Levin1

От редакции. Настоящая часть текста Э.Левина является окончанием первой части его работы, начало которой опубликовано в №11-12(72). Вторая часть, напечатанная в № 2(74), должна логически следовать после этой части. Приносим извинение автору и читателем за эту техническую накладку.

Эта романтическая "литовская баллада" – одна из самых известных баллад Адама Мицкевича (или, если угодно, Мицкявичюса – его называли Певцом Литвы, и он по праву составляет гордость обоих народов) – написана в конце 1827 – начале 1828 года. Старый вояка Будрыс во времена Великого Княжества Литовского, в середине XIV века, отправляет троих сыновей в три набега на соседские племена: русских, немцев и поляков. Одному он пророчит добычу в виде новгородских соболей, второму – "остзейский" янтарь, а третьему – польскую красавицу-пленницу в жёны. Но в конце концов все трое возвращаются с невестами-польками.

28 октября 1833 года в Болдино А.С.Пушкин сделал вольный перевод баллады, в котором она и известна большинству русских читателей. У Пушкина она называется несколько иначе: "Будрыс и его сыновья" (действительно, вместе с отцом их уже не трое, а четверо). По мнению одних литературоведов, Александр Сергеич пользовался французским подстрочником; по мнению других – уже хорошо знал польский и мог обойтись без подстрочника. Об этом, в частности, писал в докторской диссертации литовский писатель и литературовед Томас Венцлова ("Неустойчивое равновесие, восемь русских поэтических текстов", изд. Йельского университета, 1986 г.).

Мне как читателю, владеющему обоими языками, кажется в высшей степени справедливым, что Пушкин назвал свой перевод "вольным": очень уж много в нём вольностей – и поэтических, и смысловых (обратите внимание на выделенные жирным шрифтом места). Но, не зная этого, я долгое время считал пушкинский перевод идеальным, пока не изучил польский язык и не прочёл Мицкевича в оригинале.

Напомню, как звучит пушкинский перевод баллады, наверняка с юных лет знакомый российским читателям:

БУДРЫС И ЕГО СЫНОВЬЯ

Три у Будрыса сына, как и он, три литвина.

Он пришёл толковать с молодцами.

"Дети! Сёдла чините, лошадей проводите,

Да точите мечи с бердышами.

Справедлива весть эта: на три стороны света

Три замышлены в Вильне похода.

Паз идёт на поляков, а Ольгерд на пруссаков,

А на русских Кестут воевода.

Люди вы молодые, силачи удалые

(Да хранят вас литовские боги!),

Нынче сам я не еду, вас я шлю на победу;

Трое вас, вот и три вам дороги.

Будет всем по награде: пусть один в Новеграде

Поживится от русских добычей.

Жёны их, как в окладах, в драгоценных нарядах,

Домы полны; богат их обычай.

А другой от пруссаков, от проклятых крыжаков,

Может много достать дорогого,

Денег с целого света, сукон яркого цвета;

Янтаря – что песку там морского.

Третий с Пазом на ляха пусть ударит без страха;

В Польше мало богатства и блеску,

Сабель взять там не худо; но, уж верно, оттуда

Привезёт он мне на дом невестку.

Нет на свете царицы краше польской девицы.

Весела, что котёнок у печки,

И как роза румяна, а бела, что сметана;

Очи светятся, будто две свечки!

Был я, дети, моложе, в Польшу съездил я тоже

И оттуда привёз себе жёнку;

Вот и век доживаю, а всегда вспоминаю

Про неё, как гляжу в ту сторонку".

Сыновья с ним простились и в дорогу пустились.

Ждёт, пождёт их старик домовитый.

Дни за днями проводит, ни один не приходит.

Будрыс думал: уж, видно, убиты!

Снег на землю валится, сын дорогою мчится,

И под буркою ноша большая.

"Чем тебя наделили? что там? Ге! Не рубли ли?" –

"Нет, отец мой; полячка младая".

Снег пушистый валится, всадник с ношею мчится,

Чёрной буркой её покрывая.

"Что под буркой такое? Не сукно ли цветное?" –

"Нет, отец мой; полячка младая".

Снег на землю валится, третий с ношею мчится,

Чёрной буркой её прикрывает.

Старый Будрыс хлопочет и спросить уж не хочет,

А гостей на три свадьбы сзывает.

Давайте попробуем вместе с вами сравнить пушкинский перевод с оригиналом Адама Мицкевича. Чтобы сделать это удовольствие доступным читателю, не владеющему польским языком, и дать ему представление о том, как звучала баллада в подлиннике, я позволил себе соответствующим образом "адаптировать" польский текст.

Заменив польские буквы русскими, я одновременно приблизил написание к русским правилам: изменил глагольные и падежные окончания, заменил носовые гласные обычными или с добавлением согласных "н" или "м"; вставил "ь" там, где он ставится по-русски и т.д. Если вы к тому же будете помнить, что ударение почти всегда на предпоследнем слоге (а если стоят рядом два односложных слова, как, например, "як сам" _ то на первом из них), _ уверяю вас: даже не зная языка, вы прочтёте подлинник Мицкевича почти как по-польски! Если вам этого мало, и вы хотите не только читать, но и понимать хоть приблизительно, то имейте в виду, что в польском тексте буквы "ж" или "ш" часто пишутся там, где в русском стоит буква "р"; буква "у" иногда заменяет русское безударное "о" (например, сынув, литвинув), а "ў" (у краткое) читается, как английское "w".

Итак, читаем ещё раз первую строфу пушкинского текста:

Остановимся здесь и зададим себе вопрос: зачем нужно было подчёркивать тó, что само собой понятно: что у отца и сыновей общая национальность?! Неужели так было и у Мицкевича? Ничего подобного! У него было вот как:

(Старый Будрыс трёх сыновей, могучих, как сам он, литвинов, на (свой) двор призывает и молвит: "Выведите аргамаков и наложите сёдла, да наточите и копья, и мечи).

Теперь всё ясно! Оказывается, все четверо – могучие богатыри, а не только "все – литвины"! И "детьми" своих сыновей Будрыс не называет, как маленьких; и в то же время не он к ним пришёл толковать, заискивая перед молодцами, а они сами явились к нему на двор, послушные зову патриарха.

И сёдла у них ни в какой починке не нуждаются! И боевые кони (а не рабочие лошади) в полной готовности: их и "проводить" не нужно (тем более перед скачкой, а не после неё!), а только вывести на двор! Короче, это вам не детский сад с заботливым папашей, а четыре грозных воина.

Куда же снаряжает Будрыс своих сыновей? У Пушкина он говорит им так:

В подлиннике же Будрыс не говорит о какой-то докатившейся до его хутора "вести", которая ему кажется справедливой, а сообщает то, что сказано ему лично (видимо, "командованием", как заслуженному воеводе и возможному участнику, а не какому-нибудь отставнику на пенсии):

(Ибо сказали мне в Вильне, что протрубят наверняка три похода на три стороны света: Óльгерд − на русских, Скиргелл − на соседей-поляков, а князь Кéйстут нападёт на тевтонов).

У Пушкина же в этой строфе – сплошные исторические неточности и отступления от оригинала, который был очень чётко привязан автором к конкретному периоду и к реально существовавшим персонажам.

Обратите внимание! У Мицкевича в набег на Новгородскую Русь собирается Великий князь Óльгерд (по-литовски − Альгирдас) Гедиминович, который правил в 1344-1377 г.г., а на тевтонов-крестоносцев – его брат и соправитель, князь Жмудский Кéйстут (Кейстутис, 1297-1382).

У Пушкина же Ольгéрд и Кестýт (оба со смещёнными ударениями) меняют свои "сферы влияния", что исторически неверно. Раскрыв, например, школьный учебник русской истории (профессор С.Ф.Платонов, 1916 г.), на стр.101 читаем:

«Óльгерд, живя в Вильне, был, так сказать, обращён на восток и действовал против Северо-восточной Руси; Кéйстут, живя в Трóках, был обращён на запад и действовал против немцев». (Трóками тогда именовали нынешний Тракáй: Кейстута называли "Князь Троцкий". От этого городка, возможно, и псевдоним ленинского сподвижника Льва Троцкого).

Третий поход, на поляков, в подлиннике Мицкевича возглавляет Скúргелл (Скиргайла по-литовски) – тоже историческая личность, сын князя Ольгерда. В перевод же Пушкиным введен вместо него почему-то Паз (в черновиках было правильнее: Пац) – такой литовский аристократический род действительно существовал, но вышел на историческую сцену тремя столетиями позже Гедимина и его сыновей – только в XVII веке!

Здесь возникает новый вопрос: откуда взялись пруссáки? Тем более, что это слово встречается и дальше:

Сам Мицкевич неприятеля, на которого идёт князь Кейстут (а не Ольгерд, по Пушкину!), чётко называет "по имени" три раза:

1. А ксёнз Кейстут нападне тэўтоны (А князь Кейстут нападёт на тевтонов).

2. Нехай тэмпи Кжыжаки псубраты (Пусть он бьёт крестоносцев, собачьих братьев).

3. Пэвне з Немец, муй сыну, везешь кубэл бурштыну? (Верно, из Германии, сын мой, везёшь сундук янтаря?)

То есть, речь здесь идёт о немцах, тевтонах, крестоносцах. Пруссаки же вовсе не упоминаются. И это понятно. Если в наше время и, по-видимому, в пушкинские времена, уже можно было как-то отождествить понятия "пруссак" и "немец", то в период, описываемый балладой, – за четыреста лет до Пушкина и за шестьсот лет до нас – это было совершенно немыслимо.

Немцы-тевтоны, "крыжаки" – это пресловутые "псы-рыцари" óрдена крестоносцев, основанного в Палестине в 1190 году. Они были злейшими врагами и безжалостными притеснителями как литовцев, поляков и русских, так и пруссаков (пруссов) вплоть до Грюнвальдского сражения 1410 г., когда ордену было нанесено сокрушительное поражение силами всех его врагов.

В авторских примечаниях к стихотворной повести "Гражына" Адам Мицкевич приводит выдержки из старинных прусских хроник, свидетельствующие о звериной жестокости крестоносцев к покорённым ими племенам и, в частности, – к пруссам. Так, тевтонский магистр Конрад фон Вáлленрод (ему, кстати, посвящена другая стихотворная повесть Мицкевича – "Конрад Валлéнрод"), разгневавшись на одного прусского магната, приказал отсечь правую руку всем его крестьянам.

Не удивительно, – пишет А.Мицкевич, – что пруссаки и их побратимы литвины испытывали к немцам извечную ненависть, которая почти превратилась уже в их врождённую черту характера. В языческие времена, да и после принятия христианства, когда хоронили литвина или пруссака, то, оплакивая его, пели: "Иди, бедняга, в лучший мир, где кровожадные немцы не будут властвовать над тобою, но ты над ними". Даже немецкий писатель Август фон Коцебу, не отличавшийся, по словам Мицкевича, приязнью к литвинам и пруссам, в своей "Истории древней Пруссии" (Рига, 1808 г.) приводит такой красноречивый пример:

"... А поскольку немцам редко удавалось овладеть тонкостями чужих языков, то пруссы обычно о каком-либо ограниченном человеке говорили: "Он глуп, как немец".

Итак, исторические факты, к которым весьма бережно относился Адам Мицкевич, Пушкиным были немилосердно искажены. Но этим не ограничиваются мои читательские претензии к его переводу. На мой взгляд, искажены ещё, по крайней мере, два образа: самогó старого Будрыса и – польской красавицы.

Не стану приводить подстрочник – здесь Пушкин вполне удовлетворительно передал содержание. И всё же... польский Будрыс мне нравится больше русского! "Niech litewskie prowadzą was bogi! – Пусть ведут вас литовские боги!" – Переводится так легко, точно, в том же ритме! Зачем же Пушкин вместо "ведут" написал "хранят", заменил вдохновение и отвагу отцовской заботой и осторожностью? Как будто хотел ещё немножко снизить романтический образ Будрыса-отца! И тут же, после отцовского напутствия – ещё одно красноречивое четверостишие про старого Будрыса:

Прямо пасторальная идиллия. А какие прекрасные, чеканные, энергичные строки были в этом месте у Мицкевича:

(Дав такой наказ, он благословил их в дорогу; Они сели, взяли оружие, поскакали. Идёт осень и зима, сыновей нет и нет, Будрыс думал, что пали в бою.)

Текст скупой, суровый, мужественный, несентиментальный – как сам старый Будрыс, который здесь – главное действующее лицо: не дети с ним простились и покинули его, а он их благословил и отправил в бой... В одном только месте своей "пшестроги" старый рубака позволяет себе лирическое отступление – когда вспоминает польских красавиц и одну из них – давно умершую любимую жену:

(Ибо милее пленниц из всех земель – польки-возлюбленные: весёленькие, как молодые котята, лицо белее молока, веки с чёрными ресницами, глаза блестят, как две звёздочки...)

Вместо пленницы-наложницы возникла некая "царица-девица"; вместо польской красавицы (белая кожа, чёрные брови и ресницы, а то и глаза) появилась типично русская "дéвица-краса, кровь с молоком, величава, будто пава"!

И глаза её не блестят живо, как звёздочки – романтично, и таинственно, и трогательно, – а светятся, будто гробовые свечки или красные глаза вампиров в американских фильмах ужасов...

Я вовсе не утверждаю, что русский тип красоты хуже польского, Боже упаси! Но красота сама по себе вряд ли волнует этого старого сурового воина. Будрыс Мицкевича не произносит даже этого слова – красивая (ладна, пенкна, слична, пшыстойна...), он употребляет слово из другого ряда: мила, дрога, люба, кохана... Для него "мильше всех пленниц польки-любовницы", а для пушкинского: "краше всех цариц польские девицы". Нет, вряд ли настоящий Будрыс стал бы так патетически и в то же время легкомысленно разливаться ради юной пленницы! Конечно, она и мила, и трогательна, но он глубоко прячет свою сентиментальность и знает цену словам.

У Пушкина же Будрыс выглядит как ничем не примечательный литовский кулак. Домовитый скопидом. Сребролюбив. (Будет всем по награде... Может много достать дорогого... Чем тебя наделили? что там? Ге! Не рубли ли?). Довольно легкомыслен (ждёт-пождёт, дни за днями проводит... уж, видно, убиты – ладно, что поделаешь!). По-стариковски суетлив. (Старый Будрыс хлопочет и спросить уж не хочет...). А невестку он желает получить "мне на дом" (как в наше время из бюро бытового обслуживания) - может, он не прочь бы с нею и сам позабавиться?

Сыновья его неизвестно почему (при переводе слово "тэнгие", т.е. "тугие, могучие", выброшено!) названы молодцами; он сам к ним пришёл толковать (наверно, относится к ним с робостью и почтением), но при этом называет их "дети", как маленьких: возможно, несмотря на заискивание перед ними, хочет сыграть свою роль главы семейства? "Дети" к нему, по-видимому, довольно снисходительны: (с ним простились и в дорогу пустились)...

Таким образом, баллада "Будрыс и его сыновья" была в числе лучших, на мой вкус, произведений любимого мною А.С.Пушкина лишь до тех пор, пока я не прочитал балладу Адама Мицкевича "Трое Будрысов". И всё же это – не разочарование, а лишь очередная ступень познания – привилегия, которую даёт владение иностранным языком. Так советский человек, повидав Рим, Париж и Вену, легко расстаётся с убеждением, что Ленинград – красивейший город мира.

Исторические неточности, конечно, досадны, но что касается искажённых, на мой взгляд, образов старого Будрыса и слегка обрусевшей польской красавицы – думаю, что в вольном переводе Пушкин имел полное право на самовыражение. Ведь, в конце концов, о вкусах не спорят. Если мне, скажем, нравится мрачный и мужественный, похожий на викинга Будрыс Мицкевича, то Александру Сергеичу, возможно, мильше русский домовитый хуторской мужик (тем более, что баллада переведена уже после усмирения "волнений Литвы", столь гневно осуждённых государственным патриотом Пушкиным).

Впрочем, не в национальности дело: и среди самих русских одни больше любят старого князя Болконского, а другие − старого графа Ростова.

Короче, для себя, взамен пушкинского вольного перевода, в июне 1987 года я сделал новый, так сказать, "невольный" перевод, более близкий к подлиннику, который и предлагаю читателям одновременно с польским текстом.

TRZECH BUDRYSOW

ballada litewska

Stary Budrys trzech synów, tęgich jak sam Litwinów,

Na dziedziniec przyzywa i rzecze:

"Wyprowadźcie rumaki i narządźcie kulbaki,

A wyostrzcie i groty, i miecze.

"Bo mówiono mi w Wilnie, że otrąbią niemylnie

Trzy wyprawy na świata trzy strony:

Olgierd ruskie posady, Skirgiełł Lachy sąsiady,

A ksiądz Kiejstut napadnie Teutony.

"Wyście krzepcy i zdrowi, jedźcie służyć krajowi,

Niech litewskie prowadzą was bogi,

Tego roku nie jadę, lecz jadącym dam radę,

Trzej jesteście i macie trzy drogi.

"Jeden z waszych biec musi za Olgierdem ku Rusi,

Ponad Ilmen, pod mur Nowogrodu;

Tam sobole ogony i srebrzyste zasłony,

I u kupców tam dziengi jak lodu.

"Niech zaciągnie się drugi w księdza Kiejstuta cugi,

Niechaj tępi Krzyżaki psubraty;

Tam bursztynów jak piasku, sukna cudnego blasku

I kapłańskie w brylantach ornaty.

"Za Skirgiełłem niech trzeci poza Niemen przeleci,

Nędzne znajdzie tam sprzęty domowe,

Ale za to wybierze dobre szable, puklerze,

I mnie stamtąd przywiezie synowę.

"Bo nad wszystkich ziem branki milsze Laszki kochankl,

Wesolutkie jak młode koteczki,

Lice bielsze od mleka, z czarną rysą powieka,

Oczy błyszczą się jak dwie gwiazdeczki.

"Stamtąd ja przed półwiekem, gdym był młodym człowiekiem,

Laszkę sobie przywiozłem za żonę;

A choć ona już w grobie, jeszcze dotąd ją sobie

Przypominam, gdy spójrzę w tą stronę".

Taką dawszy przestrogę, błogosławił na drogę;

Oni wsiedli, broń wzięli, pobiegli.

Idzie jesień i zima, synów nié ma i nié ma,

Budrys myślał, że w boju polegli.

Po śnieżystej zamieci do wsi zbrojny mąż leci,

A pod burką wielkiego cóś chowa.

"Ej, to kubeł, w tym kuble nowogrodskie są ruble?"

– "Nie, mój ojcze, to Laszka synowa".

Po śnieżystej zamieci do wsi zbrojny mąż leci,

A pod burką wielkiego cóś chowa.

"Pewnie z Niemiec, mój synu, wieziesz kubeł bursztynu?"

– "Nie, mój ojcze, to Laszka synowa".

Po śnieżystej zamieci do wsi jedzie mąż trzeci,

Burka pełna, zdobyczy tam wiele.

Lecz nim zdobycz pokazał, stary Budrys już kazał

Prosić gości na trzecie wesele.

ТРОЕ БУДРЫСОВ

литовская баллада

Старый Будрыс на мызу трёх сынов своих вызвал:

Трёх литвинов, как сам он, могучих,

И сказал им: "Ступайте, трёх коней оседлайте,

Да мечи наточите получше.

"В Вильне трубы играют, рать в поход собирают

Воеводы к соседским кордонам:

Ольгерд – русским дать страху, Скиргелл – гордому ляху,

А князь Кейстут – проклятым тевтонам.

"Вы сильны и умелы, ждёт вас бранное дело,

Пусть ведут вас литовские боги!

Сам уж я не вояка, мой совет вам однако:

Меж собой поделите дороги.

"Пусть же младший из братьев скачет с Ольгерда ратью

Осаждать новгородские стены:

Это город богатый, там не считано злато,

И собольи меха драгоценны.

"Средний – с Кейстутом ныне едет к двинской долине

Немца бить, неприятеля злого.

Он в обиде не будет: самоцветов добудет,

Янтаря и сукна дорогого.

"А со Скиргеллом к Польше пусть отправится больший:

Справит щит себе, саблю – и только...

Там с поживою худо, но возьмёт он оттуда

Мне в невестки красавицу польку.

"Не найти полонянки краше польки-белянки:

Как котёнок весёлый, резвится,

И блестящие очи, будто звёздочки ночи,

Чёрным бархатом кроют ресницы.

"Был я вас помоложе – я за Неманом тоже

Взял жену себе – польку младую:

Хоть давно её нету, а как в сторону эту

Погляжу, так о ней затоскую..."

Сыновья поклонились, взяли копья, простились,

В сёдла сели и прочь ускакали.

Ждал их Будрыс всё лето, осень ждал – всё их нету,

Он уж думал, в сражениях пали.

Только глядь – по пороше всадник с тяжкою ношей

Едет, буркой её укрывая.

– С чем ты, сын? С соболями, с золотыми рублями?

– Нет, отец, это полька младая!

По искристой пороше ратник с тяжкою ношей
Скачет, буркой её укрывая.
– Не тевтонские ль это янтари, самоцветы?
– Нет, отец, это полька младая!

Пыль морозная вьётся, третий воин несётся –

В чёрной бурке добычу скрывает.

Старый Будрыс с порога шлёт гонцов по дорогам:

На три свадьбы гостей созывает.

Любопытна реакция бывшей советской публики на этот перевод; вернее, даже не на перевод (всё-таки в нём есть неоспоримые достоинства), а на сам факт "спора" с Пушкиным (хотя в общем-то его перевод – вольный, совсем другой жанр)! Реакция эта – не просто ярость "национал-патриотов", оскорблённых наглостью какого-то левина – досталось бы и "какому-то иванову", – а вот не может вынести советский (или русский?) человек нормального человеческого отношения к Ленину, Сталину, Пушкину, Маяковскому, Иисусу Христу... Не может он жить без культа личности! Даже такой корифей теории литературного перевода как профессор Ефим Григорьевич Эткинд, хваливший другие мои работы, писал мне по этому поводу в 1987 году: "Соревноваться с Пушкиным грех. Как бы он ни был неправ, он всё равно – прав".

Но почему же? Я очень люблю Пушкина, величайшего из русских поэтов своего времени, но ведь он и "живее всех живых" – со всеми присущими живому человеку грехами и слабостями. В том числе и с неаккуратными строчками вроде:

"У ней ключи взять от сеней" или: "Себя в коня преобразив"

"Чем тебя наделили? что там? Ге! Не рубли ли?"

Со времён Николая Первого, а в последние десятилетия – особенно, русская национал-патриотическая пресса охотно перепечатывает или цитирует известное стихотворение А.С. Пушкина "Клеветникам России". Написано оно в связи с реакцией мировой общественности на кровавое подавление царизмом польского восстания 1830-1831 годов и адресовано в первую очередь французским парламентариям Могену и Лафайету, а также ряду публицистов, выступавших за международные санкции против России.

КЛЕВЕТНИКАМ РОССИИ

О чём шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? Волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях, иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали
Сии кровавые скрижали;
Вам непонятна, вам чужда
Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага;
Бессмысленно прельщает вас
Борьбы отчаянной отвага −
И ненавидите вы нас...

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли
Того, под кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир?..

Вы грозны на словах _ попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постеле,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясённого Кремля
До стен недвижного Китая,
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля?..
Так высылайте ж к нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России,
Среди нечуждых им гробов.

Когда войска усмирителя Польши генерал-фельдмаршала И.Ф.Паскевича 26 августа 1831 года (в годовщину Бородинского сражения 1812 г.) захватили предместье Варшавы – Прагу, Пушкин посвятил этому событию восторженные ура-патриотические стихи "Бородинская годовщина". Вместе с "Клеветниками" и столь же верноподданническими стихами Жуковского они были поднесены императору. По-видимому, Государь высоко оценил патриотические чувства своего титулярного советника Александра Пушкина, которого всего лет шесть назад подозревал в дружбе с бунтовщиками-декабристами. Впрочем, во сколько именно он оценил эти чувства, видно из следующего документа:

Г.-а. Бенкендорф объявил мне высочайшее повеление о назначении из государств. казначейства жалованья тит. сов. Пушкину. По мнению г.-а. Бенкендорфа, в жалованье Пушкину можно было бы положить 5.000 руб. в год. Я осмеливаюсь испрашивать по сему высочайшего повеления вашего императорского величества.

(Всеподданнейший рапорт гр. НЕССЕЛЬРОДЕ от 4 июля 1832 г.)

Высочайше повелено требовать из гос.казначейства с 14 ноября 1831 года по 5.000 руб. в год на известное его императорскому величеству употребление, по третям года, и выдавать сии деньги тит. сов. Пушкину.

Итак, император через шефа жандармов и укротителя декабристов генерал-аншефа Бенкендорфа повелел установить поэту жалованье! Приведенный фрагмент из рапорта графа Нессельроде Николаю Первому вместе с резолюцией царской канцелярии взят из книги В.В.Вересаева "ПУШКИН В ЖИЗНИ, систематический свод подлинных свидетельств современников с иллюстрациями на отдельных листах" (изд. 6-е, СП, М. 1936 г.). Однако в том же сборнике есть свидетельства, что не все друзья и современники поэта столь же благосклонно оценили его выступление. Вот некоторые их высказывания:

Из письма Н.А.Мельгунова С.П.Шевыреву от 21 декабря 1831 г.:

(По поводу стихов Пушкина на взятие Варшавы). Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши. Он мне так огадился как человек, что я потерял к нему уважение даже как к поэту... Теперешний Пушкин есть человек, остановившийся на половине своего поприща, и который, вместо того, чтобы прямо смотреть в глаза Аполлону, оглядывается по сторонам и ищет других божеств для принесения им в жертву своего дара. Упал, упал Пушкин, и – признаюсь, мне весьма жаль этого.

(А..И.Кирпичников. Очерки по истории новой рус. литературы, том 2, изд .2, М. 1903, стр.167.)

15 сент. 1831 г... В той атмосфере невидимые силы нашептывают мысли, суждения, вдохновения, чувства. Будь у нас гласность печати, никогда Жуковский не подумал бы, Пушкин не осмелился бы воспеть победу Паскевича. Во-первых, потому что этот род восторгов – анахронизм... Во-вторых, потому что курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось, наконец, наложить лапу на мышь.

22 сент. Пушкин в стихах своих Клеветникам России кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас?.. Мне также уже надоели эти географические фанфаронады наши «От Перми до Тавриды» и проч. Что же тут хорошего, чему радоваться и чем хвастаться, что у нас от мысли до мысли пять тысяч вёрст... «Вы грозны на словах, попробуйте на деле»... Неужели Пушкин не убедился, что нам с Европою воевать была бы смерть? Зачем же говорить нелепости и ещё против совести и более всего без пользы?

Вяземский очень гонял Пушкина в Москве за Польшу... Пушкин – варвар в отношении к Польше. Как поэт, думая, что без патриотизма, как он понимает, нельзя быть поэтом, и для поэзии не хочет выходить из своего варварства. Стихи его Клеветникам России доказывают, как он сей вопрос понимает. Я только в одном Вяземском заметил справедливый взгляд и на эту поэзию, и на весь этот нравственно-политический мир (или безнравственно). Слышал споры их, но сам молчал, ибо Пушкин начал обвинять Вяземского, оправдывая себя; а я страдал за обоих, ибо люблю обоих.

В 1832 году, т.е уже после декабристов и после Польского восстания, Мицкевич включил в III часть своей знаменитой драматической поэмы "Дзяды" несколько стихотворений, посвящённых России: "Петербург", "Памятник Петру Великому", "Дорога в Россию", и др. Они собраны в единое лирическое отступление ("DZIADÓW częśći III ustęp").

Отдельное стихотворение поэт посвятил своим русским друзьям, среди которых в прошлом прожил более четырёх лет − "Do przyjaciół moskali".

Я купил пятитомник Адама Мицкевича в Варшаве ещё в 1966 г., но в последующее бурное время мне стало не до стихов... К великому сожалению и стыду, я впервые прочёл это стихотворение через... 23 года! Оно было для меня откровением и потрясением. В годы моей молодости официальный культ Пушкина, идеализация его образа доходила почти до религиозной канонизации – он был вроде чудотворной иконы, и книга В.В.Вересаева была тщательно забыта. Адам Мицкевич большинству моих ровесников представлялся лишь другом, учеником и верным поклонником "Солнца русской поэзии"; "Клеветники" – верхом патриотизма, а "Do przyjaciół moskali" вообще никто не читал!