Feldman1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь  2007 года

Светлана Сокольская, Феликс Фельдман


Композитор Сергей Колмановский: об отце и о себе

Интеграция в чужую культуру, в незнакомое общество, как известно, дело не только необходимое, но и трудное. Не всякому она удается. Особенно, если это двойная интеграция. Для еврейских эмигрантов с широких просторов бывшего Советского Союза это и сегодня актуально. Надо понять и принять страну, воспоминания о гитлеровских преступлениях которой до сих пор еще вселяет ужас. Надо вернуться к своим этно-религиозным корням, потому что эта цель один из важнейших мотивов самой эмиграции. О том, как решает для себя обе эти задачи композитор Сергей Колмановский, выпускник Московской консерватории им. П. И. Чайковского по классу профессора Дмитрия Кабалевского и сын широко известного композитора Эдуарда Колмановского тема данного интервью, которое подготовили и провели музыкант Светлана Сокольская и философ Феликс Фельдман. 

 

Сергей Колмановский

 

 

Светлана СокольскаяСергей, с какого времени ты живешь в Германии и каковы были мотивы твоей эмиграции? 

Сергей Колмановский - В Германии я живу больше 15 лет. Моей эмиграции мешали определенные причины. Во-первых, этим шагом я бы просто уничтожил отца. Его бы запретили как композитора. Во-вторых, было неясно, куда ехать? Попросить политического убежища? Для этого у меня не хватало смелости, да еще и с детьми! Как же только появилась возможность эмигрировать в Германию, и как только она совпала с возможностью не бояться, что этим будет нанесен огромный вред профессиональной деятельности отца, я с первого дня стал к этому готовиться и тут же эмигрировал, потому что Германия самая музыкальная страна, которую можно себе представить. Когда человек начинает изучать музыку, он начинает с Германии, с Баха.  

Феликс Фельдман - Чувствуешь ли ты и имеется ли резкий водораздел в твоем творчестве советского и постсоветского периода? 

С.К. - В своей работе я не чувствовал советского и постсоветского периода. Вот о периодах до эмиграции и после неё можно сказать, что есть какой-то водораздел. Потому что в эмиграции я сосредоточился на еврейской тематике. Но есть еще одна причина. Я понимал, что, эмигрируя в 45 лет, я не добьюсь исполнения своих сочинений на каких-то международных фестивалях современной музыки. По этой причине я решил сконцентрироваться на неподготовленного слушателя. Мои здешние сочинения даже камерные и симфонические уж слишком общедоступны по сравнению с теми, которые я писал в Советском Союзе. Там я мог рассчитывать на любую самую подготовленную аудиторию. И малый зал Московской консерватории не был мне недоступен и т. д. Вот тут какой-то небольшой водораздел можно признать. 

С.С.Я вспоминаю начало нашей общей эмигрантской жизни в замке Hasperde, что под Гамельном, наши первые концерты, наши профессиональные надежды, особенно, после концертного выступления в парламенте Нижней Саксонии. Они, увы, далеко не у каждого исполнились. Но я не помню, чтобы ты был в этот период растерян. Наоборот, ты смело вступил в немецкое общество с... «Еврейской сюитой» для скрипки и фортепиано. Недавно мы с Таней, пианисткой, твоей женой сыграли в еврейской общине Берлина фрагменты из «Еврейской сюиты» и твоего мюзикла «Еврейка из Толедо». Эти ноты не залеживаются на полке. А чем еще обогатилось твое композиторское творчество в истекший немецкий период твоей жизни? 

С.К. -  За это время я написал довольно много сочинений, имеющих отношение к еврейской тематике. В частности, «Кадиш» памяти моего отца, Эдуарда Колмановского. Я сейчас работаю с музыкальным ансамблем, который создан при нашей ганноверской синагоге и называется «Шалом Хаверим». Для него мной написаны пьесы, естественно,  еврейской тематики: „Еврейская мелодия», «Еврейский танец» др. Но в Германии я пишу сочинения не только связанные с еврейской жизнью, но посвященные также и русским темам. Это, скажем, симфоническая сюита «Три эскиза к балету «Цыгане» по А. С. Пушкину. Она исполнялась симфоническим оркестром г. Гётингена. Пишу много камерной музыки. Я написал детский струнный квартет, который получил премию на международном конкурсе, посвящённом этому жанру. Он исполнялся по немецкому радио. И еще один струнный квартет, который называется «Zwischen E und U“- между развлекательной и серьезной музыкой, который исполнялся квартетом датского радио.  

С. С. Что побудило тебя лично и когда обратиться к еврейской тематике в твоем композиторском и исполнительском творчестве?           

С. К. - Известный еврейский писатель Меламуд говорит: «Если ты забудешь, что ты еврей, то гой рано или поздно тебе это напомнит». Вот в моем случае эта максима не сработала. О том, что я еврей, мне напоминали много раз, а я опять об этом забывал. Но когда я приехал в Германию, то задумался: «Не бессовестно ли использовать привилегии еврейского контингентного беженца и не знать при этом, что это такое: быть евреем?» Я стал ближе интересоваться еврейством, ну, а по роду моей деятельности – еврейским искусством. Однажды, когда мы были еще в распределительном лагере, за нами приехал автобус. Нас привезли в синагогу, это было первое богослужение в моей жизни вообще. Оно произвело на меня сильное впечатление. Особенно поразила меня музыка, которая показалась мне вполне светской, даже какой-то танцевальной. И вот, когда мы ехали домой, кажется даже под хмельком, потому что нас там попутно накормили и напоили, в моей голове закрутились, зазвучали первые ноты будущего сочинения «Дневник еврейского эмигранта», еврейской сюиты для скрипки и фортепиано, которую ты, Светлана, упомянула. Это оказались также и первые шаги моего постижения себя как еврея и пути обращения к еврейской тематике в музыке.  

 Ф. Ф. - Различаешь ли ты понятия «еврейская тематика» и «еврейская музыка»?           

С. К. - Конечно, еврейская тематика в музыке и еврейская музыка – это совершенно разные вещи. Я вообще считаю, что классическую музыку создает не нация, а государство. Поэтому о еврейской музыке говорить очень трудно, поскольку государства в диаспоре у нас не было. Поэтому евреи в определенном отношении лишены своей национальной музыки. Но есть исключения. Я считаю, что еврейская музыка – это музыка, которая так или иначе была поддержана государством. Ну, например, у нас в СССР был еврейский театр под руководством Михоэлса. И вот музыка замечательного композитора Льва Пульвера, который был там музыкальным руководителем и наследие которого я сейчас разыскиваю, вот это настоящая еврейская музыка, потому что она создавалась вкупе с другими элементами еврейского искусства: театром, живописью, литературой. А к еврейской тематике может обратиться любой композитор, любой направленности и национальности.            

Ф.Ф. - Итак, в твоей жизни наступил период, который мотивировал тебя сочинять музыку, отражающую еврейские судьбы. Не является ли для тебя это проблемой «яйца и курицы»? То есть, что чему предшествовало: пробуждение еврейства как стимул к еврейскому творчеству или возможность без ограничений и страхов заниматься еврейской темой как толчок к возвращению к еврейству? 

С.К. - Я не могу сказать, что я возвратился к еврейству, я никогда в нем не был. Не только мои родители, но даже мои бабушка и дедушка не говорили на идиш и в общем евреями, скажем, в прямом религиозном смысле и не были.  

Ф.Ф. - А как практически, помимо музыкальной мотивации складывается твой еврейский образ жизни? Является ли у тебя процесс интеграции интеграцией также и в еврейский образ жизни, или ты остаешься русским интеллигентом, который не забывает и не хочет забыть своих еврейских корней? 

С.К. - Меня в первую очередь привлекает, конечно, музыка. Но к еврейству я еще не пришел, я не могу сказать, что живу как еврей. Я посещаю синагогу и наблюдаю, что там много людей в таком же состоянии, как и я. В то же время я понимаю, что если евреи перестанут посещать синагогу, то еврейство исчезнет в каком-то следующем поколении. Меня еврейство интересует, я стараюсь к нему примкнуть, стараюсь его прочувствовать, однако у меня это пока не получается. Разумеется, и своих еврейских корней забывать я не хочу, хочу с ними сродниться, но это не каждому удается. Здесь наверняка, видимо, должны вмешаться мистические силы. Пока же я все еще остаюсь русским интеллигентом. 

Ф.Ф. - Ты родился и вырос в известной, можно сказать знаменитой музыкальной семье. Кто не знает композитора Эдуарда Колмановского! Какое значение придавалось в семье музыкальному образованию сыновей? 

С.К. - Профессиональный музыкант относится к музыкальному образованию своих детей очень осторожно. Никто не хочет, а я говорю только исходя из своего опыта и опыта своих друзей, чтобы дети унаследовали эту специальность. Это искалеченное детство, это неопределенность, в известном смысле, авантюризм. Тем не менее музыканты всё же учат своих детей музыке, если ребенок проявляет хоть какие-то способности, для того, чтобы музыка в его жизни не была чужой. И лишь в том случае, когда ничего нельзя поделать, когда из ребенка буквально прет музыкант, ему не препятствуют и его интенсивно поощряют. 

С.С. - Занимался ли лично отец с тобой? 

С.К. - Мой отец был замечательным редактором. Но педагогом он не был. Я это слишком поздно  понял. Для того, чтобы быть педагогом, нужно знать, что конкретно говорить ребенку, а чего пока не говорить, какую именно тенденцию поддерживать, пусть даже на каком-то этапе и неправильную. Конечно, отец занимался со мной композицией вплоть до того момента, когда я эмигрировал. Я очень любил показывать ему свои сочинения и теперь об этом немножко жалею, потому что он не сумел оградить меня от своего влияния как композитор. Вот тут нужно соблюдение какой-то определенной дистанции, чего он не учитывал. Но он очень много мне играл всякой классической музыки, которую он очень любил. И таким образом мой вкус формировался под его влиянием.  

Ф.Ф. - Хотелось ли тебе стать композитором или это получилось «автоматически», как продление композиторской династии?

 С.К. - Я начал петь до того, как начал говорить и, конечно, меня стали учить музыке с младых ногтей. Но композиторские способности у меня проявились позже и очень долго моя музыкальная судьба была неопределенной. В детстве я плохо учился в музыкальной школе: технических способностей к игре на фортепиано у меня не было. А выгнать меня из школы также было нельзя. Очень уж музыкальный был ребенок. Я уже тогда вроде сочинял, но это было просто подражание этому процессу, обезьяничание. А вот действительно какая-то изюминка, какая-то своя интонация проклюнулась лет к 12-ти. И с тех пор я уже учился композиции, а все остальное было второстепенным: фортепиано и пр. И тогда мое образование пошло гораздо ровнее. 

С.С. - Как складывались и как развиваются твои отношения с музыкальной общественностью Германии? 

С.К. - Они складывались благополучно, потому что я как-то сразу представил себе свой этаж: это церковь, синагога, какое-нибудь объединение, общества христианско-еврейской или русско-немецкой дружбы. Я нацелился примерно на эту категорию слушателей, что себя в полной мере оправдало. Надо сказать, что я очень много выступаю и перед русской аудиторией, и ее также следует отнести к музыкальной общественности Германии. И тут, с одной стороны, дело обстоит гораздо благополучнее. Концерт памяти отца, например, это лакомый кусочек для эмигрантов, особенно пожилых. С другой стороны, я очень тяжело переживаю соприкосновение с теми, кто организует эти концерты. В Советском Союзе их организовывали профессионалы.

С купеческим отношением к искусству я столкнулся только здесь. Например, когда выясняется стоимость концерта, меня спрашивают: «А сколько это выходит в час?» Я не терплю неуважения к своей профессии. Я понимаю людей, задающих мне вопросы, жаждущих узнать побольше о музыке и музыкантах. На них мне не жаль времени. Хотя тоже могли бы понять, что в «свободное от работы время» музыканту хочется отдохнуть от мыслей о музыке. Не могу также не возмущаться, когда меня начинают поучать музыке. Мне ж не придёт в голову просвещать химика рассказами о его профессии? В музыке же многие любители  считают себя настолько компетентными, что предполагают, будто мне не хватает их знаний. 

С.С. - Язык музыки, как известно, интернационален. А какое значение имеет и имеет ли вообще в твоей музыкальной практике знание немецкого языка, которым ты, на мой взгляд, владеешь очень неплохо? 

С.К. - Язык имеет огромное значение, потому что я работаю не один. Я связан и с немецким поэтом, и с дирижером, и с режиссером. В искусстве, особенно в музыке нужно как нигде уметь отстоять свое мнение. И это всегда трудно в любом месте. А если языка не хватает, то это просто катастрофа. Орудие спора у нас – только доводы. Поэтому язык – это важнейшее условие для выживания в данной профессии. 

Ф.Ф. - Сергей, я очень внимательно слежу за твоим творчеством и, думаю, ты достиг, как говорили древние греки, периода Акмэ, т.е. периода творческой зрелости. Что сделано тобой за последние несколько лет ты рассказал, а как продвигается сделанное на сцену, в музыкальную жизнь? 

С.К. - Так сложилась моя жизнь, что я опять вернулся к отечественному рынку. Мной написан мюзикл «Одесса – мама», который идет, позволю себе нескромность, с успехом в Одессе. Сейчас в Барнауле ставится мой мюзикл «Фигаро». Есть и другие перспективы постановок этих двух произведений. Мной написано еще несколько мюзиклов, в частности, упоминавшийся – «Еврейка из Толедо», которые ждут своего часа и, надеюсь, что не без основания. Что же касается Германии, то главным своим достижением я считаю проект для школьников под названием: «Мюнхаузен». Это специально музыкально-образовательная программа, сделанная с предельной развлекательностью. Я бы сказал (в шутку) на грани хулиганства. Дети ни секунды не чувствуют, что их поучают. Со мной работает замечательный немецкий актер Стефан Фишер, на данный момент запланировано с ним 6 спектаклей. Идея эта была моя и ее, слава богу, поддержали частные спонсоры а потом и государство - культурамт города Ганновера. Программа сделана по такому принципу. Актёр рассказывает свои небылицы, а я музыкой, так сказать, «издеваюсь» над ним. Например, он рассказывает о приключении Мюнхаузена в брюхе кита, а я играю «Форель» Шуберта. То есть я мешаю ему и остальным. Возникает предусмотренная ссора, в результате которой можно поговорить о Шуберте, и о вокальной музыке, и о многом другом.  Вот этот проект как-то очень пришелся ко двору. 

Ф.Ф. - Достижение Акмэ не означает вершины творчества. Она, я уверен, еще впереди. Привлекают ли тебя еще какие-либо новые музыкальные формы? 

С.К. - Да привлекают. Дело в том, что легкая и серьезная музыка в наше время – это два разных мира. Ныне не времена Баха, у которого, идет ли речь о h-moll’ной мессе или « Песне о трубке»,  то все равно чувствуется, что написано это одним композитором. А скажем дедекафонная музыка Бабаджаняна и его песни ничем не соприкасаются.  Меня также привлекают  эти разные жанры. Но я всегда старался их сблизить, т.е. мне хочется легкий жанр сделать предельно содержательным, а серьезный – предельно доступным. На мой взгляд, музыка в наше время вообще ушла от слушателя. Сергея Прокофьева не понимали, а сейчас его музыку играют даже в рекламах. А Штокгаузен как был сорок лет никому недоступен, так он недоступен и сейчас. То есть сближения не происходит: серьезная музыка не приходит к людям, а наоборот уходит от них. И я бы сказал, что, хотя я ничего не имею против «Прелюдий для четырёх автобусов» Гизелы Вайманн, которые я недавно слышал, и может быть это по своему интересно, но к музыке это не имеет никакого отношения. Я уже не говорю о том, что во все времена существовали композиторы, которые были сразу всем понятны. Образно говоря, современной музыке не хватает танца с саблями Хачатуряна. Я и пытаюсь, по мере возможностей, сблизить эти тенденции.

В этой связи несколько слов об опере. Лет сорок назад появилась во Франции  замечательная киноопера «Шербургские зонтики». Это действительно опера. Там все время поют. И вот, когда я ее услышал, я стал мечтать также написать оперу, но так, чтобы люди могли ее понять. Опера «Шербургские зонтики» строится довольно сложно. Она написана доступным, но импрессионистским языком и только пара шлягеров. Есть другой пример. Мюзикл «Отверженные». Там тоже никто ничего не говорит, только поют. Это просто концерт, никакой драматургии там нет. А мне хочется работать в жанре мюзикл-опера. Т. е. это такой мюзикл, где бы ничего не говорили, но что ни номер, то шлягер. Два таких сочинения я уже написал: «Еврейка из Толедо» и «Мольер» (по Булгакову: «Мольер или кабала святош»). Такой жанр привлекает меня особенно, и я надеюсь найти себе союзников, какой-то театр где-то в бывшем Союзе. Сотрудничество с русскими театрами только началось у меня. Может быть что-нибудь из этого и выйдет. 

Ф.Ф. - А как обстоит дело с концертной исполнительской деятельностью? Как можно «заказать» композитора Сергея Колмановского? 

С.К. - Концертная деятельность моя продолжается. И сейчас она в одной из своих трудоёмких составных частей облегчилась в связи с изменением моего личного положения. Я, слава богу, уже не один, я женат и организацией концертов, особенно, в русскоязычной среде занимается моя жена, Татьяна Колмановская. Милости просим звоните 0511/428508 авось договоримся.  

С.С. - 13. У тебя, слава богу, уже четверо внуков. Проявляют ли и они наследственные музыкальные способности? Или у них другие таланты? 

С.К. - У меня 4 внуков. Напомню: к музыкальному воспитанию следует подходить очень осторожно. Одна из внучек Марита проявляет поразительные музыкальные способности, а главное – желание. Остановить ее нельзя. Ее родители – оба музыканты, и моя жена Таня стали с ней заниматься. Девочка ждет этих занятий с нетерпением. Я все-таки надеюсь, что это как-то обойдется и Марита выберет для жизни какую-то более надежную специальность. Она, кстати, достаточно спортивна, очень пластична. Я всё мечтаю, чтоб кто-то из внуков пошёл в нашего родственника Абрама Колмановского - чемпиона Европы по спортивной борьбе. Будет ли она учиться музыке профессионально я не знаю. Мне очень хочется, чтобы она выучила русский язык. Внукам даже специально говорят, что дедушка не разговаривает по-немецки.  

С.С.Сергей, давай закончим интервью нетрадиционно. Расскажи нашим читателям несколько анекдотических случаев на выбор из жизни твоей семьи? 

С.К. Таких действительно много и связаны они, преимущественно, с отцом же. Однажды он должен был выступать во дворце князя Юсупова, в Петербурге. Каждый музыкант мечтает там выступить, поскольку этот зал слышал самых знаменитых исполнителей. Но, когда отец подошел к роялю, то выяснилось, что на нем вообще нельзя играть. Там работали всего две клавиши, да и то, при прикосновении к одной из них звучали вместе обе. Раздосадованный отец вызывает администратора и спрашивает: «У вас есть другой инструмент, на котором можно было бы играть?» Тот отвечает: «Я могу, конечно, сейчас выставить другой инструмент на сцену, но для вас была бы большая честь сыграть именно на этом». «А почему именно?»- насторожился отец. «Так вот, - торжественно продолжил администратор,- на этом инструменте в 1904 году Сергей Васильевич Рахманинов отказался играть». 

С.С.Замечательно. Ну, а теперь, Серёжа, позволь нам традиционно пожелать тебе больших творческих успехов, здоровья и счастья в личной жизни от имени твоих почитателей, а также, я надеюсь, и от всех наших читателей.


   


    
         
___Реклама___