Elina1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь  2007 года

Нина Елина


Семья Елиных

Публикация и подготовка текста Шуламит Шалит и Изабеллы Побединой

(продолжение. Начало в № 17(89))


 

Макс-Моисей

 

После Оли и Давида был перерыв более десяти лет. Вероятно, за это время рождались младенцы и сразу же умирали. Никто о них не помнил. Благополучно выросли и дожили до пожилого и старого возраста трое мальчиков. Старший из них Макс (Моисей) родился в 1883, тоже, очевидно, в Люблине, но трёхлетним его привезли в Одессу.  Он благополучно перешагнул порог гимназии и и получил золотую медаль. Это ему открыло  двери в Новороссийский Университет на математический факультет,  и его окончил с дипломом первой степени. Перед этим умер отец, и Макс получил свою долю наследства, она была вполне  приличной. К тому времени он понял, что с дипломом математика он дальше учителя в  частной женской гимназии не пойдёт: в казённую на место учителя евреев не  допускали, а о преподавании в Университете и думать было нечего. Так что ни на какую приличную карьеру ему рассчитывать не приходилось, поэтому  на унаследованные деньги он поехал в Бельгию, в Льеж,  закончил там инженерный факультет, электротехническое отделение.  Инженеров в те времена в России было немного, и он  в 1906 или 1907 махнул  в Москву искать счастья. И нашёл. Его тут же  приняли на один из больших заводов, скорее всего, Михельсона.

.

 

Макс.  06.1908

 

Фамильное сходство не обошло Макса, но его общий облик имел свои индивидуальные черты. Он был выше братьев и держался до старости прямо. Рано облысел, типичный нос с горбинкой, которыми наделены были и другие братья, у него превратился в ясно выраженный горбатый нос. Но большие тёмные миндалевидные (как у братьев) глаза, хорошо очерченный рот, аккуратно подстриженные усы и рослая, плотная фигура привлекали женские взгляды; наша знакомая француженка вынесла своё определение! «Макс Маркович est on belhomme», а уж она в этом толк знала! К тому же он очень мило пел комические песенки на идише и по-русски, словом, барышням он нравился. Характером  он тоже отличался от братьев.

Был сдержаннее их, не так легко вспыхивал, нелегко увлекался, не поддавался душевным порывам. Любил поучать, а иногда с удовольствием мог подпустить шпильку, к подавляющему большинству людей относился вполне равнодушно, включая близких родственников. Однако были и исключения. Он, по-моему, один из детей  любил мать, нежные чувства испытывал к младшему братишке, мастерил ему  игрушки и разные вещички.

Он не переписывался с Арнольдом, когда тот эмигрировал, но когда в 1961 году от Арнольда пришло к нам письмо, он очень обрадовался. С Геней, который был на три года моложе его, они с детства не ладили: он любил дразнить брата, а тот сразу выходил из себя и бросался  на него с кулаками, но Макс был сильнее…

Выделяло его одно замечательное качество: был необыкновенно искусен в любой ручной работе, мог выточить дверной ключ, и мог при желании вышить наволочку, не говоря уж о штопке и починке.

В общем, я бы сказала, способный трудолюбивый человек, трезвый, расчётливый, суховатый, с довольно узким кругозором. О том, что он прожил несколько лет в Европе, никак нельзя было догадаться.

Осев в Москве, Макс снял комнату в Замоскворечье, купеческом районе, где комнаты были дешевле. Его хозяйка Берта (не знаю отчества и фамилии) владела на Пятницкой, оживлённой торговой улице, небольшой аптекой. Маленькая, некрасивая Берта была  старше Макса и вряд ли  могла вызвать в его душе сильное чувство. Но он рассудил, что она еврейка (а в Москве еврейское население было немногочисленным), честная, работящая, неглупая и хорошо обеспеченная женщина, к тому же она влюбилась в него. Макс думал не очень долго и женился  на ней. Через несколько лет в 1914 году у них родился сын Марк,  своей внешностью и способностями он пошёл в Елиных.

 

Марк.  09.05.1915

 

Семейная жизнь Макса шла налаженным путём и, наверное, не нарушилась бы, если бы не внешние потрясения. Перед самой революцией, не знаю зачем, Берта поехала с сыном в Крым и во время гражданской войны застряла там. Макс  остался один в большой квартире. В 1918 в квартиру вселили Валю (Валентину Николаевну Лоим), белоруску, дочь железнодорожника. У него был собственный небольшой дом под Москвой в Бирюлёве, и он смог  определить Валю в гимназию, которую она успела кончить накануне Революции. Это позволило ей легко найти место в каком-то советском учреждении. Валю нельзя было назвать хорошенькой, но лицо у неё было молодое, приятное. Гимназическое образование дало ей определённое развитие, она читала классические произведения и усвоила средне-литературную речь. Была она от природы девушка способная, недурно рисовала, что впоследствии ей пригодилось. Словом, с ней можно было потолковать о разных предметах, не слишком высоких. Лежала на ней печать мещанства, но Макса это не смущало. Они сошлись и поженились. Жили они дружно, в 1919 у них родилась девочка, назвали её еврейским именем Миррой, а в 1925 – вторая, ей дали имя и русское и еврейское – Тамара.

Когда Берта с сыном вернулись, кажется, в конце 1921 или в начале 1922 – место было занято.

Представляю, какой это был для них удар, особенно для мальчика. Макс тут же  с Бертой развёлся, тогда это было легко, нашёл две комнаты в Большом Афанасьевском переулке, в квартире полузнакомых людей, которые самоуплотнились. Макс с Валей и дочкой переехали туда, а Берта с Марком вернулись на Пятницкую, в большую комнату в квартире, которая стала коммунальной.

Я познакомилась с семьёй Макса в мае 1921, когда мы вернулись из Одессы. Хорошо помню, как с Брянского вокзала мы долго ехали до Пятницкой по полутёмным улицам. Когда, наконец, приехали, папа пошёл сообщить о нашем приезде. Дошло ли до Макса письмо, посланное из Одессы, не знаю, но тогда такого рода приезды не были неожиданностью. Помню, как на лестницу выскочила Валя и очень радушно и радостно нас встретила. Макса на лестнице не помню. Прожили мы у них две недели, пока папа через знакомых не нашёл для нас временного прибежища в Гагаринском переулке, в княжеском особняке, хозяева которого бежали заграницу.

Оттуда мы через месяца два переехали в Савельевский переулок, где отец купил три хороших комнаты в шестикомнатной малонаселённой квартире. Савельевский переулок недалеко от Афанасьевской, и Макс часто приходил к нам с Миррочкой, фотографировал нас. Мы с  Люсей ездили в Бирюлёво, где Валя с детьми проводила несколько месяцев. Отношения с Максом и его семьёй были таким образом вполне родственными. Но в 1925 отец вступил в кооператив и в 1928 был выстроен хороший пятиэтажный дом на Остоженке, куда выходил Савельевский переулок. Папа предложил Максу две наши большие комнаты в квартире, откуда мы  выезжали, третью – самую большую поделили  на две, и в них остались тётя Соня (Софья Филипповна Перельман) и двоюродная сестра Сара (Сара Моисеевна Перельман). Макс охотно согласился, наш доходный дом и квартира была лучше их, была ванная комната и на кухне газовая плита. Совершили обмен: семья  Макса переехала в Савельевский, а мы временно в Афанасьевский, и уж оттуда на Остоженку. Всё как будто устроилось хорошо и для Макса, и для маминых родственников, их соседями стали свойственники. Но неожиданно между братьями вспыхнула серьёзная ссора. Причина мне до сих пор не вполне ясна. Кажется, Валя сразу же обидела тётю, а это не только маму, но и папу возмутило. Предполагаю, что Макс и Валя были недовольны, что бабушку оставили у них, но это только моё предположение. Во всяком случае, ей жилось у них неплохо. Макс с детства  её любил, а Валя с ней ужилась. Ссора была настолько серьёзной, что братья встретились только  в 1932 на бабушкиных похоронах, а затем в 1946, когда папа был уже смертельно болен. Я с Максом и с его  детьми встречалась чаще. Как-то приходила  к Мирре на рожденье, потом мы оказались хоть и в разных классах, но в одной школе. А главное, один год (1934) или полугодие Макс преподавал у нас электротехнику. Он ушёл с завода и стал преподавателем, сначала электротехники, а в дальнейшем в каком-то техникуме – математики.

Когда он появился у нас в классе, уже достаточно взрослые девятиклассники развеселились: «Новый учитель – Нинин дядя!», а я про себя смутилась: мало того, что он дядя, он в ссоре с папой, как он себя поведёт со мной? Но он повёл себя вполне корректно. Ребята считали, что электротехника предмет несерьёзный и тратить на него время не стоит. Занимались ею двое лучших учеников и я, без интереса и без малейшей к ней способности.

Как-то он меня вызвал к доске не по фамилии, а по имени. В классе захихикали и с интересом ждали зрелища, но были разочарованы. Я подавила смущение, разозлилась, подошла к доске, повернулась к ним спиной и спокойно начертила на доске заданную схему. Макс одобрительно кивал головой и поставил «хорошо», что было вполне справедливо. Затем была контрольная, за неделю до неё я попросила у нашего первого ученика тетрадь, частично переписала, частично вызубрила схемы и записи, но шпаргалки не сделала. Кроме меня без шпаргалок обошёлся только владелец тетради и ещё один или двое одноклассников. Макс был человеком наблюдательным: подходил ко всем «шпаргалочникам» и ловко вылавливал спасительные листочки. В результате они все получили «неуд», а мы с владельцем тетради – «отлично».

Так что мои опасения оказались напрасными: Макс держался естественно, и класс перестал обращать на нас внимание. Больше я его не видела до конца 1946, когда у папы обнаружили рак, и хотя от него это скрыли, он догадался, что болезнь его  смертельная и захотел увидеть брата. Макс тотчас пришёл и вплоть до папиной смерти в конце февраля посещал его очень часто. Но оба чувствовали своё несходство, и это чувство высказали.

Макс как-то сказал маме: «С Геней мне не равняться: я – маленький рядовой человек, а он большой  талант». А папа написал записку, не знаю, для кого, скорее всего для себя: «Удивительно, как в одной семье выросли такие разные люди». После  папиной смерти Макс приходил к нам и чем мог, помогал. Потом перестал, трудно стало подниматься на четвёртый этаж. Я приходила в гости к Саре и обязательно заходила  к Максу. Они с Сарой не ладили из-за каких-то мелких квартирных счетов, но меня это не касалось. Макс радостно восклицал (голос у него был похож на папин): «Ниночка пришла!», охотно со мной разговаривал. Общих интересов у нас не было: я преподавала итальянскую литературу в институте, а он математику в техникуме. Иногда он мне предлагал какую-нибудь задачу, которую давал своим ученикам,  я с удовольствием её решала, а он радовался, что я ещё не забыла математику.

В 1961 году мама начала получать письма от Арнольда из Америки и сказала Максу об этом. Как он обрадовался: «Маленький нашёлся!» Но написать брату не успел. Его настиг инфаркт, и он в том же году умер. После его смерти стала приходить Валя, иногда одна, иногда с кем-нибудь из маленьких внуков Андрюшей или Сашей, но у неё началась болезнь Паркинсона, и тогда мы с мамой стали навещать её, а после маминой смерти я одна. Её это радовало, и она огорчалась, что дочери со мной не подружились. Умерла она, если не ошибаюсь, в конце 70-х годов. Детей Макса я помню, но рассказать о них могу немного.

О сыне Марке совсем мало. Я с ним встретилась как-то в Бирюлёве в доме Валиных родителей, мне было лет десять, ему соответственно двенадцать. Мы бегали, играли, мне он понравился. Через года три на рождении у Миррочки, на сей раз он показался мне угрюмым, молчаливым. Больше я его не видела. Кто-то нам сказал, что он обиделся то ли на Валю, то ли на Макса, отказался от алиментов и с отцовской семьёй порвал отношения.

А мне хотелось с ним встречаться, я помнила Бертин дом и квартиру, и на первом курсе института я дважды рискнула к ним зайти, но не заставала дома и оставила свои попытки. Много лет спустя сослуживица Марка рассказала  мне, что он кончил какой-то  технический институт, стал хорошим инженером, женился на русской  девушке, детей у них не было, взяли приёмного ребёнка. Об отце и о родственниках не хотел вспоминать, рано умер. Приёмный сын, хотя и носит нашу фамилию, ничего о нас не знает. Так, наверное, и живут в Москве совсем чужие Елины.

С дочерьми Макса Миррой и Тамарой мы как-то соприкасались, но недолго. Я училась с ними в  школе им. Лепешинского. Мирра на три класса моложе меня, Тамара в начальных классах. С Миррой мы вежливо здоровались, а Тамарочка меня не помнила. Обе хорошенькие, но совсем разные.

У Миррочки тонкие, чётко вырисованные брови, темно-серые глаза, удлинённое лицо, казалось, в нём есть что-то древнеегипетское. У Тамарочки круглое личико, голубые глазки, золотистые волосы – белоруска. Миррочка кончила технический институт и всю жизнь проработала на военном заводе. Была засекречена, единственная женщина ездила на военные испытания, оставалась одна в военном цехе, была застрахована. Её очень ценили, поставили собственный телефон, предлагали отдельную квартиру, но она не хотела уезжать с Остоженки, переехала только после  смерти матери, в конце своего рабочего стажа. Семейная жизнь не удалась. Вышла замуж за инженера, приняла его фамилию Гоголева, детей не было, брак оказался непрочным, и большую часть жизни прожила одна. Тамара вышла замуж тоже за инженера, по фамилии Дубровский, и тоже приняла фамилию мужа. Он изменил профессию, стал сотрудником Большой Советской Энциклопедии, заведующим большим отделом. Помог Тамаре оставить профессию врача и устроил её в Медицинскую энциклопедию. Получил квартиру. Ещё на старой квартире у них родилось двое мальчиков-погодков: Андрюша и Саша. Андрюша способнее, Саша – красивее. Мальчики были славные, но семья, хотя обрела внешнее благополучие, распалась. Муж ушёл от Тамары. А она за что-то обиделась на маму, и мы перестали встречаться. Когда Валя умерла, Мирра мне позвонила, я, конечно, пришла попрощаться. Гроб  стоял в Мирриной комнате, и я впервые там оказалась. Первое, что мне бросилось в глаза, на письменном столе  – большая фотография Брежнева! Я знала, что Мирра – член партии, но фотография Брежнева! Это уж слишком! Я как-то сразу поняла, что не подхожу своим двоюродным сёстрам не только этнически, но и идейно. Всё же я звонила в Миррин день рождения, но она ни разу не откликнулась. Иногда мы встречались в магазине или на улице.

Она ушла на пенсию и потому днём гуляла по нашим улицам. Мирра очень изменилась, совсем согнулась и стала похожа на нашу бабушку в глубокой  старости. От неё я узнавала о Тамариной жизни.

 

Макс с дочкой. Сентябрь 1924

 

Мальчики стали взрослыми. Андрюша женился на дочери дипломата, Саша – на дочери генерала. Тамару вместе с Миррой я увидела на встрече, устроенной в нашей школе. Тамара тоже изменилась, лицо стало проще, грубее. Типичная белоруска. Никакого интереса сёстры ко мне  не проявили, только поздоровались, и мы ни о чём не поговорили. Когда я собралась уезжать в Израиль, я Мирре не позвонила, не из обиды, а просто забыла. Она узнала о моём отъезде от Иры Мещерской. Хотя  Мирра получила отдельную квартиру где-то в новом  районе, её тянуло на Остоженку. Услышав от Иры о такой новости, она пожалела, что мы были так далеки, но обвинила в этом родителей, которые когда-то разошлись. Но это было не совсем справедливо, я ведь последние годы  бывала и у Макса и у Вали. Известно ли Тамариным мальчикам о моём отъезде, не знаю, во всяком случае, их дети, скорее всего, не ведают о еврейском происхождении своих предков. Так кончилась средняя ветвь семьи Елиных.

Арнольд (Арон)

Я уже упоминала, что после Макса через три года, в 1886 году,  родился Генрих (Герш), но  я нарушу порядок  моей хроники. Генрих – мой отец, я о нём знаю больше, чем обо всех остальных, поэтому я хочу кончить своё повествование историей его жизни, а раньше рассказать то, что мне известно о его младшем брате Арнольде, появившемся на свет в 1892 году в Одессе (умер он, если не ошибаюсь, в 1980 или 1981).

 

Арнольд и Ольга

 

Хорошенький, способный мальчик, он был любимцем матери, старшей сестры Ольги и Макса. Сам он, по моему представлению, тянулся больше за Геней, который помогал  ему решать задачи и, что было  важнее, предоставил почётную должность почтальона, передававшего записочки его юной невесте.

Эта должность очень льстила Арнольдику, как его называли в семье. Невеста брата ему нравилась, да и вся её весёлая семья, не похожая на замкнутое семейство Елиных, вызывала интерес и желание бывать в её доме.

Будущие свойственники, хотя и не принимали его всерьёз (он был для них мальчишкой),  относились к нему с симпатией. Одно время, когда мать и Оля поехали надолго к Давиду, Арнольд переселился на Базарную улицу, прямо напротив того дома, где жила старшая сестра Гениной невесты, Соня, и столовался у неё. На обед его вызывали особым флажком. На фотографии, которую он ей подарил, надпись, составленная из эпитетов, которыми она его награждала: «от непутёвого, мнительного мальчишки» и т.д. и т.п. Они свидетельствуют, что отношения у них были, несмотря на разницу лет, вполне дружелюбные и родственные. Когда Арнольду удалось перевестись на юридический факультет Петербургского университета, он стал постоянно бывать у братьев Перельманов, где его называли «студент Елин». Петербург захватил его, особая западная красота города, культура его обитателей, художники круга Бенуа, поэты-декаденты, символисты. Особенно он увлекался Брюсовым, подражал ему.

Сердечные увлечения стали серьёзнее. Об одной своей любви он вспоминал больше, чем через полвека. Это была младшая сестра жены Арона Перельмана – Мирра. Была она действительно красавица, к тому же женственная, мягкая. Он писал мне о ней в одном из своих писем в 70-х, когда её давно уже не было в живых, а задолго до этого она как-то сказала: «Мы с твоим дядей в молодости дружили». Видно, и она его помнила. Расстались они, по словам Арнольда, из-за глупого недоразумения. Тем временем появилась другая девушка, не такая красивая, но изящная и хорошенькая, тоже интеллигентная, а, главное, твёрдо уверенная, что ей нужен именно он – Арнольд, что он должен стать её мужем.

 

Арнольд и  Евгения

 

И она добилась своего. В 1915, когда он уже кончил Университет, они поженились, а в 1916, в октябре, у них появился  сын Виктор. Думаю, что, несмотря на непостоянство, свойственное Арнольду, брак их оказался бы прочным, если бы и здесь  не сыграли роковую роль социальные потрясения. В конце весны, а, может быть,  в начале лета 1917 Арнольд поехал навестить Давида в Саратовскую губернию. То, что он там увидел, поразило его. На обратном пути в Петербург он задержался в Москве.

Как всегда галантный, он пригласил невестку и её сестру Соню в лучшее московское кафе, на крышу самого большого магазина «Мюр и Мерилиз» на углу Петровки и Кузнецкого моста. Погода стояла хорошая, Арнольд заказал мороженное, и сёстры с удовольствием его ели, сравнивая с одесским. Обычно в таких случаях Арнольд остроумно шутил, рассказывал забавные  истории и милые, вполне приличные анекдоты. Но на этот раз он был настроен мрачно. «Вы себе не представляете, что делается в деревне. Готовится большая резня, страшная, кровавая. Надо срочно уезжать. Нюнечка, берите Ниночку и уезжайте, куда хотите: за границу, на юг, в Крым, на Кавказ, куда угодно, только подальше от дикой русской деревни». – «Арнольд, – вы, как всегда, преувеличиваете», – мягко заметила Соня. «Слушай, Арнольдик! Революция бескровная! Временное правительство ведёт себя вполне прилично! Куда и зачем бежать?» – поддержала её Нюня. В конце августа она собралась с полуторагодовалой дочкой в Крым, но вовсе не по той причине, которую выдвинул Арнольд.

Его предостережение не подействовало не только на неё, но и на более осторожного брата. Но у Арнольда тревога не улеглась и в конце лета 1917 года он нашёл место юрисконсульта в одном из отделений Черноморского пароходства, в Закавказском городе Батуми, на границе с Турцией, и переехал туда с женой, ребёнком и тёщей. С этого момента началась его драматическая и авантюрная жизнь, загубившая его молодую жену, отделившая от братьев и испортившая отношения с сестрой. Женя забеременела внематочной беременностью, и в Батуми не нашлось должной медицинской помощи, которая могла бы её спасти. В конце лета 1921 года она умерла. Он остался молодым вдовцом с маленьким ребёнком. Красная армия между тем вторглась в Закавказье и угрожала Батуми. Черноморское пароходство срочно решило эвакуироваться в Константинополь.

На переполненном пароходе нашлось место и для Арнольда с ребёнком. Мне кажется, что тёщу в число эвакуированных не включили, и что она приехала в Константинополь позднее, незадолго до Ольги. Как выглядел Константинополь в 1921-1922, мы можем себе представить по пьесе Булгакова «Бег», повестям и рассказам Бунина, Ал. Толстого и другим произведениям. Смешение народов: турки, греки, армяне, русские эмигранты разных социальных групп. Богатые купцы, мелкие жулики и авантюристы. Кражи, убийства, проституция. Где и как устроился Арнольд, не знаю, удержался ли в Черноморском пароходстве? Был он, очевидно, в душевном смятении. Молодую жену оплакал в стихах, но общая авантюрная атмосфера города, куда он попал, влияла, хотелось жить, тянула экзотическая неизвестность. В одном позднем письме он пишет, что его на Константинопольской улочке чуть не убили, когда он шёл на свидание. Через год или два они с Ольгой решили перебраться в более спокойную страну Румынию и устроились в Бухаресте. Тёща вернулась на Кавказ и поселилась в Баку. С Арнольдом и Витей продолжала переписываться.

Бухарест, хоть и спокойнее Константинополя, но город не слишком приятный, антисемитский и тоже достаточно жуликоватый. Арнольд устроился страховым агентом. Не очень-то это была интересная деятельность, и не слишком доходная. Всё же Витю он определил в частную французскую школу. Переписывался Арнольд только с Геней и тёщей и кое с кем из эмигрантов, знакомых по России. Из Бухареста выезжал редко. Но один выезд имел громадное значение для его дальнейшей судьбы. В 1927 году Геню, занимавшего в это время важную должность в советской финансовой системе, послали в командировку в Вену и в Париж. Ему удалось сообщить Арнольду, когда он будет в Вене и в какой гостинице остановится. Арнольд вовремя приехал и снял номер в той же гостинице. Встреча с братом произвела на Арнольда сильное впечатление. К тому времени ему так опостылел Бухарест, что он серьезно подумывал о том, чтобы вернуться в Россию. Но брат, совсем не старый человек, был совершенно седой, а, главное, самым решительным образом отсоветовал ему сделать такой шаг. «Раз ты уехал, обратно не возвращайся».

Много лет спустя, в 70-е годы, Арнольд довольно прозрачно описал мне эту встречу. Он только не знал, что у Гени, за которым, конечно, следили, были неприятности из-за неё, к счастью, не слишком серьёзные. Переписка между тем продолжалась до начала 30-х годов, когда власти стали считать её нежелательной. Арнольд  посылал Витины рисунки, а Геня – Нинины стихотворные переводы из Гейне. Оба брата были довольны. Переписка с Олей продолжалась несколько дольше. Из её писем мы узнали, что в Бухаресте Арнольд вскоре женился. Несмотря на скромное материальное положение, он пользовался успехом у женщин.

 

Арнольд

 

Он хорошо танцевал, пел, лепил. В конце 30-х годов Ольга возмущённо написала, что  младший брат разошёлся со своей второй женой и женился на молодой девушке, моложе его на пятнадцать лет. Вите тоже не нравилась новая женитьба отца, но отец всё же беспокоился о нём и помог ему поехать учиться в Бельгию, где он в 1939 закончил биологический факультет, не успев только защитить диплом. Летом 1939 Арнольда охватила тревога, такая же, которая заставила его уехать из Петербурга в Батум. Теперь он почувствовал, что из Румынии надо уезжать. И он с женой Беллой уехал в Бельгию. Ольга, которая с ними, видно, совсем рассорилась, осталась в Бухаресте. Витя перед самым началом войны отплыл в Америку. Арнольд же с Беллой застряли. Арнольду пришлось сделать операцию, удалить желчный пузырь. Об отъезде Вити и о том, что Арнольд задержался в Бельгии из-за серьёзной болезни, мы узнали от тёщи Арнольда, которая приезжала в Москву. На меня все эти события особого впечатления не произвели, всё-таки была далеко,  а родственников я фактически не знала. В дальнейшем я с лёгкостью лишила их жизни. Они для меня не существовали. На самом деле, все они, к счастью, остались живы. Витя добрался до Америки. Арнольду с Беллой удалось сесть на последний пароход, который отошёл от бельгийских берегов, когда немцы вошли в Бельгию, а Ольгу спас знакомый врач.

О том, что Ольга и Витя живы, мы узнали после окончания войны из Ольгиной открытки. Она написала, что Витя в Америке тяжело заболел. О брате она ничего не писала. Отец очень обрадовался сестриной весточке, но это было в 1945 или в 1946, и он предчувствовал, что советская власть либеральнее не станет. И потому не ответил ей, а вскоре он тяжко заболел и в начале 1947 года умер.

В Америке и Арнольду и Вите пришлось тяжело. Об этом мы узнали гораздо позднее. Оба заболели депрессией и лет пять провели  в психиатрической больнице. Арнольд, когда пришёл в себя, стал торговать открытками в киоске. О Вите я расскажу дальше.

Хорошо устроилась Белла, жена Арнольда, поступила в какую-то фирму на должность бухгалтера, получила приличное жалованье и даже смогла купить домик на берегу океана.

 

Витя и вторая жена Арнольда

 

Я тем временем совсем забыла о своих родственниках (оказавшись на Лубянке в 1949, засвидетельствовала смерть Арнольда в 1939 году), и когда мне предложили поехать в туристическую поездку от Общества Дружбы СССР-Италия, в Италию, почти недрогнувшей рукой написала в анкете, что родственников у меня заграницей нет. И вправду – я ведь о них ничего не знала свыше 20 лет. Поехала я в Италию в мае 1960, а в начале июля собралась на базу Дома Учёных в Коктебель, и вдруг раздался телефонный звонок. Подошла мама. Женский голос спросил: «Это музей Ленина?» – «Нет, частная квартира», – ответила мама. Через несколько минут опять звонок, и тот же голос: «Это квартира Елиных?» –  «Да», –  спокойно подтвердила мама. «Я вам звоню по поручению Арнольда Марковича. Он очень хочет узнать, как вы живёте. Очень вами интересуется». –   «Передайте ему, что его брат умер, а мы здоровы». – «Вы не хотели бы связаться с ним?» – Мама тут же вспомнила моё пребывание на Лубянке и твёрдое утверждение, что дядя умер, и решила, что восстанавливать отношения не стоит. «Да нет, уж очень много лет прошло».

Я обрадовалась, что звонок раздался после того, как я уже вернулась из Италии, и что мама решительно отвергла попытку восстановить ненужную родственную связь. Прошёл год, и опять раздался звонок и опять женский голос: «Квартира Елиных? Я звоню из телефона-автомата. Может быть, вы всё-таки несколько слов напишете Арнольду Марковичу? Он так хочет что-нибудь поподробнее о вас узнать». На сей раз мама не выдержала, не в её характере было так откровенно трусить. «Если он хочет о нас узнать, пусть сам напишет!» Она положилась на судьбу: если у него адрес сохранился, значит, так тому и быть, если нет, значит обойдётся. Адрес сохранился, Арнольд написал, мама ответила, и началась регулярная переписка. Более того, как я уже упомянула, она сообщила Максу, что Арнольд дал о себе знать, а Арнольду, что Макс жив.

Прошло ещё около года. В Москву приехала Белла, жена Арнольда, и позвонила, что хочет зайти к нам. Я не протестовала, но сказала маме, что встречаться с ней не хочу. Подыскала удобный предлог. Она пришла, когда меня не было дома. Мама нашла, что она недурна собой и молодо выглядит, а в остальном вполне деловая женщина. Арнольд и Витя ей не были нужны. Она говорила про них, что они «ментальные», то есть, ненормальные, спросила у мамы, как я, нормальная ли. Она попросила наши фотографии. Моя фотография 1951 года произвела на Арнольда впечатление. Он нашёл, что я похожа на Шарлотту Кордэ (к счастью, только намекнул, имя не назвал). Мама показалась ему очень постаревшей. (За сорок с лишним лет, мне думается, это естественно.) Вскоре после возвращения в Америку она с Арнольдом разошлась. Он ей больше был не нужен. С Витей у неё остались корректные отношения, и он изредка у неё бывал. Арнольд продолжал писать маме длинные письма, эпистолярный стиль у него сохранился, прекрасный почерк тоже. Мне  он посылал книги по искусству и собственные слепки. В какой-то момент я от благодарственных записочек перешла к письмам (надоело бояться). Он чувствовал  себя очень одиноким после разрыва с Беллой, чему он был очень рад. С Витей они были далеки, друг друга не понимали. Одно время он мечтал переехать в Канаду. Когда мама умерла, я осталась его единственной корреспонденткой. Чем дальше, тем письма его становились печальнее, он очень боялся рака, и действительно в глубокой старости рак, от которого умер  дед и мой отец, его догнал. Он умер 89 лет от роду. Способный, может быть, даже талантливый человек, метавшийся всю жизнь и не сумевший реализовать свои способности. Он хорошо танцевал, пел, лепил, рисовал, писал стихи, но всё по-дилетантски. Жить на это нельзя было.

Арнольд 1974 г.

 

После смерти Арнольда у меня началась переписка с Витей. По-русски он писал довольно свободно, но с ошибками. Дважды мы с ним встретились в России и в Америке. В общем, я какое-то представление о нём получила, хотя, конечно, неполное. Детство у него было грустное. Смерть матери наложила тяжёлый отпечаток на его детство и отрочество. Ни бабушка, ни Ольга не смогли заменить ему мать. По отдельным фразам я поняла, что он тянулся к отцу, считал его очень способным, восхищался его стихами, но обижался на него, ревновал к его жёнам. В Америке он дважды менял специальность. Оставил биологию и кончил библиотечный колледж, а затем снова вернулся к биологии. Поступил лаборантом на пивной завод, где проверял процент необходимого крахмала. Впоследствии я узнала, что параллельно с работой на заводе Витя интересовался развитием клеток, в частности, раковых, он боялся рака и установил для себя особую голодную диету.

 

Витя

 

Первое письмо, по-настоящему сблизившее нас, я получила в 1980. Витя написал, что его мать похоронена в Батуми, и добавил фразу: «Интересно, сохранилась ли её могила?» Я поняла, что это робкий намёк, не могу ли я помочь найти её, и решила принять этот намёк как просьбу. В январе 1981, получив снимок могилы, я поехала в Батуми, город, где я никого не знала, искать могилу женщины, умершей за шестьдесят лет до получения письма, жены моего дяди, которую видела только на фотографии. Впрочем, и самого дядю я фактически тоже представляла себе только по фотографиям. О своей поездке  в Батуми я написала рассказ, о том, как во мне принимали участие вчера ещё незнакомые люди, и как молодая женщина Белла Победина, поехавшая со мной на заросшее  заброшенное еврейское кладбище, нашла могилу Евгении Елиной. Вернувшись в Москву, я позвонила Вите, и мы поразились чуду. Оказывается, племянница его бабушки после войны искала эту могилу, но не нашла. Осенью я опять поехала в Батуми: дело надо было довести до конца, могилу следовало зарегистрировать в Батумском Загсе, и опять  помог новый знакомый, хороший человек Арон Островский. А осенью 1983 года в Россию прилетел Витя и привёз урну с прахом отца, чтобы похоронить её в могиле жены.

Прилетел он через Ленинград в Москву, остановился в гостинице  «Националь», я всё ещё не решалась пригласить его заехать на несколько дней ко мне. Он позвонил, и я объяснила, как проехать ко мне на метро. Но он сказал, что придёт пешком. Дошёл он довольно быстро. Среднего роста немолодой человек, очень-очень худой. По-русски говорил с акцентом и с ошибками. Но поразило меня другое. Оказывается, он боялся ехать на метро, как бы милиция или ГБ не задержали его как иностранца. В это время ко мне зашла ифлийская подруга Ира Постолова и мой бывший студент Володя Глезер, оставшийся моим другом. Володя рвался уехать из Союза и не скрывал этого, Витя явно испугался его крамольных речей и указал на стену, не прослушивают ли нас?! Мы стали его успокаивать, что я не такая важная персона (впрочем, телефон действительно прослушивали, это выяснилось после Витиного отъезда, вдруг изменился звук).

Чтобы подчеркнуть свою лояльность, Витя в ответ на Володино возмущённое замечание, что из Союза никуда (кроме в как соц. страны) не  выпускают, заметил, что из Америки тоже не всюду выпускают, например, на Кубу. Мы рассмеялись. Витя не очень-то себе представлял советские порядки. На другой день мы с ним поехали на кладбище при крематории, где похоронены мои родители. Уходя из открытого колумбария, где находится их могила, Витя оставил на скамеечке небольшой портфель с документами и деньгами. К счастью, я сразу хватилась, и  мы его благополучно нашли. Витю это нисколько не встревожило, ему не пришло в голову, что пропажа может оказаться достаточно серьёзной. Огорчился он тем, что я не смогу полететь с ним в Батуми. Дело в том, что незадолго до его приезда у меня неожиданно нашли большую опухоль, и ехать в Батуми было опасно.

 

Витя Елин. Батуми, 15.09.83

 

В Батуми уже были друзья: Адель Евсеевна и Белла. Дать ему их телефон я, однако, не решилась: Адель Евсеевна не очень хотела встречаться с иностранцем. Но я им позвонила и сообщила, что он едет в Батуми один, так как мне предстоит операция. Белла, вопреки желанию матери, нашла Виктора в гостинице Интурист и пригласила его к ним. Урну отца он похоронил в могиле матери и заказал новую надпись. В свободное время он встречался с Беллой, её подругой Наной, бывал дома у Адели Евсеевны, которая перестала его опасаться. Он кое-что им рассказывал, чего я не знала. Оказывается, он присоединился к группе квакеров. Они регулярно встречались, высказывали вслух свои мысли, не ожидая реплик, а иногда ограничивались молчанием. Из Батуми Виктор отправился в Ленинград, он хотел ещё раз побывать в городе, где жила его мать, и где он сам родился. Мне очень хотелось его ещё раз повидать, и в Ленинград я рискнула на три дня поехать. Погода была скверная, я безвыходно сидела у Ирмы, моей двоюродной сестры с материнской стороны, а он к ней приезжал. О чём мы говорили, не помню, скорее всего, на какие-то общие светские темы. Обратно в Нью-Йорк Витя летел через Англию, побывал в музее  Дарвина, к которому, как он написал мне, питал большое уважение. После возвращения в Нью-Йорк он вышел на пенсию, поселился в той его части, которая называется Квинс, и поступил в местный Университет (как и в других американских университетах, там можно учиться всю жизнь) и целиком отдался изучению клеток, не только раковых. Его интересовало неравномерное старение клеток у разных людей. Он не разделял теорию об определяющей роли генов в развитии человека. Выдвигал доводы в пользу концепции, утверждавшей, что формируют человека условия деятельности.  Он выступал с докладами на эту тему, писал статьи, которые посылал мне. Мою книжку о Данте он прочёл очень внимательно, и особенно близко  к его мировосприятию оказалась фраза поэта, что люди «к доблести и знанью рождены». Стремление к знанию было для Вити главным качеством человека. К моему переезду в Израиль в 1992 году он отнёсся без сочувствия. Оставить чтение лекций в университете, занятия наукой ради жизни в маленькой стране с очень шатким положением, на грани войны с народом, хотя и побеждённым, но имеющим, по Витиному мнению, законные права на эту Землю! Он не видел в этом смысла, но прямо мне об этом не написал. В 1995 я получила очень милое приглашение из Вашингтона от старых российских друзей, и хотя Америка меня не привлекала, решила всё-таки посмотреть, как  выглядит эта «Terra incognita», повидаться с друзьями и родственниками. Лететь надо было через Нью-Йорк. Я сообщила об этом Вите и другим родственникам. Не могу сказать, чтобы они были в восторге, у всех  в дни моего приезда были какие-то дела, а Витя, которого я попросила меня встретить, ужаснулся, что придётся встать в ужасную рань.

В аэропорту Кеннеди я бы совсем потерялась, если бы некая любезная служащая не довела меня, не дотащила мой чемодан до небольшого вестибюля, где Витя должен был меня встретить. Он немножко опоздал, но я спокойно и терпеливо ждала. Мы вышли на огромную площадь, забитую машинами, дул холодный ветер и моросил мелкий дождь. Чужим, неуютным и даже страшным показался мне громадный бескрайний город, по которому скользила Витина машина. Наконец, доехали до Квинса, фактически, самостоятельного города, очень неоднородного – грязноватые голые улицы с маленькими домами, где живут и торгуют китайцы, и прекрасные аристократические кварталы, застроенные двухэтажными коттеджами, окружёнными садами, где растут розовые кусты и разбиты разноцветные клумбы. В одном из таких коттеджей, принадлежавших эмигрантке из Израиля, и жил Витя. Снимал он подвальную однокомнатную квартиру. Большая, заставленная шкафами, полками и другой мебелью комната. Много книг, журналов, дисков. Крохотная отгороженная кухонька и туалет. Освещение электрическое. Там я прожила три дня. Витя показал мне Квинс, университет, в котором он учился, Манхеттен, здание ООН, Метрополитен, где мы встретились с Машей, моей внучатой племянницей с материнской стороны.

Приехала я к Вите на Рош ха-Шана, и его хозяйка пригласила нас на праздничный  ужин. Выяснилось, что Витя ничего о еврейских праздниках и обычаях не знает. О Катастрофе он, конечно, достаточно слышал, но предпочитал этой темы не касаться. Во время войны погибло множество людей, не только евреев. Зато неожиданно он раскрылся для меня  совсем с другой стороны. Когда его мачеха Белла была у мамы в гостях, она рассказала, что в юности, в Румынии, Витя был влюблён в девушку, которая платила ему взаимностью. Война их разлучила, а когда они встретились после войны в Америке, чувство остыло, и соединиться они не смогли. Вечером, вернувшись  после долгих прогулок, мы начали долгий разговор о том, как сложилась, а, вернее, не сложилась его и моя личная жизнь. И он  мне рассказал совсем другую историю. Когда он учился в Бельгии, он полюбил свою сокурсницу, и это была его единственная любовь.

Перед началом войны он, уверенный в её ответной любви, позвал её уехать с ним в Америку. Она отказалась, а вскоре он узнал, что она вышла замуж за его друга, с которым, очевидно, уже раньше была близка. Этот двойной обман его сразил. В Америке  он раза два или три пытался  соединиться с другими женщинами, но ничего не выходило. Ту свою любовь он забыть не мог. Через много лет он побывал в Бельгии и узнал, что она умерла. Но и это его не излечило. В семье Елиных заметны два типа мужчин: одни склонны были менять предмет своей любви, другие были однолюбы. Витя принадлежал ко второму типу.

Со временем  однолюб превратился в одинокого человека. А он был внимателен к людям, мне подарил диски, а в Москве – маленький телевизор, дочери хозяйки в Израиль послал рамку для её диплома, Ирме – продовольственную посылку. Но внимание не помогало. Он сам сторонился людей, я его познакомила с Машей, она его приглашала, он благодарил её, но так и не пришёл.

В Америку Витя  приехал, когда ему было неполных двадцать три года, то есть, прожил в этой стране к моменту  нашей встречи больше полувека, английский стал родным языком, но американцем он себя не чувствовал. Америка осталась ему чужой, он любил Европу.

Взгляды его были приближены к социалистическим, отчасти, к христианскому всепрощению. Он жалел «бомжей», осуждал социальное неравенство. Очень уважал ООН, настаивал, чтобы я посмотрела здание. Из-за этого я чуть не опоздала на поезд в Вашингтон, где меня ждал мой друг. Витю это нисколько не смущало, нужен и такой опыт, как  опоздание на поезд. Я с моей пунктуальностью никак не могла с этим согласиться. К счастью, мы поймали такси, и опыт не осуществился.

Когда я вернулась в Нью-Йорк перед отъездом в Израиль, я остановилась у Маши и Сеи – моего старшего племянника, но с Витей мы виделись. Он показал мне дом, где жил Арнольд, и я лишний раз убедилась, что он любил отца. Показал Колумбийский университет и не такой известный университет в Квинсе, где он занимался.

В лаборатории университета в Квинсе он  просиживал дни и вечера. Занимался неистово, а ел очень мало, считая, что этим предохраняет себя от рака. Образ жизни складывался аскетический. Жил в тёмном помещении при искусственном свете, фактически постился, с людьми почти не общался, всю свою жизнь отдавал науке. Невольно он мне напомнил нашего далёкого предка - Виленского Гаона. Тот тоже жил при свечах, ел чрезвычайно мало, с людьми виделся редко. Только тот был подвижник не светской, а духовной науки и был гораздо жёстче, чем Витя.

Из Израиля я несколько раз приглашала Витю, но он отговаривался тем, что  никуда не ездит, даже в Манхеттен. Это была полуправда: Израиль его отталкивал. Когда началась интифада, он очень жалел молодых арабских самоубийц, взрывавших автобусы. До какого же отчаянья надо дойти, чтобы так лишить себя жизни! – писал он мне. О том, что в автобусе погибали ни в чём не повинные люди, и среди них юноши и дети, он не думал. Меня такое отношение к событиям возмущало, но я понимала, что в дебаты пускаться бесполезно. Поэтому я всё реже писала ему. Прошло года два, и вдруг мне позвонил незнакомый человек и сообщил, что Витя в больнице умирает от рака крови. Я позвонила в больницу, и мне сообщили, что он скончался. Затем опять позвонил Витин коллега, сказал, что Витя не оставил завещания, но что в частном разговоре  с ним он выражал желание, чтобы его кремировали, очевидно, надеялся, что его прах попадёт в Батуми, в могилу родителей. Так как официального завещания нет, то для кремации необходимо разрешение кого-нибудь из ближайших родственников. «Вы единственная родственница. Если вы не возражаете, срочно пришлите разрешение».

Я, конечно, тут же прислала разрешение. Кремацию совершили, урну поставили в колумбарий, но в Батуми урну никто отвезти не смог. Так он и остался один в чужой Америке.

(окончание следует)

 


   


    
         
___Реклама___