Два человека стоят на улице
и разговаривают.
Подходит третий и говорит:
“О чем Вы говорите - я не знаю, но ехать
надо”
Типично для Одессы
конца 1980 гг.
ГЛАВА 1
ПРЕДЫСТОРИЯ
Это действительные события, происходившие
в моей жизни. Здесь ничего не придумано и ничего не добавлено. Здесь будет
правда и только правда.
Для того, чтобы Вы, мой
читатель, лучше поняли мое повествование,
я считаю уместным кратко (эпизодически) рассказать о своей жизни в целом и мне придется неизбежно кое - что повторить из
того, что уже описано подробно в
“Мемуарах”, чтобы создать целостность моему рассказу.
Я прожил уже много лет, многое видел и через
многое прошел, и это оставило в моей памяти неизгладимый след.
“ЭТО” - рвется наружу, не дает молчать, требует поделиться
пережитым, рассказать о тех событиях, свидетелем которых я был, чтобы наши
потомки лучше могли нас понять, оценили,
какая сложная жизнь выпала на нашу долю.
Я родился в маленьком еврейском местечке, которое раньше называли “штейтеле”, в нищей семье, окруженной такими же нищими евреями, как наша семья.
Родители
В самом начале 1930 гг., мы переехали искать счастья в большой город, Одессу,
-
пристанище многих евреев из городков Юга России.
Здесь, я поступил в школу с
официальным преподаванием на украинском языке, хотя все вокруг говорили по-русски.
Что касается меня, то я очень
плохо говорил, как на украинском, так и на русском языках - мой родной язык, привезенный
из “ штейтеле”, был идиш.
Несмотря на это, приняли меня в школе хорошо, я сразу стал “своим” и никогда не слышал никаких насмешек,
когда вместо “две” - говорил “два”, а вместо “шоссе” – говорил “соше”.
В школе господствовал
интернационал.
В эти годы, на Украине, свирепствовал (это наиболее подходящее слово)
повальный голод, мор, искусственно созданные нашей дорогой Коммунистической
партией, во главе которой стоял Вождь и
Вдохновитель Побед - Иосиф Виссарионович Сталин.
В связи с упоминанием имени
Вождя, я не могу удержаться, чтобы не описать кратко случай, который произошел со мной, когда
учился в этой школе, хотя я подробно уже
писал об этом в своих “Мемуарах” и он прямого
отношения к моему повествованию не имеет. Думаю, что моему читателю
это будет интересно.
В школе был, так называемый, актовый зал. ”Так называемый” потому, что был
мал, а вместо сцены была небольшая ниша, в которой стоял стол, накрытый красным
полотнищем. И вот на этом столе стоял довольно большой гипсовый бюст Вождя всех
народов, а тогда, в 1931 г., Генерального секретаря ЦК, установившего диктаторский режим в партии
и стране и объявившего себя единственным продолжателем дела Ленина. Ниша была
ограждена деревянным барьерчиком, чтобы никто из школьников не мог подойти
поближе и, не дай Бог, коснуться его рукой.
Но все это не знал ученик второго класса, недавно приехавший из
глухого провинциального местечка.
Бегая по залу на перемене, я
начал прыгать через барьерчик. Я зацепил
бюст и он, как бюст самого обыкновенного человека, упал и разбился на кусочки.
Последствия могли быть
катастрофическими, но меня спасло то, что директором школы был умнейший Яков
Абрамович Ремалис (сколько буду жить его не забуду), это был еще не 1937-ой, и
я был еще слишком мал. Дело замяли.
Окончив школу, я поступил в
Одесский Электротехнический институт связи, несмотря на то, что конкурс был 7
человек на место. Никому и в голову не приходило, что мне, как еврею, могут
создать какие-то препятствия.
И тут я вспоминаю, как поступала моя дочь в институт,
в 1966 г. Отлично окончив школу, она не могла и мечтать,
чтобы поступить в такие престижные институты, как Медин, иностранных языков, др. подобные - для евреев тут существовало табу.
Ректор Одесского Медина, выступая
на каком-то совещании, прямо заявил: “У меня в институте будет столько евреев,
сколько их работают в шахтах”.
В строительном институте, куда
поступала моя дочь, против каждого еврея стояла в списках точка, что являлось
предупреждением экзаменатору - не пропустить. Не пропустить, ни при каких обстоятельствах, даже, если перед
тобой стоит Эйнштейн.
Однажды, я был в строительном
институте, когда проходил вступительный экзамен по математике.
Выходит девушка еврейской
наружности, на глазах у нее слезы и она истерически хохочет. Я понял, что это
истерика и спрашиваю ее, что произошло. Она, не зная меня, говорит, как
ребенок: “Дядя, я закончила школу с медалью, неужели я не знаю математику даже на тройку – он
поставил мне двойку ”
Я не могу больше писать об этом. Не могу
передать страдания этих девочек и мальчиков, которые отлично учились, а им
нагло, на экзаменах, ставили двойки. Это обидно и противно.
И вот пришла война.
Пришла война и принесла людям
неисчислимые бедствия: горе, разруху, голод и многое другое, что делало жизнь
невыносимой.
Мне лично, война нанесла
сразу же смертельный удар: немецкие оккупанты, уже в первые дни войны, убили моих родителей, мою сестричку и они лежат, никем не похороненные, в каком - то безымянном яру.
Их единственная провинность
заключалась в том, что они были евреями.
Сердце кровью обливается при
воспоминании об этих злодеяниях, они не
дают жить, не позволяют дышать, не перестают сниться по ночам.
В июле 1941 г. я был призван в армию и сразу же попал на фронт.
Я испытал все: смертельную опасность на поле боя, окопы, вши, голод, холод и
все то, что неизбежно сопутствует фронтовой жизни.
Я воевал на многих фронтах и затем прошел путь от Сталинграда до Берлина. Был трижды ранен и контужен и вышел из этой войны инвалидом на всю оставшуюся жизнь.
Автор во время войны
В этом коротком повествовании,
я не имею возможности подробно
рассказать Вам, мой дорогой читатель, какие тернии ада я прошел на войне и как
нелегко мне было после войны (подробно я рассказал об этом в моих “Мемуарах”),
но об одном эпизоде, из военного периода,
я
должен Вам рассказать, т. к. в
какой-то мере он отвечает теме моего рассказа.
Это было лето 1944 г. Наша 8-ая Гвардейская Армия, вошедшая в состав
Первого Белорусского фронта, вступила на
территорию Польши и взяла направление на Варшаву.
Немцы были еще достаточно
сильны и оказывали ожесточенное сопротивление. Предстояла не легкая задача с
форсированием реки Висла, но мы
трудно, с боями, продвигались вперед.
И тут, неожиданно, по крайней мере для меня, западнее г. Люблин, мы
увидели странное сооружение - громадный забор, вдоль которого тянулись ряды
колючей проволоки. В заборе были огромные ворота, которые тут же наши солдаты
открыли и мы ворвались вовнутрь.
Передо мной открылась
громадная территория, на которой аккуратными рядами, с немецкой точностью, расположились
большие одноэтажные деревянные бараки.
Слева от меня, я увидел какие - то строения из красного
кирпича с высокими трубами.
Сначала я не понял, что это
такое, но подойдя ближе, я увидел, что
это печи с трубами.
На печах лежали металлические
носилки, на которых был пепел. И тогда я
понял все.
В этих печах сжигали трупы. Их
клали на носилки и заталкивали в печь.
Лежавший на носилках пепел, это
был пепел людей.
Чуть поодаль от печей, стояло
какое - то одноэтажное здание без окон, но с металлической дверью, в которой
было круглое окно, похожее на судовой
иллюминатор. Как впоследствии выяснилось (живы остались человек 20 узников, которых
не успели уничтожить), это была “баня. ”
Людей раздевали в бараках
догола, заводили в “баню”. Сверху забрасывали
банку с газом, и процесс пошел. Часовой в
окошко наблюдал, как идут дела.
Когда все было кончено, он
вызывал команду, которая перетаскивала трупы к печам и трубы дымили круглые
сутки.
При виде всего этого, кровь стыла в жилах, сердце не выдерживало, а разум звал к мести.
Еще более сильные эмоции я
испытал, когда зашел в один из бараков, где лежала гора обуви.
Это была обувь тысяча и
тысяч уничтоженных людей –женщин, детей,
стариков, молодых и старых, здоровых и инвалидов.
Я ходил по этой куче обуви, нагибался
и поднимал женский ботинок и представлял себе, что это ботинок моей матери, поднимал
девичий туфелек и мне казалось, что это туфелек моей сестрички, мужской сапожок
– похожий на сапожок моего отца.
У МЕНЯ НЕТ СЛОВ, ЧТОБЫ ВЫРАЗИТЬ ТЕ ЧУВСТВА, КОТОРЫЕ Я ИСПЫТЫВАЛ.
В моей душе все сильней и
сильней зарождалось желание мщенья, которое жгло мое сердце, и от которого невозможно было избавиться.
ГЛАВА 2
ПОСЛЕВОЕННЫЙ ПЕРИОД
После войны я еще долго
валялся по госпиталям, но в конце 1946 г, не продумав создавшуюся ситуацию, подал
заявление на отставку и меня уволили в запас.
Будучи в армии, я получал, как гвардии старший лейтенант, зарплату,
обмундирование, в госпиталях меня кормили, и я не задумывался над тем, что будет,
если я уйду из армии.
Но вот, как говорили, я на гражданке. И тут я понял всю сложность своего положения.
Работать не мог, образование не закончил, профессии нет, имущества, кроме
чемоданчика с фронтовым обмундированием, никакого нет, пенсия, которую мне назначили, унизительно
мала и хватала на три дня, родных, родственников, которые как-то могли бы мне
помочь, хотя бы в первый период - нет.
Положение у меня было
критическим.
Но у меня был только один
выход - пойти доучиться(мне оставалось три года) и получить профессию.
О том, как прожить эти три
года - я решил не думать.
Я поступил в Одесский
Политехнический институт, который закончил в начале 1949 г.
И хотя мне было очень не
легко, я все преодолел и получил диплом инженера - механика и вместе с ним
назначение на работу на Одесский завод тяжелого краностроения, на котором
проработал непрерывно 37 лет, практически всю жизнь.
За время учебы в институте я
приобрел много верных и преданных друзей,
дружба с которыми длится вот уже 60 лет. И хотя жизнь разбросала нас по всему
свету - мы по-прежнему вместе духовно,
мысленно, постоянно общаемся, готовы в любой момент друг-другу
помочь.
Я не стану останавливаться
подробно на моей работе на заводе - мы проектировали и изготовляли тяжелые
самоходные грузоподъемные краны, но Вы, читатель, должны понять, что это
половина моей жизни и это не могло не
отразиться в целом на моем существовании,
тем более, что после окончания института, в1950 г., на завод пришла и моя жена.
Она проработала на этом же заводе 35 лет, заведовала химической лабораторией, имела большую ответственность и заслужила
всеобщее уважение.
В 1985 г. мы решили закончить свою трудовую деятельность,
в один день подали заявления и ушли на пенсию.
Мы хотели восполнить пробел, который
у нас был, когда много лет тяжело
работали - отдохнуть, подлечиться, поездить по стране и, главное,
не думать больше о неприятностях на
работе, начальстве и пр., что усложняло нашу и так не простую жизнь.
ГЛАВА 3
НАКАНУНЕ
В 1988 г. двоюродный брат моей жены, проживавший в то
время в Нью-Йорке, прислал нам приглашение приехать в гости. Сам по себе этот
факт не выделялся из общей ситуации, существовавшей в то время, в Советской стране. Многие уже ездили за рубеж
по различным каналам.
Но для нас, доживших до
старости и ни разу не поехавших в какую-нибудь капиталистическую страну (нас с
большим трудом, в составе туристической группы, как–то выпустили в Польшу и
ГДР - и на этом наши поездки за рубеж закончились), поездка в Америку была
событием жизни.
Мы приехали в Америку. И, прежде, чем приступить к сути моего
повествования, я не могу, хотя бы кратко, не рассказать о некоторых эпизодах, которые
произвели на нас, в Америке, особое
впечатление.
Мы приехали в Манхеттен (район Нью-Йорка) и были ошеломлены
небоскребами высотой более ста этажей, оригинальностью конструкций этих билдингов из стекла и металла, длиной
проспектов, растянувшихся на многие
километры, и миллионной разноязычной
толпой, снующей, бегущей по этим Авеню и Стритам.
Это ошеломило прежде всего
потому, что раньше никогда такого не видели, хотя побывали во многих городах Советского Союза.
Нет, я не хочу, чтобы Вы меня
неправильно поняли, будто я считаю, что в Союзе не было красивых городов - вряд ли в мире есть такой
красивый город, как Ленинград (называю его по старинке, т. к. именно так он назывался почти всю мою жизнь и
мне, в мои 85, трудно переучиться), но то, что мы увидели в Манхеттене, было что то другое, новое, и это поражало.
Совершенно другую Америку мы
увидели в штате Нью-Джерси, вытянувшийся
вдоль с севера на юг на многие километры.
Чистенькие, ухоженные, утопающие
в зелени, городки, преимущественно с
небольшими домами, в которых в то время
жило большинство потомственных
Американцев – это и есть, как считают многие, настоящая Америка, о которой много лет
тому назад писали Илья Ильф и Евгений Петров.
Конечно, сегодняшний Штат Нью-Джерси уже не тот, который
описан в “Одноэтажной Америке”, но что-то, исконно Американское, все равно осталось.
Чтобы не утомлять Вас и далее описаниями впечатлений от Америки, я расскажу Вам только
еще один эпизод, связанный с поездкой в Вашингтон.
Вашингтон - столица USA,
но он совершенно не похож на другие города Америки.
Это белокаменный город европейского типа со множеством оригинальных зданий, увенчанных белыми
колоннадами, с многочисленными количествами музеев и парков, с широкими
проспектами и площадями.
Венчают этот город здание
Капитолия, где заседает Конгресс и “Белый Дом” - резиденция Президента USA.
Я не ставлю перед собой
задачу рассказать подробно о столице USA
- об этом есть тысячи разных описаний, написанных разными авторами в разные годы.
Я хочу рассказать Вам, мой читатель, об одном
эпизоде, случайным свидетелем которого я
оказался тогда и вряд ли (кроме газет) об этом кто-то мог писать.
В тот летний вечер мы стояли на громадной
поляне около Белого дома и любовались
красотами города, необыкновенным закатом и постепенно наступающими сумерками.
Вдруг мы увидели, что по улице, длиной несколько километров и тянувшейся
вдоль реки Потомак, идет колонна людей (похожая на привычную для нас Первомайскую демонстрацию).
Как выяснилось, это
представители всех штатов Америки построились в колонны и направились к Белому
Дому с лозунгами, требующими увеличения ассигнований на борьбу с чумой XX ВЕКА - СПИД.
Колонна шла, и каждый нес
зажженную свечу в пластмассовом стаканчике.
Мерцание тысяч огней в
наступивших сумерках, создавало впечатление, что это какой-то крестный ход, волшебство,
таинственное действо, завораживало.
Мы долго стояли и смотрели на
проходящих людей, которым не безразлична
судьба тысяч и тысяч других людей, погибающих от страшной болезни.
На следующий день, когда мы
снова подошли к Белому Дому, мы увидели тысячи полотнищ, размером 1х1,5 м, уложенных один к одному, на траве огромной поляны и
создающих общее панно.
На каждом полотнище были
нарисованы или вышиты слова, говорящие о том, что оно (это полотно) лежит здесь в
память об умершем от СПИД человеке (фамилия, имя, год рождения и дата смерти).
Само по себе ЭТО было очень
волнительно, но когда ты отмечаешь, что абсолютное большинство этих людей
молодые люди, не успевших даже пожить на этом
свете, - чувство волнения и
скорби доходят до предела.
Мы вернулись в Нью-Йорк. Здесь я усиленно начал
интересоваться судьбой эмигрантов
последней волны 70 - 80-х гг.
Многие бывшие мои сослуживцы,
соседи, просто знакомые жили здесь, в Нью-Йорке, и меня интересовало, как сложилась у них жизнь
в этой, новой для них, стране.
Я побывал у некоторых из них
дома, познакомился с их жизнью поближе, почувствовал их настроение и выяснил
ряд факторов, которые определяют степень
удовлетворения содеянным (эмиграцией).
Были такие, которые успешно
адаптировались, нашли себя в этой стране и, по крайней мере, не жалеют о
совершенной эмиграции.
Но, к сожалению, нашлось
немало таких, которые не жаловались, но чувствовалось какое - то
неудовлетворение: трудности с работой, трудности с жильем, отнимающее
значительную часть пособия(а 8-ая программа еще далеко), языковый барьер - один
из самых существенных препятствий для адаптации, пониженный статус(там я был
человек, а тут никто) и многое другое.
Поразмыслив, я пришел к
выводу, что у меня нет гарантий, что моя семья попадет в разряд счастливчиков, которым
повезет, и я отказался от предложения
моего родственника купить мне вызов в Израиль, дающий возможность поехать в США.
После двух месяцев пребывания
в Америке, я вернулся домой, в Одессу.
ГЛАВА 4
ВСЕОБЩИЙ ПСИХОЗ
Приехав в Одессу, я не увидел никаких изменений в поведении
граждан - жизнь текла в прежнем русле: люди работали, учились, отдыхали.
Были и такие, которые уезжали из страны, но это было, как прежде.
Прошло полгода. Все чаще и
чаще можно было услышать разговоры о необходимости уезжать из страны.
Появилась расхожая фраза: ”О
чем Вы говорите я не знаю, но ехать надо”
Теперь представилась
возможность получить вызов из Израиля и по нему, через Австрию и Италию
перебраться в Соединенные Штаты. Нужно признать, что очень многие воспользовались
этим.
В Москве начало
функционировать израильское посольство, правда, полуофициально, т. к. оно находилось под вывеской и на территории голландского
посольства.
Появились люди, которые ехали
напрямую в Израиль, но нужно сказать правду, которую мы видели - их в начале было не так много.
Я не стану подробно
распространяться на эту тему, т. к. многие, которые в какой - то мере
интересуются этими вопросами, и сумели мой опус дочитать до этой страницы, хорошо
знают эти события.
Вдруг, как по мановению
волшебной палочки, начался всеобщий психоз. Едем! Куда - не важно, но едем!
В Одесском ОВИР’е появилась
очередь желающих покинуть страну. Каждый день эта очередь увеличивалась и
увеличивалась. Наступил момент, когда помещение ОВИР’а уже не вмещало всех желающих уезжать и люди
перебрались в близлежащий сквер.
В сквере, вскоре, появились сотни, а может быть и тысячи людей. Начали
составлять списки очереди, делать ежедневные переклички.
Психоз набирал силы, люди, как сошли с ума. Еще вчера абсолютное большинство никуда не ехало, даже не думали об этом, а
сегодня...
Надо признать, что и моя семья не осталась в стороне от этих событий, в особенности моя дочь. Ехать и все...
Колесо крутилось. Очередь медленно продвигалась, но вскоре стало
ясно, что в Америку мы не попадем - Америка закрыта.
После непродолжительных
обсуждений этого вопроса в семье - было решено ехать в Израиль.
В начале этой повести я
сказал, что буду говорить правду, только
правду и одну правду. Так оно есть и так
будет.
Должен признать, что решение
ехать в Израиль было вызвано не
возвышенными сионистскими идеями, я пришел к этому потому, что я еврей, и на своем жизненном
пути не раз мне давали понять, что я
еврей, т. е. не такой, как все. И, несмотря
на то, что я занимал определенное положение в окружающем меня обществе, и мои способности оценивались достаточно
высоко - эта несправедливость толкала
меня и многих других принять именно
такое решение.
Чтобы доказать самому себе
правильность принятого решения, я начал вспоминать свою жизнь.
И в памяти всплыли отдельные
эпизоды, с которыми я, дорогой читатель, решил с Вами поделиться.
1941 г. Прошло 66
лет с тех пор, как немецкие фашисты убили моих родителей, мою сестричку.
Говорят – время лечит. Нет!Я
ни на одну минуту не мог забыть, что мои родители были варварски уничтожены
только за то, что были евреями.
1943 г. Я вспомнил войну, Сталинград,
смертельную опасность на каждом шагу. Я
командир отделения, мой командир батальона майор Жамов - здоровенный детина лет
35, с оспинками на лице. Пьет - беспробудно.
Невзлюбил меня с первой
минуты, не мог скрыть своих чувств, т. к. знал, что я еврей.
Давал мне через головы моих непосредственных командиров
(взвода, роты) самые опасные,
смертельные задания и при этом, в присутствии солдат, говорил: “Я знаю, ты
хитрый, выкрутишься, выполнишь задание”
И хотя он, при этом, слово “жид”
не произносил и считал, что он меня хвалит – у меня сердце кровью
обливалось от такой похвальбы.
1945 г. После тяжелейшего
ранения, при штурме Берлина, меня
привезли в госпиталь, в Польшу.
Я лежал на полу, в вестибюле, в ожидании своей очереди (раненых
было очень много).
Госпиталь обслуживал русский
персонал и девочки, сестрички, подбегали ко мне, и я слышал, как они говорили
между собой: “Привезли хорошенького молоденького лейтенанта” и убегали.
И, представьте себе, мне, который совсем недавно мысленно прощался с
жизнью, это нравилось и было приятно
слышать эти слова.
Но вот ко мне подходит какая-то старшая сестра, более солидная, подходит и берет мои документы, лежавшие в
изголовье. Читает и, вдруг, с
отвращением, швыряет документы назад, при этом восклицая: "ФУ, что за имя отчество - Наум
Давидович”. Комментарии здесь излишни.
1948 г. Я учусь в Одесском Политехническом институте. Прихожу на занятия и читаю на доске объявлений (на украинском языке): ”Приказ Министра Высшего образования Украины – У В О Л И Т Ь...
И далее идет перечень шести
самых лучших преподавателей - профессоров,
докторов наук - ученых с мировым именем - все
только евреи.
Завод, где я работал, активно сотрудничал с некоторыми заводами в
Польше и ФРГ. Это, естественно, требовало
обмен специалистами для решения конкретных вопросов проектирования и
производства. И действительно, группы наши ехали туда, они - к
нам.
Но за все годы, когда шло
сотрудничество, ни один еврей в нашу группу не был включен, и это при тех обстоятельствах,
что самые лучшие специалисты как раз были евреи.
Начальник спецотдела завода
(мой приятель Вася Тандуро) мне
доверительно сказал, что это указание “свыше”.
Я мог бы привести
сколь угодно таких примеров, но я думаю, что Вы читатель, способны
из этого рассказа оценить обстановку, в которой мы жили, и которая заставила
многих покинуть эту страну, где родились и прожили почти всю жизнь.
ГЛАВА 5
МЫ ЕДЕМ В ИЗРАИЛЬ
Мы едем в Израиль. Мы едем из
страны, в которой родились, прожили значительную часть своей жизни, где
проработали на одном заводе с момента окончания института до самой пенсии.
Как же выпроводила нас наша
Родина?
Прежде всего мы уплатили
(нонсенс!) за то, что лишились гражданства.
Мы лишились (представьте себе,
без каких–либо поборов) трудовых пенсий,
которые честно заработали за многие годы.
Нам поменяли (не дали, а
именно поменяли) наши рубли на доллары, и каждый из нас получил на прощанье - на
всю оставшуюся жизнь, громадную сумму
денег в размере 143$.
Вывозить еще какую-то
валюту (сверх 143$) категорически запрещалось. Обыскивали, в некоторых случаях, даже детей и старух. Запрещалось вывозить многие личные
вещи, приобретенные за честно
заработанные деньги. Запрещалось вывозить целый
перечень фамильных ценностей, полученных в наследство.
Этот перечень можно
продолжать до бесконечности и, чтобы Вы мне поверили, мой читатель, я приведу
Вам смехотворный пример - нам, лично, запретили вывести двухтомный энциклопедический
РУССКИЙ словарь советского издания.
Можно ли после этого чем-то Вас удивить?
Давно известно, как наша бывшая Родина позаботилась о своих
бывших гражданах, не по своей воли
лишившихся гражданства.
Автор с внуком
Приложение
ТРАГЕДИЯ
НА ВИСЛЕ
Эта повесть написана на основе действительных событий. После тяжелого ранения, которое я получил при
штурме Берлина в конце апреля 1945 г, я
попал в госпиталь, в Польше, в городок
севернее Познани, недалеко от тех мест, где находился лагерь “перемещенных лиц”. Там я
встретил двух молодых людей, которые
мне рассказали эту историю, а
печальный конец я узнал впоследствии из рассказов местных
жителей.
Был 1945 год. Чувствовалось, что Вторая мировая война идет к
концу - шла грандиозная битва за столицу фашистского
Рейха - Берлин.
Страны победительницы антигитлеровской коалиции не
только решали глобальные вопросы послевоенного
устройства мира, но были вынуждены решать и более “мелкие” проблемы, возникшие
с окончанием войны.
Одной из таких проблем была
проблема так называемых “перемещенных
лиц”.
В маленьком Украинском селе,
с типичным для этих мест названием - Ивановка, недалеко от Одессы, жила девушка Настя со своей мамой Евдокией
Петровной и собачкой Жучкой. Отца в июле 1941 забрали в Армию, и с тех пор о нем
не было никаких вестей.
В “мирное” время отец с матерью работали в колхозе, Настя
училась в местной школе и помогала отцу и матери дома по хозяйству.
Большинство сельчан
беспробудно пили, и это было главным занятием в их жизни. Все развлечения молодежи
сводились к сборищам в местном клубе, где основное время отводилось танцулькам. Местный генератор (когда был
исправен и работал) давал тусклое освещение на главной улице села и в клубе. Кругом, в особенности весной и осенью, была непролазная грязь, по которой пройти
можно было только в высоких кирзовых или резиновых сапогах. Жизнь неспешно текла день за
днем и в таком темпе, казалось, будет
до самой гробовой доски.
Однако, в июне
1941 г. пришла война, и уже в августе этого года сельчане увидели проходящих в
сторону Одессы немецкие войска.
Следует сказать, что оккупация
немцами этого района мало задела это маленькое, забытое Богом, село. Колхоз
также бездарно работал, как прежде, люди пили еще больше, чем раньше, кое-как
перебивались за счет приусадебных участков.
Появился в селе староста, который символизировал новую
власть, во всем остальном – мало что
изменилось.
Так прошел 1941 г., пришел 1942.
Настя, несмотря на то, что родилась и выросла в этом
маленьком селе, была от рождения натурой возвышенной и в свои 16 лет часто
мечтала о счастливой жизни с любимым, в большом городе, например, в Одессе, о
которой слышала много различных историй и, главным образом, счастливых.
Однако, время шло, а принц все не появлялся. Настя и мама коротали время, как могли.
Но вот однажды, весной, в
Управе старосты объявили, что в ближайшее время состоится набор молодежи, желающих ехать на работу в Германию, и при
этом сообщалось, какая райская жизнь их
там ожидает. Мол германское
правительство все сделает, чтобы жизнь
их в новой стране была счастливой и веселой.
Несмотря на то, что сельчане Ивановки жили замкнуто и мало общались с жителями
других сел, кое-какие слухи по поводу
поездки в Германию доползли и до них.
Говорили, что поездка в
Германию будет не столь добровольной, как объясняли в Управе, что придется
работать на тяжелых работах и все далеко не так прекрасно, как об этом говорили
официальные лица.
И если в начале событий были такие молодые люди, которые имели желание
поехать в далекую страну, чтобы испытать
новую жизнь, то после этих ползучих слухов количество желающих резко сократилось.
Что касается нашей Настеньки,
то она сразу поняла, что этот вариант ей не подходит, т. к. не представляла
себе, как она расстанется с матерью и неизвестно, когда они смогут увидеться
вновь.
Пошли дни томительных
ожиданий. Что ждет их впереди?
А тем временем вернувшийся из Одессы их односельчанин рассказал,
как немцы собрали евреев города, вывели
в район села Доманевка и расстреляли тысячи людей - женщин, детей, стариков - и
закопали их в глубоком рву.
Эти действия не вязались в
мозгах сельчан Ивановки с
характеристикой немцев, которую они слышали в Управе, где говорили, что
в Германии живет один из самых цивилизованных народов Европы и что они создадут
новый порядок в мире, где будет господствовать законность и справедливость.
И хотя война мало коснулась
этого забитого Богом глухого уголка (здесь даже не было оккупационных войск - ни немцев, ни румын), многие жители Ивановки
задумались. . .
Вскоре произошло событие, которое всколыхнуло всю
Ивановку: домой вернулись два односельчанина, которые в июле 1941 г. были призваны в ряды Красной Армии и попали в район г. Днепропетровска.
Воспользовавшись всеобщим
бардаком и неразберихой, они переоделись в гражданскую одежду и пошли домой, к
себе, в Ивановку.
Они рассказали, что им
пришлось увидеть и пережить за эти полгода, пока они добирались до родного села,
и кровь стыла от их рассказов.
Нет, это был не
цивилизованный народ, мирно продвигавшийся по бескрайней территории России под звуки фанфар местных жителей, чтобы
установить “Новый порядок” в мире. Они шли и на пути своем
оставляли разрушенные города и сожженные села.
Ивановцы своими глазами
видели, как в одном из сел Украины в большой барак загнали сотни людей - женщин,
детей, стариков, заперли их там, а затем огнеметами подожгли это строение.
Невозможно без содрогания рассказать о том, как люди там
в безумстве метались и сгорали заживо.
Они видели своими глазами, как
стаи немецких бомбардировщиков сбрасывали без разбору тысячи бомб на дома мирных жителей.
Обо всем рассказать было
невозможно - сердце останавливалось при этих воспоминаниях.
Жители маленькой Ивановки
начинали понимать, что такое война.
Прошло еще некоторое время и
вот однажды, летом 1942 г., около дома
сельской Управы появилось объявление, предлагающее всем незамужним и неженатым
жителям села в возрасте от 16 до 25 лет явиться для
регистрации и получения инструкций, связанных с поездкой на работу в Германию.
К лицам, не выполнившим
данный приказ Немецкого Коменданта района, будут применены суровые меры
наказания.
Перед Настенькой стал вопрос,
что делать, как поступить. Было поползновение не пойти и все - пусть
будет, что будет.
Но страх оказался сильнее и в
назначенный день она, в сопровождении мамы, отправилась в Управу.
В Управе собралось человек 20
юношей и девушек и, несмотря на то, что власти всячески пытались подчеркнуть
торжественность момента, особой радости на лицах молодых людей не наблюдалось.
Всех переписали и сказали, что
они должны явиться через три дня, имея при себе необходимую одежду и пищу на
три дня. При этом, пока вежливо(пока) дали понять, что если кто не
придет, будет насильно доставлен на место сборища.
Молодые люди тихо расходились
и от оптимизма, который был у некоторых, не осталось и следа.
Нужно ли говорить о той
атмосфере подавленности, которая царила в доме у Настеньки все эти три дня?
Все ее прежние мечты уехать
из этого забытого Богом уголка куда-нибудь в большой город – в одно мгновение
испарились.
Несмотря на свой юный возраст,
она понимала, что будущее у нее непредсказуемо и мало вероятно, что ее
ждет впереди что-то хорошее.
Но колесо событий уже
крутилось.
В назначенный день к Управе
прибыло два грузовых автомобиля со скамейками, пригнали из какого - то соседнего села
маленький оркестрик для придания торжественности моменту, и тут же (очевидно, тоже для
торжественности) прибыло несколько полицаев.
Невозможно без грусти
рассказать, как прощались молодые люди
со своими близкими, как смешались слезы уезжавших с бравурными звуками оркестра.
Настя на прощание прижалась к
матери и, казалось, нет таких сил, которые способны разлучить их.
Но колесо продолжало
крутиться, и машины тронулись с места, увозя
“добровольно” в неизвестность молодежь Ивановки “Помочь Германскому
Рейху “ построить “Новый порядок” в мире.
Собранных со многих районов
Украины молодежь посадили в поезд, в “теплушки”, и через оккупированные Украину, Белоруссию, Польшу
привезли в Германию - в немецкий Рейх, в район города Кюстрин на реке Эльба, где по
некоторым разговорам им предстояло работать.
В этом районе заранее (с
немецкой точностью) были подготовлены бараки, в которых и расселили наших
“русских”, как их тут называли, хотя большинство здесь были люди из Украины и
Белоруссии.
Как впоследствии выяснилось, в этом районе находились
подземные заводы, которые изготовляли детали немецких самолетов, и им требовалась рабочая сила. Такой рабочей
силой и был рабский труд, привезенный с Востока.
Это, в полном смысле этого слова, были рабы без
всяких прав, кроме одного - право на
невыносимый тяжелый труд и на смерть от этого невыносимого труда.
Строгие надсмотрщики следили,
чтобы все выкладывались в полную меру и в случае невыполнения нормы, работающие лишались еды, сажались в карцер и
подвергались другим наказаниям.
Люди умирали тут сотнями, но
никто никогда их не считал и никогда об этом официально не говорили. Это было естественно и подразумевалось само
собой.
В одном помещении тут
работали люди из разных стран: русские, поляки, чехи и др. национальности.
Было даже несколько французов,
попавших сюда неизвестно каким образом.
На последнем факте я не заострял бы Ваше внимание, мой читатель, если
бы это не имело прямого отношения к моему рассказу и к моей героине Настеньке.
Насте, как и другим, попавшим
в этот подземный ад, определили задание
и предупредили, что ее ждет в случае невыполнения этого задания.
Ее поставили к штамповочному
прессу, на котором нужно было штамповать какие-то детали. Был установлен ритм и нужно было успеть
подставить заготовку под пресс, не опаздывая. Это был изнурительный, тяжелый труд. Настеньке иногда казалось, что нее
обморочное состояние и вот-вот она упадет. Но силой воли удерживала себя и постепенно
выходила из этого состояния, хотя привыкнуть к этому невыносимому труду было
невозможно.
Похлебку, которую они
получали, не способствовала восстановлению сил. Они постоянно не доедали.
Шли дни, месяцы . . . Казалось,
что не будет конца этой жизни.
Но однажды, во время обеда, в
столовой, рядом с Настенькой за столом, оказался молодой человек необычной
наружности, не похожий ни на одного из ее русских товарищей по несчастью.
Смуглый цвет лица, черные, как
смоль волосы, серые, глубоко сидящие, глаза и заостренный нос с горбинкой - все
говорило о его каком - то иностранном происхождении. А когда он заговорил - стало
понятно, что он француз. Он и сам повторял слово “ФРАНСЕ”.
Как часто пишут в романах, и я не могу уйти от этой традиции, хотя
никогда романов не писал, невидимые флюиды мгновенно поразили сердца двух
молодых людей - они почувствовали влечение друг к другу.
Они искали любые возможности,
чтобы встретиться - в столовой, около бараков, после работы. И каждая встреча сближала их все более и более.
Они начали общаться языком
жестов, повторять отдельные слова, как они звучат по-русски и по-французски,
и возникшие между ними симпатия, а потом любовь завершили досрочно этот процесс
- они постепенно начали говорить и понимать друг-друга.
Настал момент, когда они
поняли, что жить друг без друга не могут.
Молодой человек, по имени Пьер, бывший летчик, попал еще в 1940
г в плен к немцам и с тех пор, вот ухе два года, находился на территории
Германии.
Строгого надзора за ним не
было - он жил где попало, работал где придется, но возвратиться во Францию ему не разрешали - он
попал в разряд перемещенных лиц, подобно
тем, которых пригнали “добровольно” из России.
Время шло. Как–то однажды Пьеру удалось договориться с
одной немецкой семьей, что они напишут заявление, чтобы им дали в помощь по
хозяйству молодую девушку и напишут имя
и фамилию нашей Настеньки.
После некоторых хождений по
инстанциям, учитывая. что глава семьи был инвалидом войны, было разрешено
перевести Настю в помощь этой немецкой семьи, освободив ее от работы на заводе.
Конечно, это обстоятельство имело существенное значение
для жизни Насти и, в частности, для
установления более тесных отношений между молодыми людьми.
При этом, нужно отметить, что хозяйка семьи, властная
немка среднего возраста, беспощадно эксплуатировала девушку, не давала ей ни
одной свободной минуты, все время ей напоминала ее статус, что она служанка и
должна безропотно выполнять все указания хозяйки.
Глава семьи - немец-инвалид без одной ноги, был более терпим, относился к Насте значительно лучше
своей жены, но командовала в доме всеми жена.
Правда, нужно признать, что в
целом Насте стало лучше и главным было
то, что в ее жизни появился любимый человек, которого она боготворила, и который в свою
очередь не мыслил своей жизни без Насти.
Прошел 1943 г., пошел 1944 г.
Ситуация на фронтах Германии резко изменилась. Советские войска вошли в Польшу, форсировали
Вислу, освободили Варшаву и подошли непосредственно к границам Германии.
Для категории людей
называемых “перемещенными лицами” - таких,
как Настя и Пьер, как говорят, заблистал свет в окошке. Появились надежды на скорое освобождение и
возвращение на Родину.
Но счастье без приключений так просто не приходит.
Хозяйка дома заметила, что
Настя как - то округлилась, пополнела, в
особенности в области живота, и тут же
заподозрила, что она беременна.
Немедленно последовал вердикт,
по которому Настя выдворяется из дома.
Никакие слезы, мольбы не помогли,
и Настя оказалась на улице.
К счастью, рядом с ней был ее Пьер, и они вместе начали
искать выход из создавшегося положения.
К тому времени на подземном
заводе резко сократились работы, и Пьер больше там не работал. Он перебивался случайными заработками, за которые получал что-то из еды и тут же
относил все в сарай, где нашла убежище Настя, после того, как ее выгнали из
дома.
Но был уже конец 1944 г., и советские войска подошли к реке Одер, именно
к тому району, где находился г. Кюстрин. Там, и
где-то очень близко, находились наши
герои.
После тяжелых кровопролитных
боев советские войска форсировали Одер и захватили Кюстрин – город-призрак, в
котором не осталось ни одного жителя - все немцы ушли из города внезапно, второпях, оставив недоеденную пищу на своих
столах.
Что происходило в маленьких
селениях вокруг Кюстрина и какова судьба семьи, где раньше жила Настя, нам
неизвестно.
Известно, что советские
войска захватили подземные заводы, освободили узников и “перемещенных лиц”, и
они получили свободу.
Получили ль настоящую свободу
Настя и Пьер – станет Вам ясно, читатель,
из последующего повествования.
Сразу же после окончания
войны, в Польше, северо-восточнее
Познани, на берегу реки Висла, был
создан пересыльный лагерь, куда направлялись все
“перемещенные лица” из всей Германии.
Здесь прибывающих
комплектовали в группы, в зависимости от
страны происхождения. Так, выходцев
из Советского Союза объединяли в одну группу, в другую - выходцев
из Польши, в третью - выходцев из Франции и т. д.
В начале не совсем было ясно
для чего это делается, но появившийся
приказ поставил все на свои места.
В приказе было сказано, что
каждая из этих групп будет направлена в страну исхода, и что никакие нарушения
этих правил не допускаются.
И тут выяснилось, что наши
молодые люди Настя и Пьер были включены в разные группы. Настя – в ту, что будет направлена в Советский
Союз. Пьер - в ту, что направят во Францию.
Естественно, это вызвало у
них волнение и они направились к руководству лагеря для выяснения вопроса.
Их принял какой-то чиновник,
который сразу вызвал у них антипатию. Тем не менее, они ему рассказали, что хотя они прибыли в
Германию из разных стран и разными путями, они вместе уже два года. И хотя официально их брак не оформлено, они являются мужем и женой и
даже ожидают через несколько месяцев ребенка.
А потому просят включить их в
одну группу - либо в ту, что отправляют в Советский Союз, либо в ту, что поедет
во Францию.
Чиновник внимательно выслушал
их, покачал головой, показывая этим свое
сочувствие, но твердо заявил, что такой вариант, как они просят, исключен, т. к. противоречит приказу.
Все просьбы, и даже плач Настеньки, на чиновника не возымели никакого влияния - он
был холоден и неприступен. Молодые ушли ни с чем.
Так как никакого французского
представительства в этом районе Польши не было, им ничего не оставалось, как
обратиться к русскому коменданту, в надежде, что он захочет, чтобы оба молодых
человека поехали в СССР, на что они, повторяю, были согласны.
Однако русский комендант в чине майора также бесстрастно выслушал
молодых и на все доказательства и мольбы ответил двумя словами: “Есть ПРИКАЗ”.
Нужно ли Вам, читатель, описывать
состояние этих людей, когда они вышли от коменданта?
Они не могли жить друг без друга, и жизнь их, несмотря на
молодость, кончилась.
Завтра утром их разлучат
навсегда и отправят в разные стороны.
Они задавали себе только один
вопрос: ‘Нужна ли им такая жизнь?”
Не говоря ни о чем, не думая,
они в сумерках отправились к высокому обрыву на реке Висла.
Брызгал легкий дождик, который
едва успевал смывать слезы с лиц влюбленных.
Они стали на край обрыва, в последний раз обнялись и прижались друг к
другу.
Через мгновенье воды реки
Висла навсегда приняли в свое объятье двух страждущих сердец, которые предпочли
смерть вместо вечной разлуки.
Единственным свидетелем этой
трагедии была Луна, которая украдкой выглядывала из - под перистых облаков. .
