неизбежно доходим до такой точки, когда зло становится закоренелым и необратимым, до точки, когда зло перестает понимать добро. С таким злом нельзя бороться ненасилием, такое зло стервенеет от добра. Такое зло можно только искоренить, такое зло нельзя оставлять в живых, ибо оно имеет тенденцию метастазировать.
Милосердие к преступникам есть преступление перед
милосердными
Если подвести итог двухтысячелетней истории Христовой идеи непротивления злу насилием, то итог этот оказывается не просто разочаровывающим - это полное банкротство. Борьба со злом ненасилием многократно, раз за разом провозглашалась основой жизни христианского общества, но никогда, за редкими трогательными исключениями, не была таковой. Борьбу со злом с помощью любви к носителям зла пытались сделать нормой жизни выдающиеся христианские и нехристианские мыслители, но из этого никогда, за редкими трогательными исключениями, ничего не получалось.
С другой стороны, иудейская концепция насильственной борьбы со злом как бы застыла в своем развитии. Ее никто не обновлял и не модернизировал, за нее никто не боролся, ее обходили стороной выдающиеся мыслители. И тем не менее весь мир жил по ее правилу: "Око за око, зуб за зуб". Идею насилия в ответ на насилие осуждали, но когда приходило время противостоять реальному злу, ею пользовались без ненужной болтовни. Люди говорили, что нужно любить своих врагов, но когда некнижное зло вставало перед ними, яростная ненависть к врагам вела их в бой.
Таким образом, в начале третьего тысячелетия после рождества Христова баланс между иудейским и христианским подходами к борьбе со злом таков же, как в тот памятный день, когда Иисус, стоя над Морем Галилейским, сказал своим ученикам прекрасные слова Нагорной Проповеди. За две тысячи лет в этом балансе ничего не изменилось - иудейское "око за око, зуб за зуб" является реальной основой жизни, а христианское "не противься злому" остается призрачной мечтой зазеркалья. Строя в своем воображении воздушные замки из несуществующей христианской любви к носителям зла, люди, на самом деле, пользуются в своей реальной жизни ясной и конструктивной иудейской концепцией адекватного возмездия за преступление.
Однако тихое и незаметное сосуществование, а подчас и тщательно скрываемое противостояние иудейской и христианской идей борьбы со злом, отнюдь не являются столь безобидными, как может показаться на первый взгляд. Воздушные замки ненасилия не раз вставали на пути реальной борьбы со злом, а иногда едва не проваливали эту борьбу. Теория ненасилия играет роль пятой колонны в борьбе со злом. Проповедь ненасилия - скрытое оружие закоренелого зла, которое призвано принести ему победу.
Теория ненасилия принимает в наше время внешне конструктивный облик и рядится в белоснежную тогу высочайшего и непорочного гуманизма. Не счесть хамелеонских обличий этой теории, всегда и везде мешающей реальной борьбе с реальным злом.
Одним из наиболее живучих и опасных производных идеи ненасилия является пацифизм. Наряду с абсурдным отрицанием любой войны, даже как крайнего средства самозащиты от непреодолимого зла, пацифизм породил многочисленных и не всегда психически полноценных детей - миротворцев.
Главная из ложных идей миротворчества состоит в том, что агрессора или террориста, якобы, можно остановить уступками и мирными инициативами. Такой подход однажды едва не завел Европу в гитлеровскую преисподнюю. Хорошо зная психологию тогдашних миротворцев - английских и французских трусливых политиканов, Гитлер инсценировал перед ними истерические припадки ярости, выбивая все новые и новые уступки. Великий Уинстон Черчилль, не раз бескомпромиссно преграждавший дорогу мировому злу, говорил, что миротворец "подкармливает крокодила в надежде, что тот съест его последним". Черчилль первым ясно заявил "нет" переговорам с Гитлером и "нет" миру с Гитлером ни при каких условиях.
Миротворцы с подачи лукавого придумали весьма полезную для зла поговорку: "Плохой мир лучше хорошей войны". Обыватель трусливо поддакивает - да, да, плохой мир лучше хорошей войны, и зло с ухмылкой презрения без боя берет очередную позицию. В наше время миротворцы довели эту мысль до полного абсурда: "Мир любой ценой", или еще шибче: "Нет ничего дороже мира". Это - явная ложь, ибо есть в мире немало вещей дороже мира, есть в жизни людей много такого, что дороже любого мира и за что наши предки не боялись отдавать свои жизни. Однако обыватели тупо поддакивают - да, нет ничего дороже мира. В рамках этой модели израильские миротворцы много лет пытались подкармливать палестинского крокодила в надежде, что тот, насытившись, не съест их. Сейчас убедились - нет, все равно съест.
Пацифизм особенно опасен тем, что внешне весьма привлекателен, а иногда и вполне оправдан. Многие пацифисты - добрые, отзывчивые люди, вызывающие всеобщую симпатию. В ответ на их мягкое и искреннее - мы против войны, даже язык не поворачивается сказать - я за войну. В ответ на их строгое - вы хотели бы, чтобы ваш сын пошел на войну? - немыслимо ответить положительно. Многие выдающиеся гуманисты, которых нельзя не уважать, были пацифистами, и я чувствую неловкость, возражая им.
Во время Первой мировой войны и после нее к пацифистам примыкал Альберт Эйнштейн. Ему, как и многим другим интеллектуалам, были очевидны бессмысленность и преступность кровавой бойни, устроенной на полях Европы ее своекорыстными правителями. Но вот пришло время еще более кровавой Второй мировой войны, и бывший пацифист и величайший ученый планеты написал президенту США Франклину Рузвельту письмо с настоятельной рекомендацией как можно скорее развернуть производство атомной бомбы, способной мгновенно убить сотни тысяч людей. Этот шаг дался ученому не без труда, но он видел, какого масштаба зло поднялось против человечества в фашистской Германии, и понимал, что пацифизм был бы на руку этому злу.
Список выдающихся пацифистов столь внушителен, что вызывает желание почтительно снять шапку и преклонить колени. И тем не менее, если отбросить сантименты, то придется честно признать, что пацифизм - это лазутчик, засланный злом в лагерь добра. Зло не обсуждает негуманность войны, зло поступает так, как ему выгодно, зло нападает преимущественно тогда, когда лагерь добра занят обсуждением пацифистских идей.
Поэтому тот, кто добивается мира любой ценой, получит войну со стопроцентной гарантией!
Поэтому тот, для кого нет ничего дороже мира, потеряет все, что ему дорого!
Другой опасной производной теории ненасилия является идея гуманного отношения к преступникам. То, как цацкаются с тяжелыми преступниками - террористами, серийными убийцами и насильниками - в демократической Америке, подчас вызывает у меня физическое отвращение, почти рвотную реакцию. Я имею в виду не только те, почти санаторные, условия быта, которые предоставляются им в тюрьмах: обильное трехразовое питание, ежедневный душ, телевизоры, гимнастические залы, библиотеки, спортивные соревнования, занятия по интересам и тому подобное. Несколько лет тому назад некая миссис Смит в угоду любовнику утопила в озере двух своих малолетних детей. Сравнительно недавно досужие журналисты сообщили, что в тюрьме миссис Смит живет вполне комфортабельно и даже не отказывает себе в удовольствии трахаться с охранниками. Примерно в то же время некий мистер, имя которого я не запомнил, был осужден на пожизненное заключение за длинную серию садистских убийств несовершеннолетних мальчиков, которых он, прежде чем убить, использовал для удовлетворения своей извращенной похоти. Недавно я, как говорится, своими глазами читал репортаж о беседе с тюремным наставником изверга. Наставник сообщил публике, что его подопечный не только исправно посещает тюремную церковь, но и взялся приобщить к слову Божьему своих сокамерников. Репортаж заканчивался словами наставника о том, что он вскоре будет ходатайствовать о досрочном освобождении своего клиента. Вполне вероятно, что упырь уже на свободе.
Это все - примеры борьбы со злом ненасилием, это примеры борьбы со злом добром. Приводят ли подобные методы к уменьшению зла? Уверен, что нет, и более того - они приводят к поощрению и распространению зла.
То же самое можно сказать о пресловутой проблеме смертной казни. Проблема эта старая, сложная и, как говорят, неоднозначная.
В конце XVIII века в Европе еще применялось отсечение головы или даже четвертование. В XIX веке преступников в Европе расстреливали или вешали. В XX веке предпочитали расстрел, хотя особо тяжких преступников - фашистских главарей, например, - все же повесили. В Америке долгое время применялась смертная казнь на электрическом стуле, но сейчас этот метод признан негуманным, и в ряде штатов применяют умерщвление особо опасных преступников с помощью инъекции под наркозом, чтобы им не было больно перед смертью. Недавно таким гуманным способом был безболезненно умерщвлен некий Тимоти Маквей - чудовище, убившее несколько сотен мужчин, женщин и детей.
Короче говоря, нельзя не заметить очевидную историческую тенденцию к сокращению применения смертной казни и к смягчению жестокости самой процедуры. Во многих странах Европы, в Израиле и ряде других стран смертная казнь отменена вообще. Против смертной казни выступали и выступают выдающиеся гуманисты, среди которых, конечно же, были Лев Толстой и Махатма Ганди. Лев Толстой связывал проблему смертной казни с божественностью происхождения человека:
"В каждом теле человека живет одно и то же божественное начало, и поэтому ни отдельный человек, ни собрание людей не могут иметь право нарушать это установленное соединение божественного начала с человеческим телом, т.е. лишать человека жизни".
Против смертной казни решительно выступал с общегуманистических позиций выдающийся ученый и правозащитник академик Андрей Сахаров.
Не буду повторять и обсуждать здесь известные аргументы противников смертной казни. Эти аргументы вполне обоснованы и в определенной степени даже убедительны. Если же учесть тот громадный авторитет, которым пользуются такие люди, как Лев Толстой, Махатма Ганди и Андрей Сахаров, то у смертной казни, похоже, нет никаких шансов на существование.
И тем не менее, при всем моем великом уважении к великим непротивленцам, вынужден сказать, что их аргументы против смертной казни выглядят убедительными и гуманными только тогда, когда речь идет о неких абстрактных преступниках, которых умозрительно, в мечтаниях добрых гуманистов, якобы, можно исправить. Когда же реальный и вполне гуманный человек сталкивается с реальными убийцами, кровожадными людоедами и насильниками, затоптавшими в помоях своей извращенной психики чистые и невинные души прекрасных людей и навсегда лишившими счастья тысячи семей, то этот гуманнейший человек не говорит, а кричит: "Не хочу и не могу видеть и знать, что убийца продолжает жить, не желаю дышать с ним одним воздухом и смотреть в одно небо. Избавьте меня, ради Бога и ради памяти жертв, от необходимости жить с извергом на одной планете!"
И я хорошо понимаю этого человека, ибо нет ничего гуманного в гуманном отношении к озверелому убийце, ибо такого рода гуманность есть, на самом деле, надругательство над жертвами преступления, ибо милосердие к преступникам есть преступление перед милосердными.
Нет у террористов, убивающих детей, божественного начала!
Допущение божественного начала у Гитлера, Сталина или Пол Пота есть не что иное, как надругательство над божественным началом.
Практическая сторона неприменения смертной казни хорошо известна. Многочисленные чудовищные преступления были совершены только благодаря тому, что кто-то проявил ложную гуманность к преступникам, только потому, что кто-то в политических или иных целях не допустил смертной казни преступников. История заполнена повторными жестокими преступлениями тех, кого из гуманных соображений не казнили.
В 1981 году член экстремистской террористической группы Исламский джихад Айман ал-Завахри был арестован за участие в убийстве египетского президента Анвара Садата. Если бы ал-Завахри был тогда заслуженно казнен, история человечества, вероятно, не стала бы столь мрачной… Однако в результате политического заигрывания нового египетского президента с экстремистами убийца, вместо положенной смертной казни, был выпущен на свободу, отсидев в тюрьме всего три года. В 1990 году Айман ал-Завахри был, наконец, приговорен в Египте к смертной казни за активную террористическую деятельность, но сумел скрыться. В 1998 году ал-Завахри присоединился к террористической группировке Ал Каеда и стал ее главным идеологом и правой рукой главаря - Усамы бин Ладена. В 2001 году Айман ал-Завахри организовал террористическую атаку на США, унесшую жизни нескольких тысяч людей. Американские тяжелые бомбардировщики сбросили на Афганистан тысячи тонн бомб, чтобы разрушить сеть Ал Каеды и убить ее лидеров. Многие, в том числе жена и дети ал-Завахри, были убиты в бомбардировках, а он сам, похоже, опять смылся. Может быть, лучше было бы казнить Аймана ал-Завахри в 1981 году за его первое убийство?
В тюрьмах Израиля сидит немало террористов, руки которых в крови невинных людей, в том числе детей, но убийц нельзя казнить - в Израиле нет смертной казни. Время от времени убийц выпускают на свободу - то по политическим причинам, то в обмен на заложников, и они снова убивают людей - жертв неприменения смертной казни.
Я бы рекомендовал такое правило - если убийца, освобожденный неким судьей от смертной казни, совершает повторное убийство, то на скамью подсудимых вместе с убийцей садится тот судья.
И еще - хотелось бы спросить противников смертной казни, великих гуманистов прошлого и настоящего: "Что прикажете делать с такими, как Айман ал-Завахри и Усама бин Ладен? Или вы продолжаете настаивать на том, что в них живет "то же божественное начало", что и в тысячах убитых ими невинных детей, женщин и мужчин?".
Первый год третьего тысячелетия после Рождества Христова ознаменовался, да простит меня читатель за этот штамп - именно ознаменовался невиданной в истории вспышкой кровавого террора по всей планете. В дело пошли живые бомбы, против которых почти нет средств защиты, ибо внешне эти существа очень похожи на человека. Исламские религиозные фанатики и политические экстремисты обучают молодых людей и даже детей массовому убийству людей. Во взрывчатку, которой обкладывают свои тела живые бомбы, помещают много иголок, гвоздей и других мелких железных предметов для того, чтобы ранения были как можно более мучительными. Было бы кощунством предположить, что у организаторов этого кровавого бизнеса есть что-либо похожее на "божественное начало". Что касается самих живых бомб, то это, как правило, обманутые юнцы без признаков развитого человеческого сознания. Когда в их руки попадет портативное ядерное оружие, ничто не спасет человеческую цивилизацию от уничтожения.
Может быть, мой читатель полагает, что все человечество единодушно осуждает применение живых бомб? Если это так, то поздравляю моего читателя с рекордом наивности. По моим оценкам более миллиарда людей на планете симпатизируют живым бомбам. Чудовищный факт заключается в том, что в Израиле - стране, непереносимо страдающей от террора живых бомб, - государство до самого недавнего времени выплачивало пособие семьям взорвавших себя убийц, как потерявшим кормильца. Можно ли придумать более нелепое и кощунственное извращение гуманизма? Не беспокойтесь - апологеты гуманного отношения к преступникам придумают еще что-нибудь похлеще.
И вот снова, может быть, как никогда остро, встает перед человечеством все тот же детский вопрос - как бороться со злом, на который по-прежнему нет ясного ответа. Я подумал - может быть, всё дело в том, как определить зло, как однозначно отделить зло от добра. Ведь известно, что одни люди видят добро в том, в чем другие находят зло. Может быть, все дело в невозможности договориться о том, что есть добро, а что - зло?
Нет, это не так. Человеческое сообщество, нужно отдать ему должное, к началу третьего тысячелетия научилось все же однозначно отличать истинное добро от подлинного зла и даже научилось отличать исправимое зло от закоренелого и необратимого зла. Во всяком случае, люди Западной цивилизации достаточно едины в понимании вопиющего зла, которое грозит их существованию. Об этом свидетельствует достаточно монолитная трактовка терроризма, как главного зла современности.
Однако, как и прежде, далеки люди от единства в выборе методов борьбы с этим общепризнанным злом. Как и прежде, давно доказавшие свою беспомощность постулаты ненасилия мешаются под ногами у сокрушающей силы и вставляют палки в колеса непреклонной воли, которые и есть то единственное, что может преодолеть страшное и безжалостное зло, идущее на нас.
Опомнитесь, люди, - на вас идет настоящее зло!
В осенние дни первого года третьего тысячелетия в Америке проводились траурные митинги и поминальные службы в память погибших от рук террористов трех тысяч мужчин и женщин, работавших или случайно оказавшихся 11 сентября в небоскребах Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Тысячи семей потеряли отцов и матерей, детей, родственников и друзей. Преступная рука хладнокровных убийц разрушила навсегда счастливую жизнь десятков тысяч ни в чем не повинных людей.
Я смотрел по телевидению траурный митинг с места массового убийства, я смотрел грандиозный митинг жителей Нью-Йорка на стадионе и еще много поминальных собраний. На них все было правильно и красиво. Выступали политические деятели, мэры, губернаторы, сенаторы, конгрессмены, религиозные проповедники едва ли не всех религий и верований на свете. Они говорили правильные вещи, они скорбели по невинно убиенным, они утешали семьи погибших, они обещали никогда не забывать погибших и их семьи, они осуждали жестоких исполнителей убийства, они поддерживали позицию правительства по борьбе с террором.
И чем больше я все это смотрел и слушал, тем больше во мне нарастало непонятное раздражение. Я вроде был согласен со всем, что эти люди говорили, и тем не менее во мне определенно нарастал непонятно откуда шедший протест против того, что они говорили. Каждый раз, когда очередной оратор произносил слово "трагедия", во мне сжималась протестующая пружина.
Великий тенор Плачидо Доминго пел бессмертную "Аве Мария" так, что слезы невольно застилали глаза слушателей. Слепой певец Андреа Бочелли пел "Аве Мария" так, что только бессердечный мог не заплакать.
А во мне нарастал протест. Я тоже беззвучно рыдал вместе со всеми, но мои и их слезы раздражали меня. Я понимал, что все это песнопение прекрасно, но все во мне протестовало против этого. Почему?
Я не сразу сумел разобраться в себе и ответить на свой собственный вопрос. Мне помог в этом следующий мысленный эксперимент. Я попытался вообразить, как бы проходили митинги памяти, если бы тысячи людей погибли не в результате террористической атаки озверевших фанатиков, а вследствие, например, трагической ошибки пилотов авиалайнера, врезавшегося в небоскреб, или, скажем, из-за механических неполадок в самолете. Мой мысленный эксперимент показал - митинги проходили бы точно так же с незначительными исключениями слов о терроре. Точно так же называли бы случившееся трагедией, точно так же пели бы и плакали. И я был бы тогда вместе со всеми, и это ничуть не раздражало бы меня. Но ведь случилось совсем не это, случился не трагический инцидент, но предумышленное убийство тысяч людей. Случилось то, что группа недочеловеков прервала жизнь тысяч прекрасных и благородных людей, прервала с изощренной жестокостью и мучительством, прервала ради удовлетворения своего фанатичного мракобесия.
И тогда я понял, почему меня раздражали траурные церемонии. Меня раздражало не то, что люди говорили на них, а то, чего они не говорили. Не было в их словах справедливого гнева, не звучала в их речах благородная ярость, не перехватывала их дыхание выстраданная ненависть. Скорбь была - гнева не было, осуждение террористов было - ярости не было, любовь к невинно убиенным была - ненависти к фанатикам-убийцам не было.
Дальше - больше: тысячи американцев и европейцев вышли на улицы, протестуя против… жестоких бомбардировок баз террористов в Афганистане. Пацифистские сборища заголосили, что они против любой войны. Христианские проповедники и толстовцы-непротивленцы, впадая в квазимилосердный экстаз, призывали ни в коем случае не бороться со злом насилием. Сопливый студент из Массачусетса, потея перед камерой и путано излагая не свои мысли, заявлял, что, по его мнению, против террористов не следует применять военную силу, а следует… доставить их в международный суд под охраной невооруженных полицейских. Вальяжный профессор из Калифорнии, развалившись в удобном кресле, поучал непонятливых американцев, что, применяя силу против террористов, они сами становятся… террористами. Христианский пастор из Техаса напоминал тем, кто запамятовал, что Иисус учил нас с особым тщанием любить тех, кто ненавидит нас. Средства массовой дезинформации с левым сдвигом тут же сконцентрировались на показе голодных, грязных и больных афганских детей. Английская телекомпания ВВС, как по команде, сосредоточилась на "палестинских жертвах израильской агрессии".
Высоко оценив подобную реакцию на свои преступления, зло, не знающее жалких устремлений милосердия, наглело на глазах. Мир захлестнули дикие оргии исламских фанатиков, сжигавших американские флаги и чучела американского президента. Воинственные лидеры террористических банд поклялись уничтожить сатанинские Соединенные Штаты Америки и, сами понимаете - не без этого, ненавистный Израиль. Они призвали убивать американцев и евреев везде, где только можно, и так много, как только можно.
Террористам удобно работать в либеральных правовых государствах, где за массовые убийства, если поймают, что маловероятно, то могут посадить в тюрьму, больше похожую на санаторий. Свирепым диктаторам удобно иметь дело с демократиями, где боятся - упаси Бог, нарушить права убийц. Бесам, нацепившим ангельские крылышки, удобно и весело служить в "гуманитарных" организациях, собирающих деньги в помощь семьям террористов-убийц.
Зло старательно поддерживает пацифистские настроения в стане добра.
Зло любит и поощряет милосердие, проявляемое добром.
Злу нравится христианская теория непротивления злу насилием.
Недавно, в популярной вечерней программе телестанции Фоксньюс, известный тележурналист О'Райли беседовал с неким интеллигентного вида джентльменом, брат которого погиб 11 сентября от рук террористов в Нью-Йорке. Джентльмен возглавляет кампанию протеста против бомбардировок террористов и их укрывателей в Афганистане. Джентльмен считает, что нельзя применять военную силу против террористов, ибо при этом могут пострадать невинные люди. Он полагает, что руководителей террористических организаций следует подвергнуть процедуре законного судебного следствия с участием адвокатов-защитников. На вопрос, каким образом он предполагает доставить террористов с баз в горах Афганистана в Международнй суд в Гааге, джентльмен отвечал нечто маловразумительное. Припертый О'Райли к стенке, джентльмен, тем не менее, продолжал настаивать на недопустимости применения насилия.
Я смотрел передачу, и внезапно меня озарило: этот джентльмен, брат которого убит террористами, и террористы, убившие его брата, - члены одной и той же шайки преступников. Только функции у них разные: террористы убивают людей, а этот непротивленец мешает людям защищаться от убийц. И следует еще тщательно взвесить, чья функция более важная в преступной войне, объявленной международным террором человечеству, - тех, кто непосредственно убивает, или тех, кто не позволяет жертвам защищаться. Именно на таких интеллигентного вида джентльменов террористы, посмеиваясь, и делали свою главную ставку - не позволят эти джентльмены расправиться с бандой, скрутят по рукам и ногам и Конгресс, и Президента. Пока не скрутили. Но, с ужасом наблюдая, как много их - заступников врагов наших, боюсь, что скрутят.
Люди, опомнитесь - на вас идет настоящее зло!
На вас идет не то зло, о котором говорил Иисус Христос, не то зло, о котором писал Лев Толстой, и не то зло, с которым боролся Махатма Ганди. На вас идет закоренелое и необратимое зло, чудовищность которого вне возможностей вашего воображения, вне представлений, доступных разуму.
До 11 сентября 2001 года мы не могли себе представить, что террористы способны мгновенно убить несколько тысяч человек. Но если бы они могли убить не тысячи, а десятки или сотни тысяч или даже миллионы людей, они бы сделали это с пропорционально нарастающим фанатичным восторгом.
И они сделают это без колебаний, если вы, люди, поверив в возможность борьбы со злом добром, не противопоставите им свой справедливый гнев. Они, определенно, сделают это, если вы, люди планеты Земля, поддавшись расслабляющим и сладким теориям ненасилия и любви к врагам, не противопоставите им сокрушающее и опережающее насилие.
Люди, опомнитесь - на вас идет настоящее зло!
Око за око, зуб за зуб!
(Сокращенный вариант главы из книг
Юрия Окунева "Письма близким из ХХ века" и "Ось всемирной истории", изд-во "Искусство
России", Санкт-Петербург, 2002-2004)
