Elina1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Январь  2007 года

 

Нина Елина

 

Неоконченные последние страницы книги воспоминаний «Семья Елиных»

Публикация и предисловие Изабеллы Побединой


 

 

Памяти Нины Елиной

 

Трудно писать о человеке, с которым был знаком 26 лет, с которым близко общался последние 15 лет, обсуждая самые разнообразные темы: от бытовых и медицинских до политических и литературных, включая каждую запятую, каждое слово в её новых работах.
9 января в 20.30 на Иерусалимском кладбище Гиват Шаул в соответствии с еврейскими традициями была похоронена доктор филологических наук, профессор Нина Генриховна Елина. У неё не было сына, который должен был бы прочесть по ней Кадиш, это сделал её молодой друг доктор Иосиф Зислин. Но до молитвы он рассказал всем присутствующим о Нине Елиной, о том, что она была потомком знаменитого Виленского Гаона, о том, как честно и праведно жила, о ее добрых делах. Н.Елина приехала в Израиль одна в возрасте 76 лет, оставив престижную работу и прекрасную квартиру в центре Москвы. Преодолевая все трудности, продолжала много и упорно трудиться, издала две книги, читала лекции, публиковала статьи, очерки, рассказы в печатных и электронных журналах. А что она значила для каждого из любивших её друзей и родственников, ещё предстоит осмыслить.

 


        В её компьютере, который она начала осваивать этим летом, справив свой 90-летний юбилей, остались неоконченные страницы из её книги воспоминаний «Семья Елиных».
        В её архиве мы нашли поздравления к юбилею от членов Иерусалимского отделения Союза русскоязычных писателей, от правления Союза русскоязычных писателей Израиля. Среди множества приветствий Н.Елина с нежностью хранила и письмо от Шуламит Шалит:

Дорогая Нина!
Рада присоединиться ко всем, и бывшим и новым друзьям, кто поздравляет Вас в эти дни с Днем рождения.
Ваш душевный и духовный мир светел, а деяния достойны почитания. Все находит в Вашей душе и мыслях отклик, все Вас волнует - реалии давние и недавние, воспоминания об ушедших, желание напомнить об именах достойных, но забытых. Но Вы живете не только прошлым. Вы молоды душой, ибо живете и сегодняшним днем, всегда готовы отметить даже самый малый огонек в творчестве живущих сегодня. Вы много трудитесь и приносите своим трудом радость очень многим людям. Вы связываете прошлое с настоящим, давая надежду на будущее. Вы неизменно щедры на доброе слово. На поддержку. На улыбку. За все это, за сохраненное благородство, за доброту и умение ее проявить мы все, порою не знакомые друг с другом, любим Вас. Обнимаю Вас, дорогой друг!
Ваша Шуламит Шалит
 

 

Благословенна её память… 

Изабелла Победина

***

 

 

Вначале моя педагогическая карьера складывалась довольно драматически.

Когда я вернулась в Москву, через одного из папиных сослуживцев меня устроили в Академию педагогических наук (шарашкину контору, как я ее называла). Работа в отделе Педагогическая энциклопедия была скучная, более того бессмысленная: одни слова я вставляла в составленный словник, другие вычеркивала, а затем производила, по указанию заведующего, обратное действие. Немудрено, что я затосковала (к тому же заведующий Перовский оказался заядлым антисемитом вплоть до того, что шепотом беседовал с неким профессором педагогики Медынским о похищении какого-то русского мальчика перед еврейской Пасхой). Даже когда образовался новый отдел иностранной информации, куда меня перевели, и я стала заниматься переводами  и рефератами  английской и французской педагогической литературы, меня тянуло в филологию. Сотрудники отдела (со мной их было семеро, трое пожилых людей и мы - четыре молодых женщины) жили дружно и подчас весело. Начальник наш  милейший старик Василий Алексеевич Грачев (в просторечии Васенька) нас не угнетал. В общем, можно было спокойно работать и  ничего лучшего не искать. С двумя из моих сотрудниц Ирой Буниной (с которой я была близка еще в ИФЛИ) и Верой Лапчинской мы остались друзьями на всю жизнь. Но судьба сама меня нашла: я случайно встретилась со своим сокурсником Сергеем Гиждеу, и он мне сказал, что в Институте Иностранных Языков (Инязе) ищут преподавателей, которые могли бы читать лекции по английской, французской и немецкой литературе на соответствующих языках. И я решилась. Зашла к заведующему кафедрой Исааку Марковичу Нусинову и отважно  вызвалась читать  лекции на французском языке. Французский язык я знала с детства, у меня было хорошее произношение, и я воображала, что этого достаточно. Нусинов посмотрел на меня несколько скептически, уж очень я тогда выглядела несолидно, но других кандидатов не было, и он сказал, что я могу оформляться.

 

Это фото сделано Шуламит Шалит в день ее первой встречи с Ниной Елиной в Тель-Авиве, в 1992 году. Встреча состоялась в Доме-музее Ахад-ха-Ама, дочь которого, Роза Гинцберг-Осоргина была подругой ее мамы, Нехи Перельман, в замужестве Елиной. На фоне – портрет Ахад ха-Ама работы художника Реувена Рубина

 

 До этого важного шага я сделала еще одну попытку, но то не была судьба. В газете я прочитала, что Институт мировой литературы (ИМЛИ) объявляет прием в аспирантуру и в докторантуру. Как  выше шла речь я, не очень себя затрудняя, кандидатской степени уже удостоилась. Так что подавать могла только в докторантуру. Шансов в нее поступить почти не было, но я вспомнила поговорку о черте, который неизвестно чем шутит, набралась храбрости и отправилась в Институт. Почтенные научные сотрудники (был присутственный день) сразу предположили, что я собираюсь  в аспирантуру и очень удивились, когда я смущенно пробормотала: Н-нет, я в докторантуру. Секретарь показала мне  перечень документов, которые я должна представить. Из них я через несколько дней представила  четыре: заявление о приеме, анкету, автобиографию и свидетельство о кандидатской степени, других научных достижений у меня не было. К ним я присовокупила план будущей докторской диссертации. План я сочинила на основе кандидатской работы. Там я писала об английских народных балладах, а теперь собиралась сопоставлять баллады разных западноевропейских стран и определить таким образом закономерности балладного жанра. Я ушла в полной уверенности, что меня, конечно, не примут. Я даже постаралась не думать о своей  дерзкой попытке, и вдруг звонок: просит зайти директор Института Владимир Федорович Шишмарев. Крупнейший медиевист, ученик Александра Николаевича Веселовского, автор классической работы о лирике средневековья! Было от чего взволноваться! Пришла в назначенный час. Вошла в большой кабинет, увидела  старого с интеллигентным русским лицом человека. Не успела я перед ним сесть, как он без всяких вопросов и предисловий сказал: Ваш план мне понравился, показался интересным. Я порекомендую Ученому совету принять вас в докторантуру. Вот так! Ему были безразличны мои анкетные данные, не нужны рекомендации письменные или устные, неважно принадлежала ли я к какому-нибудь научному кругу или пришла со стороны. Важно было направление моей научной мысли и ее достоинство. Передо мной был настоящий ученый и истинный интеллигент. Я его запомнила на всю жизнь. Но в докторантуру я все же не поступила, хотя Ученый совет план мой одобрил, правда, с некоторыми поправками. Заместитель Шишмарева - лицо административное  все-таки попросил меня принести рекомендацию от какого-нибудь научного деятеля. Я написала письмо профессору Александру Александровичу Смирнову, который был моим оппонентом на защите кандидатской диссертации. Он уклончиво ответил, что на место докторанта претендует мой ифлийский преподаватель Дмитрий Евгеньевич Михальчи. Михальчи я очень уважала и потому тут же от своей просьбы отказалась. То, что я в ИМЛИ не попала, оказалось везением: Шишмарева вскоре от руководства Институтом отстранили, а года через два мою начатую к тому времени диссертацию назвали бы веселовщиной, меня же обвинили бы в том, что я поддалась влиянию космополитов. Скорее всего, мне пришлось бы из Института уйти.

 

 

В ИНЯЗ зато меня оформили без всяких затруднений, и в начале сентября я пришла читать свою первую лекцию по французской литературе. Ее тема, как мне помнится, была драматургия  эпохи классицизма. Я вошла в большую амфитеатровую аудиторию за несколько минут до звонка и хотела разложить текст  лекции, написанной полностью (я не надеялась, что смогу импровизировать  по-французски), на  большом преподавательском столе. Студентки (были только девочки) уже  собрались, шумели и не обратили на меня никакого внимания. Я потянула к себе стул, чтобы сидя разобраться в своих листках, как вдруг какая-то студентка вырвала его у меня из рук с криком: "Это для нее!" Я поняла, кого она имеет в виду, и спокойно сказала: Она это я. Девица обомлела, а зал застыл. Впоследствии одна из студенток  рассказала мне, что фраза имела колоссальный успех, ее долго повторяли. Лекция прошла благополучно, после веселого перешептывания все успокоились, замолчали, стали слушать и записывать. Следующие лекции тоже воспринимались не без интереса, хотя на самом деле  чужой язык сковывал, и мое изложение серьезной темы было довольно примитивным. Но, очевидно, лекции моей коллеги Натальи Владимировны Пеховской, читавшей этот курс до меня, тоже примитивные, были скучнее моих. К тому же я была моложе и студенткам сразу понравилась. Но нового лектора принято проверять. Заведующий кафедрой Нусинов не мог этого сделать. Французскую литературу (Гюго, Франса, Роллана в основном) знал, но о грамматике имел смутное представление, и запас  французских слов  был ограниченным. Поэтому он попросил Пеховскую быть в роли инспектора. Она тихо уселась где-то в верхнем ряду, а после окончания лекции подошла ко мне и вежливо сказала: "Ну что ж неплохо. Есть правда ошибочки…"

Какие, она не уточнила, а я не спросила. Полагаю, что, посетив мою лекцию, Пеховская пришла к трем заключениям: французский классицизм я знаю прилично, в моем изложении попадаются грамматические ошибки, и, главное, студентки слушают меня внимательнее и заинтересованнее, чем ее, стало быть, я опасная соперница. Она быстро сообразила, как эту соперницу устранить. На Нусинова она не слишком надеялась, для него было существенно содержание лекции, зато в деканате французского факультета, где ее давно знали и относились по-приятельски, фраза, произнесенная тихо, без нажима, что новый лектор делает ошибки в сослагательном наклонении, вызвала бурную реакцию: такое невежество, это просто скандальный случай на факультете! О нем немедленно доложили грозе факультета  и его хозяйке – Зинаиде Львовне Степановой заведующей кафедрой лексики, и она, не откладывая проверку в долгий ящик, на следующую мою лекцию самолично явилась. Пришла не поздоровалась, ушла не попрощалась. Не теряя времени,  выяснила, когда бывает Нусинов, и встретившись с ним,  категорически потребовала срочно отстранить новую преподавательницу от чтения лекций, так как. она делает грубые ошибки  и приносит вред студентам.

Нусинов на этом поле чувствовал себя неуверенно и без возражений принял ее требование. Он меня вызвал и, деликатно объяснив ситуацию, сказал, что вынужден с дневного отделения меня уволить и перевести  пока на полставки. Дальнейшее будет зависеть от начальства на вечернем отделении. Дома в это время было ужасно тяжело, папина страшная болезнь с каждым днем усиливалась и омрачить его последние дни  признанием, что с лекторской работой я не справилась, было просто немыслимо.

Я попросила Нусинова,  чтобы он, если это возможно, не увольнял меня до зимней сессии: я понимала, что дольше папа не протянет. Он повторил, что решать будет вечернее отделение. О том, что наше материальное положение изменится, я не думала. К счастью, мое место в Академии сохранилось, так что без работы я бы не осталась, даже если бы и на вечернем отделении меня забраковали. Но этого я не могла допустить! Я стала давать каждую написанную лекцию моей подруге Ире Постоловой на проверку. Произношение у нее было хуже, чем у меня, зато французскую грамматику она знала превосходно.

Через какое-то время  меня послушать пришла декан французского вечернего отделения, милая приветливая женщина, и никаких замечаний мне не сделала. А затем заведующая всем вечерним отделением Лебедева, тоже преподававшая французский язык. Худая некрасивая, сухая на вид, без тени улыбки. Я подавленно ждала, что и она выскажется отрицательно о моих познаниях в языке, но  неожиданно она пожала плечами: «Не понимаю, какие особые ошибки они, там, на дневном,  у вас обнаружили? Читаете вы нисколько не хуже чем Пеховская, а вы еще молодая, научитесь, будете лучше. Тут я не выдержала, расплакалась и рассказала ей о домашней беде. Она не стала меня утешать, а только сказала: Они, на дневном, как хотят, а мы вас оставляем.

Через двадцать лет, когда я давно на вечернем уже не работала, я принесла ей свою только что вышедшую книжку о Данте с благодарственной надписью…  

Дальше все пошло гладко. Вечерницы, а вслед за ними заочницы, в большинстве  женщины старше меня, были довольны, хотя язык моих лекций был все такой же искусственный, переводческий. Помнятся мне три эпизода, внешне незначительных, но бросающих свет на мои  отношения со слушательницами. В конце учебного года было принято дарить преподавательницам цветы. Обычно это делали на последнем занятии, кто-то, протягивая букет, произносил прочувствованные слова. Но однажды, когда меня не было дома, пришла одна слушательница (я жила против института, так что прийти ко мне было нетрудно). Это была немолодая женщина, по профессии корректор. Она работала по ночам и частенько на моих лекциях засыпала, но суть их улавливала и экзамен сдала хорошо. Она протянула маме цветы и плитку шоколада со словами: Она ведь у вас еще маленькая. При общем доброжелательном отношении  я все-таки не чувствовала себя уверенно. Когда на лекцию заочницам с небольшим опозданием вошла пожилая (мне показалось старая) женщина в форме я обмерла: не иначе как инспектор сверху. Внутренне дрожа, лекцию произнесла. На переменке она ко мне подошла, извинилась за опоздание и задала вопрос, касавшийся непонятой ею фразы, из чего стало ясно, что она не инспектор, а  наверное учительница какого-нибудь ж.д. училища . Заочницам я очень сочувствовала. Приезжали из какой-то глуши, плохо одетые, усталые. Была у меня группа из трех девушек, очень славных. Я им излагала содержание главных сочинений  просветителей. На семинарских занятиях выяснилось, что каждая из них лучше знает. На экзамене я подсунула им соответствующие билеты, они радовались - ведь надо, как повезло! И получили отличную оценку.

 


   


    
         
___Реклама___