Frumkin1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Декабрь  2007 года


Владимир Фрумкин


Возвращение Александра Галича

К 30-летию со дня гибели

 

Когда я вернусь…

Ты не смейся, когда я вернусь…

А. Галич (1973) 

 

1.

 

Не сам ли Галич напророчил свою безвременную смерть? Когда сочинил (в 1966-м) «Черновик эпитафии», одну из самых грустных и горьких своих вещей, проникнутую страхом, что забудут, и мольбой, чтоб помнили:

 

Понимаю, что просьба тщетна,

Поминают - поименитей!

Ну, не тризною, так хоть чем-то,

Хоть всухую, да помяните!..

 

Или когда (спустя четыре года) сложил мрачную песню-предсказание, где его голос доносится уже как бы «оттуда», из вечности… 

 

Март 1968. На сцене зала Дома ученых в новосибирском Академгородке. Галич приехал на фестиваль “Бард-68” по приглашению клуба “Под интегралом”. Я только что представил Александра Аркадьевича двухтысячной аудитории… Это было первое и последнее публичное выступлние Галича в СССР, после которого начались его главные беды, закончившиеся изгнанием из страны.

 

...После вечеринки, уже под утро, когда уставшие гости опохмелятся и выпьют воды со льдом, хозяйка поставит старую запись – «и мой глуховатый голос войдет в незнакомый дом»:

 

И кубики льда в стакане

Звякнут легко и ломко,

И странный узор на скатерти

Начнет рисовать рука.

И будет бренчать гитара,

И будет крутиться пленка,

И в дальний путь к Абакану

Отправятся облака.

 

И гость какой-нибудь скажет:

- От шуточек этих зябко.

И автор напрасно думает,

Что сам ему черт не брат.

- Ну, что вы Иван Петрович,

Ответит гостю хозяйка, -

Бояться автору нечего -

Он умер лет сто назад!..

 

            Тогда, в застойные брежневские годы, зловещее пророчество о том, что и через сто лет в России не будет свободы, не казалось таким уж фантастическим. Но вот разразилась горбачевская гласность, отменили цензуру, с треском провалился путч, рухнул СССР… «Жаль, не дожил Александр Аркадьевич до этих удивительных дней, – думалось мне в начале 1992-го. – Свобода, нормальная и достойная жизнь, здоровое, процветающее общество - вот они, за углом, рукой подать! И все, о чем с болью и сарказмом пел Галич, отодвинется, уйдет в историю, как уйдут, сделав свое дело, и его песни…» Не ушли. Лишь отступили в тень на несколько лет, чтобы вернуться и обрести новое звучание. Смена эпох, накопленный нами за последние годы исторический опыт, очередной поворот России от оттепели (которую многие из нас приняли за настоящую весну) к заморозкам – все это высвечивает в поэзии Галича иные, более существенные грани и смыслы, которые мало кому были внятны при жизни поэта. 

Галич чувствовал, что его недопонимают. «Дуралеи спешат смеяться, чистоплюи воротят морду», – констатировал он в «Черновике эпитафии». Но и те, кто были умнее и проницательнее, не улавливали тогда всей глубины и сложности галичевского «послания». Что бросалось в глаза? Неслыханная дерзость вызова, разящий смех, горькая ирония, едкий сарказм, живой, сочный язык, узнаваемость ситуаций и персонажей, немыслимых, непредставимых в официальном советском искусстве. 

Заново вслушиваясь и вчитываясь в Галича, я вспоминаю фразу, которую повторял Булат Окуджава во время наших встреч в Америке в 90-е годы и которая была лейтмотивом его писем из Москвы: «Мы – больное общество». Этот диагноз Галич поставил тремя десятилетиями раньше. Насколько далеко зашла болезнь, вызванная веками российской несвободы, а более всего семьюдесятью годами несвободы тотальной, свидетельствует галерея его персонажей, «простых советских людей», потерявших способность различать добро и зло, замордованных вечным дефицитом, оболваненных лживой пропагандой и страхом, утративших стремление к независимости и чувство собственного достоинства. 

 

Охотничье хозяйство Костерево под Петушками, май 1967 г. Слева направо — Борис Круглов, исполнитель (сидит). Виктор Луферов, автор и исполнитель. Аркадий Гербовицкий, активист КСП (Клуба самодеятельной песни). Александр Галич. Сергей Чесноков, исполнитель. Владимир Фрумкин. Фото Валерия Меньшикова.
Там, на многолюдной полуофициальной конференции о “бардах”, организованной московскуим Клубом самодеятельной песни, и состоялось мое знакомство с Галичем.
 

 

 

«Никто так не обнаружил бесчеловечную суть советского государства, как Галич, – писал в 1982 году мой добрый друг и блестящий филолог Ефим Эткинд (1918-1999). – Никто с такой афористической отчетливостью не показал того, что можно назвать парадоксом советского человека: он одновременно триумфатор и раб, победитель и побежденный, герой и ничтожество» (Ефим Эткинд, «Отщепенец». В сборнике: «Заклинание добра и зла», Прогресс, М. 1992, с. 195). 

Первая часть цитаты представляется мне бесспорной. Что есть, то есть: «бесчеловечная суть» режима вскрыта Галичем с поразительной силой. Но есть ли в его персонажах постулируемая Эткиндом парадоксальность? Где, в чем, когда проявляют они себя не только как рабы и ничтожества, но и как триумфаторы? 

До последнего времени я как-то не спотыкался об эти строчки Эткинда, не чувствовал в них диссонанса. То ли потому, что литературоведу с громким именем доверял в этих делах больше, чем себе: ведь в силу своей профессии я интересовался больше музыкальным компонентом искусства Галича и в меньшей степени - его социально-политическим аспектом. Или - потому, что еще не знал того, чему меня учит сегодня новый виток российской истории... 

В доказательство своего тезиса автор статьи приводит несколько строф из «Горестной оды счастливому человеку» (1970). Вот они:

 

Он брал Берлин! Он, правда, брал Берлин,

И врал про это скучно и нелепо,

И вышибал со злости клином клин,

И шифер с базы угонял "налево".

…………………………………..

Он водку пил и пил одеколон,

Он песни пел и женщин брал нахрапом!

А сколько он повкалывал кайлом!

А сколько он протопал по этапам!

 

И сух был хлеб его, и прост ночлег!

Но все народы перед ним - во прахе.

Вот он стоит - счастливый человек,

Родившийся в смирительной рубахе!

 

Что героического нашел Ефим Григорьевич в биографии этого бедолаги? То, что он брал Берлин? А потом «врал об этом скучно и нелепо»? Очень шаткое основание для того, чтобы записать его в триумфаторы. Персонаж этот парадоксален вовсе не тем, что будто бы сочетает в себе ничтожество и героя, а тем, что, скованный по рукам и ногам, напрочь лишенный свободы, он не замечает и не сознает своего рабского состояния. Обреченный жить в стране, где люди рождаются в смирительных рубахах, он вполне доволен и счастлив. Ибо не представляет, что можно жить иначе. Отвоевав свое, отмахав кайлом в лагерях, протопав черт знает сколько по этапам и отпущенный в «большую зону», он радуется тому, что выжил, и ловит свой кайф в повседневных маленьких радостях:

 

...А я гляжу в окно на грязный снег,

На очередь к табачному киоску,

И вижу, как счастливый человек

Стоит и разминает папироску…

 

Но счастлив этот человек еще и потому, что «все народы перед ним – во прахе». Перед ним – то есть перед его Государством, без которого он – ничто, ноль без палочки. В одной строке заключительной строфы Галич зафиксировал важнейшую черту советского и, увы, постсоветского менталитета: неистребимое желание того, чтоб «нас боялись». Не боятся – значит, не уважают, в грош не ставят. И жизнь тогда – не в жизнь... 

Позволю себе высказать догадку: Ефим Эткинд искал положительное в персонажах Галича, чтобы ударить ими по ненавистной ему концепции “хомо советикуса”: 

“И хотя Галич не идеализирует своего земляка, - читаем на той же странице статьи “Отщепенец”, - он бесконечно далек от того, чтобы видеть в нем отвратительного и хищного, ничтожного и крысоподобного “Homo soveticus “а”, какого принято рисовать с недавних пор в эмигрантских сочинениях. Шофер из “Больничной цыганочки”, много лет униженный новофеодальными порядками, сохранил вольнолюбие, гордость, благородство, преданность и юмор, а главное – уважение к самому себе, своему прошлому и настоящему”.  

Песня эта начинается так:

 

А начальник всё спьяну о Сталине,

Всё хватает баранку рукой…

А потом нас, конечно, доставили

Санитары в приемный покой…

 

Доставили-то их вместе, но дальше всё пошло врозь:

 

Вот лежу я на койке, как чайничек,

Злая смерть надо мною кружит,

А начальничек мой, а начальничек –

Он в отдельной палате лежит!

Ему нянечка шторку повесила,

Создают персональный уют!

Водят к гаду еврея-профессора,

Передачи из дома дают.

 

А там икра, а там вино,

И сыр, и печки-лавочки!

А мне – больничное говно,

Хоть это и до лампочки…

 

Далее герой песни вспоминает, как он “возил его, падлу, на “Чаечке”, И к Маргошке возил, и в Фили… Ой вы добрые люди, начальнички, Соль и слава родимой земли!” 

Но как-то утром по пути в туалет встречает он “Марусю-хожалочку”:

 

Доложи, - говорю, - обстановочку!

А она отвечает не в такт:

 - Твой начальничек дал упаковочку –

 У него получился инфаркт…

Потрясенный шофер вспоминает свое общее с “начальничком” военное прошлое:

“Мы ж с ним вместе под этой кожаночкой

Ночевали не раз и не два.

И тянули спиртягу из чайника,

Под обстрел загорали в пути…

Нет, ребята, такого начальника

Мне, наверно, уже не найти!”

 

Не слёзы это, а капель…

И всё, и печки-лавочки!

И мне теперь, мне всё теперь

Фактически до лампочки… 

Да, ничего “отвратительного и хищного, ничтожного и крысоподобного” в этом человеке нет, тут Ефим Григорьевич прав. Более того, он вызывает симпатию и сочувствие. Но где эти вольнолюбие, гордость, благородство, уважение к самому себе, которые якобы сохранил герой этой замечательной баллады?  

На то, что видел в нем сам Галич, проливает свет следующее его высказывание:  

“…Должен сказать, что когда я прочел удивительную, прекрасную повесть Георгия Владимова “Верный Руслан”, я подумал, что ведь, собственно говоря, и вот эту песню – “Больничная цыганочка” – можно было бы назвать “Верным Русланом”. Это история о людях с совершенно искалеченной, парадоксальной психологией, которая возможна в тех парадоксальных, невероятных условиях, в которых существуют наши люди”. 

(Из передачи радио “Свобода” от 7 сентября 1975 года) 

Нужно ли доказывать, что авторская трактовка звучит трезвее и жестче интерпретации маститого критика? В ней говорится об искалеченности и парадоксальности и ни слова - о тех замечательных качествах типа вольнолюбия и гордости, которые почудились Ефиму Григорьевичу. А что до преданности, о которой с восхищением пишет Эткинд, так она ведь разная бывает. Ссылка Галича на “Верного Руслана” подсказывает, какой природы та преданность, которой он наделил героя своей баллады… 

2.

Среди действующих лиц «человеческой комедии» Галича (Эткинд) есть персонажи посмышленнее простодушного героев «Горестной оды» или “Больничной цыганочки”. Им неуютно в смирительной рубахе, их далеко не все устраивает в жизни. Да вот беда – чем лучше они понимают свое истинное положение, тем больше в них трусости, двоедушия и цинизма. Эти умники бездействуют, ибо знают: плетью обуха не перешибешь...

 

…Недаром из школьной науки

Всего нам милей слова:

Я умываю руки,

Ты умываешь руки,

Он умывает руки –

И хоть не расти трава!

Не высшая математика,

А просто, как дважды два!

 

Да здравствует – трижды – премудрость холопья,

Премудрость мычать, и жевать, и внимать,

И помнить о том, что народные копья

Народ никому не позволит ломать.

 

Над кругом гончарным поет о тачанке

Усердное время – бессмертный гончар.

А танки идут по вацлавской брусчатке,

И наш бронепоезд стоит у Градчан!

А песня крепчает: «Взвивайтесь кострами!» –

И пепел с золою, куда ни ступи.

Взвиваются ночи кострами в Остраве,

В мордовских лесах и в казахской степи.

 

На севере и на юге

Над ржавой землею дым.

А я умываю руки!

А ты умываешь руки!

А он умывает руки,

Спасая свой жалкий Рим!

И нечего притворяться –

Мы ведаем, что творим!

 

(«Баллада о чистых руках», 1969)

Впервые догадка о том, что дело дрянь, что шансов более или менее быстро выбраться из трясины у российского общества нет и не будет, мелькнула у меня под воздействием другого поэта-певца. Произошло это четверть века назад в Вермонте, в Русской летней школе при Норвичском университете. Два брата-инженера, бывшие москвичи, целый вечер пели Высоцкого, причем большей частью – смешное: про непросыхающих работяг и люмпенов, про блатарей и психов, про Ваню и Зину у телевизора, про упившихся вдрызг и допрашиваемых в милиции двух дружков («Милицейский протокол»), про Нинку, которую герою песни «очень хочется», про комплексную бригаду, напялившую, по случаю маскарада, «маски кроликов, слонов и алкоголиков»… Песни эти на концертах Высоцкого неизменно вызывали гомерический хохот. И хотя в этот раз пел не автор, а любители-подражатели, смеялся и я, сидя среди студентов школы и своих коллег-преподавателей. И вдруг, в какой-то момент, я почувствовал, что мне не смешно, а «страшно, аж жуть!», как поется в одной из володиных сказок… Повеяло тоской и безнадежностью, ужасом запустения и деградации. Да ведь все это не шаржи, не карикатуры, не вымысел досужий! Ничего, в сущности, не утрировано. Всё – чистая правда. Всё – из жизни. 

 

А.Галич и Ангелина Николаевна (Нюша)

 

«Его приговор родному дому страшен и безысходен, потому что под ним — любовь и знание», - замечает о Высоцком Петр Вайль в новой книге «Стихи про меня». Таков же, по сути, и приговор Галича. Да и любви к родному дому и знания о нем у него не меньше, чем у Высоцкого. Но знание его было – иным. Высоцкий пел о своей стране и ее обитателях, как народный сказитель, как акын: что вижу, то и пою. Он ассоциирует себя со своими героями, почти сливается с ними. У Галича – другой угол зрения, автор приподнят над изображаемым, он вдумывается в причины и следствия, начала и концы. В созданном им уникальном действе, в котором поэзия и музыка органически сплавлены с приемами прозы, театра и кино, он – и сценарист, и исполнитель, и режиссер, и музыкальный оформитель. Его сатирические композиции родственны французскому шансону от Беранже до Брассенса, или зонгам в «интеллектуальном театре» Брехта. То есть тем типам песни, где исполнитель не растворяется в персонаже, а слегка отстранен от него. Текст подается как бы с двух точек зрения одновременно – с позиции и героя, и певца, оценивающего своего героя и иронизирующего над ним, а порой – и над самим собой. 

Интригующая смысловая полифоничность Галича, богатство его художественной палитры, изысканная отточенность мастерства, как правило, не замечаемая слушателем, – все это сулит им долгую жизнь. Его поэзия будет возвращаться – после каждой новой попытки страны вырваться из порочного круга, с каждым новым откатом в несвободу, в бездумие, инфантильность и холуйство. Сегодня она вновь актуальна, причем, судя по всему, в большей степени – для нас, уехавших, чем для тех, кто остался. 

Не потому ли, что среди нас «такое огромное количество людей, которые несут в сердце свое шестидесятничество», как выразился три года назад в интервью со мной для «Голоса Америки» режиссер Марк Розовский? Или потому лишь, что со стороны – виднее?..

 

* * *

 

…Пятнадцатое декабря 1977 года. Звоню друзьям в Нью-Йорк, чтобы поделиться радостью – рождением дочери. После поздравлений, расспросов, пожеланий – внезапная перемена тона: «Володя, возьми себя в руки, соберись, это очень серьезно… Сегодня, несколько часов назад, умер Саша. Погиб. Убило током в квартире…». 

А. Д. Сахаров в своих воспоминаниях излагает версию гибели поэта, принятую парижской полицией на основании следствия: Галич купил (в Италии, где они дешевле) телевизор-комбайн и, привезя его в Париж, торопился его опробовать. Случилось так, что они вместе с женой вместе вышли на улицу, она пошла по каким-то своим делам, а он вернулся без нее в пустую якобы квартиру и, еще не раздевшись, вставил почему-то антенну не в антенное гнездо, а в отверстие на задней стенке, коснувшись ею цепей высокого напряжения. Он тут же упал, упершись ногами в батарею, замкнув таким образом цепь. Когда пришла Ангелина Николаевна, он был уже мертв. Несчастный случай по неосторожности потерпевшего… (В кн. Александр Галич. Песня об отчем доме. ЛОКИД-ПРЕСС, М., 2003, с. 489-490). 

Тридцать лет прошло с того дня, но все еще отчетливо помню ощущение страшного обвала, падения стремглав с небес на землю, жестокого обрыва из счастья в непоправимое горе. Забыть это тем более трудно, что из года в год, в день рождения Майи, неизбежно вспоминается нелепый, трагический уход Саши Галича… 

В июне 1987 года в Париже жена Владимира Максимова Таня вручила мне пачку машинописных страниц и наклеенный на деревянную подложку фотопортрет Галича – все, что уцелело от пожара год назад в квартире жены Галича Ангелины (“Нюши”) на рю Пирене. Портрет произвел странное впечатление – из-за смертельной бледности, лежавшей на сашиных губах и подбородке. Подпалина долгие годы хранила запах дыма – того самого дыма, от которого задохнулась Нюша, заснувшая в постели с непогашенной сигаретой…


   


    
         
___Реклама___