Fedin1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Ноябрь  2007 года

 

Иштван Харгиттаи


Наши судьбы. Встречи с учеными

Главы из книги

Перевод с английского Эрлена Федина

(продолжение. Начало в №№ 11(60) и сл.)

 

Гарольд Крото

 

Впервые услышав фамилию Крото, я решил, что она звучит по-японски. Я тогда читал его книгу о микроволновой спектроскопии. Позже я встретился с Гарольдом Крото на международной конференции по исследованиям молекулярных структур. Наши научные интересы пересекались, т.к. нас обоих интересовало строение молекул. Ко времени второй нашей встречи он со своими коллегами по университету Райса открыл знаменитую молекулу С60, получившую название бакминстерфуллерена. Я хотел записать разговор с Гарри, но в ходе нашей переписки он отнесся к этой идее неохотно, сказав, что ему не нравится понтификат. Разумеется, я вовсе не собирался изображать его римским папой. Я хотел, чтобы он рассказал мне об открытии С60, ранее неизвестной третьей формы углерода (в дополнение к графиту и алмазу). И когда мы начали запись, он был уже доброжелательным собеседником, приготовившим речь о своем открытии. Этот разговор мы потом продолжали долго, используя каждый шанс при личных встречах, или по телефону.

 

Гарольд Крото

 

   Гарри родился в 1939 году, в Англии. Его родители, беженцы из Берлина, приехали в Лондон в 1937 году. Евреем был его отец, но не мать. Гарри нравилось считать себя выходцем из среднеевропейских беженцев, этим он объяснял свою эластичность (живучесть, жизненную устойчивость). Первоначальная их фамилия была Кротошинер - от названия польского города Кротошин. Крото показал мне фотографию главной площади городка Бояново в Силезии, теперь в южной Польше, где семья отца жила некоторое время. На снимке полная фамилия отца красуется на вывеске одного из магазинов. Печатанье картинок на детских воздушных шарах -таков был бизнес отца. Гарри пришлось поработать на этой фабрике, взвешивая и укладывая пачки шариков, миллионов шариков, вот почему он до конца своей жизни не желает больше видеть ничего похожего на них.

   Отец Гарри умер в 1977 году и, возможно, был разочарован тем, что сын отказался продолжать его бизнес, но, несомненно, гордился, что тот стал членом ученого сообщества. Ему не довелось узнать, что Гарри станет профессором, получит Нобелевскую премию и будет посвящен в рыцари Британии.        

 

Усеченный икосаэдр

 

Когда я в октябре 1994 года поехал навестить Крото в университете Сассекса, я сел на ранний утренний поезд, чтобы успеть на его лекцию для студентов третьего курса. Гарри с таким энтузиазмом говорил о мельчайших подробностях структуры и главных моментов инерции молекул, как будто от этого зависели судьбы мира.

   Крото разделил Нобелевскую премию 1996 года по химии с Ричардом Смалли и Робертом Кэрлом (оба из университета Райса), за открытие фуллеренов - нового семейства молекул, целиком состоящих из углерода. В сентябре 1985 года они обнаружили высокое содержание молекул С60 в парах графита при очень высокой температуре.

   Почти фантастическая история этого открытия может быть описана следующим образом: 

В течение долгого времени блестящие ученые пытались предугадать, может ли углерод иметь третью форму регулярной структуры в дополнение к алмазу и графиту. В 1966 году Джонс высказал гипотезу, что сетки графита могут свернуться в большие шары из  шестиугольников. Американский архитектор Р.Бакминстер Фуллер до этого изобрел конструкцию купола из шестиугольников, перемежаемых пятиугольниками. 

Такой купол был в 1958 году водружен над главным павильоном американской выставки в Москве, в Сокольниках. Примерно в это же время Алексей Сладков  в институте Несмеянова, отталкиваясь от идей Полинга о гибридизации углерода, выдвинул идею линейной третьей формы, которой он, в соответствии с номенклатурой органических соединений, дал  название карбин. Вскоре карбин был "обнаружен" в одном из вулканических кратеров, а потом и "синтезирован" в лаборатории Сладкова. Структура карбина не была подтверждена Китайгородским. Несмеянов распорядился зарегистрировать карбин в качестве открытия и попросил Бочвара дать квантовохимическое обоснование его структуры. Вскоре сотрудница Бочвара Лена Гальперн выяснила, что "карбин" вряд ли существует; гораздо более вероятны свернутые структуры в виде трубок и шаров; последние Бочвар назвал "футболенами". Несмеянов, очень высоко ценивший "открытие" Сладкова, не разрешил Бочвару публиковать эти результаты, надолго оставшиеся в письменном столе Лены Гальперн.

 

 

 

В 1967 году купол Фуллера был воздвигнут над американским павильоном в Монреале, где его увидели два молодых химика, Гарольд Крото и Ричард Смалли, посетившие эту выставку. Увидев купол, они возмечтали о молекуле с такой же структурой. В 1970 году японец Эйдзи Озава стал первым, кто опубликовал предположение о существовании углеродной молекулы в форме усеченного икосаэдра, составленного из пяти- и шестиугольников. Он опирался только на соображения симметрии. В этой структуре 12 правильных пятиугольников перемежались 20 правильными шестиугольниками.  

Прочитав эту статью, Бочвар бросился к Несмеянову с просьбой разморозить публикацию их статьи с Гальперн. После долгих и трудных дискуссий Несмеянов разрешил публикацию, но без упоминаний о "карбине".   

В 1973 году появилась статья Бочвара и Гальперн, в которой они доказали квантовохимическими расчетами, что структура Озава энергетически предпочтительна. Следуя этой русской статье, группа исследователей фирмы Экссон впервые экспериментально обнаружила следы С60 в парах углерода среди многих других углеродных кластеров. Этот углеродный пар был создан в приборе, сконструированном Ричардом Смалли в погоне за молекулой, повторяющей форму купола Фуллера. В Экссоне пользовались одним из приборов Смалли. Другой такой же находился в университете Райса, куда приехал Гарольд Крото, чтобы объединить усилия с Ричардом, поскольку Гарольд тоже мечтал о такой молекуле. Они придумали, как изменить условия опыта в Экссоне, чтобы резко увеличить относительное содержание С60, и добились полного успеха. После этого было уже легко идентифицировать структуру полученной молекулы со структурой Озава-Бочвара-Гальперн. Открытие совершилось.  

Ирония судьбы заключается в том, что Несмеянов, умерший в 1980 году, последние тридцать лет мечтал о замкнутой объемной молекулярной структуре, внутри которой "пойман" атом металла.  "Птичка в клетке" называл он эту структуру своей мечты. Мечты, которую Несмеянов предал, запретив публикацию основной статьи Бочвара и Гальперн со ссылками на результаты Китайгородского, -  в угоду вздорной претензии на то, что истинной третьей формой углерода является несуществующий карбин.      

 В результате, все действовали врозь. События, перечисленные в фантастической истории, никак не влияли друг на друга, они оставались независимыми, как бы друг для друга не существующими. Предположение Озавы и русские вычисления стали известны авторам открытия лишь после того, как оно произошло. В действительности Крото и Смайли не имели никаких намерений найти новую форму углерода. Врозь посетив выставку в Монреале в 1967 году, через десять лет после секретной  регистрации в СССР "открытия" Сладкова, они сохранили лишь туманное воспоминание об увиденном. Хотя в университете Райса знали об экспериментах в Экссоне, они не представляли себе важности С60 до тех пор, пока случайно не нашли условий, при которых  концентрация С60 сильно возросла. Они не имели никаких предварительных идей относительно усеченного икосаэдра, хотя Смалли изучал геометрию многогранников, а Крото интересовался графическим дизайном. Решающий момент наступил, когда они убедились, что получили весьма стабильную структуру, начали размышлять о ее возможной геометрии и по существу заново "открыли" усеченный икосаэдр, являющийся одним из 13 полуправильных полиэдров Архимеда. Это было прекрасной иллюстрацией определения понятия исследования, данного Альбертом Сент-Дьерди: "Увидеть то, что видят все, и подумать о том, о чем не думал никто".

    Крото, Смалли и их коллеги не были первыми, кто наблюдал молекулу С60 в таком эксперименте, но они первыми объяснили увиденное. Они совершили дерзкий шаг, предложив структуру на основании малого объема информации. Подобная смелость - решающий фактор, ведущий к открытию. С этой точки зрения, наше школьное образование часто дезориентирует людей. Как часто учителя предупреждают нас никогда не спешить с выводами, пока не известны все факты. Это, конечно, иногда годится для повседневных ситуаций, но в научных исследованиях положение иное. Вся необходимая информация часто недоступна, а часть имеющейся информации может содержать ошибки, причем мы не знаем, какая именно часть. Найти в таких обстоятельствах верный ответ - реальное научное достижение. "Пуристы" критиковали Крото и его коллег за то, что они предложили структуру С60 на основе "недостаточной" информации. Их обвиняли в нарушении важных табу. Однако, при создании действительно нового перешагивать через табу приходится часто.

    Группа в лаборатории Экссона получила  экспериментальную информацию, на основе которой, оглядываясь назад, сказать, что они могли бы объявить о структуре С60, но они этого не сделали. Группа в университете Райса меняла условия эксперимента в поисках шансов обнаружить дополнительные факты, и они достигли цели. Задачей обеих групп являлось определение продуктов испарения графита, но их подходы несколько различались. В Экссоне получили великолепный масс-спектр и опубликовали его. Задача была решена, и группа занялась новым проектом. Райс - университет, там аспиранты могли  работать по выходным дням. Там было больше соблазна поиграть с условиями эксперимента, что могло привести к чему-то неожиданному. Ожидания оправдались, была получена молекула, невероятно стабильная по сравнению с остальными. Они захотели установить ее структуру, т.е. ее трехмерную геометрию. Когда они сделали это, высокая симметрия и визуальный облик структуры потряс их, и они поняли, что нашли нечто экстраординарное.

    Назвав молекулу бакминстерфуллереном, открыватели отдали честь памяти Бакминстера Фуллера (1897-1985). Сделав это, они установили связь между химией и наукой дизайна. Фуллер - американский дизайнер и изобретатель, никогда не учившийся в колледже, но ставший почетным профессором и доктором многих престижных университетов. Для него объем и пространство были физической реальностью, а не абстракцией. Его длинные лекции были не всегда понятны, но он всегда был восхитителен. Такие идеи как "Земля - космический корабль" и "синергетика" (совмещение разных областей ведет к чему-то гораздо большему, нежели простая сумма компонент, взятых порознь) в его изложении произвели громадное впечатление на множество людей. Он особенно взывал к молодежи, убеждая ее делать то, что он считал необходимым, не заботясь о личной выгоде. В этом его можно было понять превратно, т.к. сам он весьма преуспел в смысле личного вознаграждения. Ученых, которые потратили время, чтобы вдуматься в идеи Фуллера, они поддерживали в стремлении к пониманию строения вещества. Чтобы не идолизировать Фуллера, как поступают многие его последователи, отметим, что в период своей наибольшей известности он с легкостью забывал поблагодарить своих помощников за их вклад. Существовал культ Фуллера, и это безобидно, но я сомневаюсь, что так можно было бы сказать, если бы его впечатляющая индивидуальность реализовалась на ином поприще, например,  в политике.

 

Бакминстер Фуллер

 

   Эйдзи Озава (г.р. 1935) первым опубликовавший идею молекулы С60, извлек из всей этой истории важный урок. Недостаточно выступить с чем-то новым. Он, громадное большинство своих работ публиковавший на английском языке, свою гипотезу о С60 опубликовал на японском  языке. Он не полностью осознавал ее важность, не сопроводил ее расчетами и экспериментом, никого не вдохновил на решение этой задачи. Когда через 15 лет он прочитал сообщение Крото и др., ему стало так плохо, что этот день оказался худшим в его жизни. Он внезапно понял, что потерял главное достижение своей жизни. 

    Представьте себе чувства Бочвара и Гальперн, понимавших все, но десятилетиями  хранивших молчание по приказу всемогущего советского администратора от науки. 

 

Оригинальность

 

Отец Озавы уроженец деревни вблизи Токио. Он был вторым сыном в семье. В японской деревне первенец всегда привилегирован, а второй сын получает землю лишь в том случае, если ее достаточно. В этой семье земли было мало, и отцу Эйдзи пришлось покинуть деревню. Он знал, насколько важно образование, и внушил эту мысль своим пяти детям. Уважение к Германии и к ее науке, развитое в Японии до WWII и во время нее, мотивировало решение Эйдзи заняться химией. Он учился в Японии, а постдокторскую работу вел в США. Вернувшись в Японию, он не смог устроиться на работу. Некоторое время он работал у своего руководителя по докторской диссертации в Киото, получая деньги на прокорм из кармана профессора. Потом он нашел работу в Хоккайдо. Он не был легко приспосабливающимся человеком, он слишком упрямо отстаивал свое мнение; возможно, что год в США помог ему измениться, и он не просил о повышении в течение 20 лет.  

    Двое русских ученых предложили идею стабильной С60 на основе квантовохимических расчетов через несколько лет после забытого открытия Озавы. Они опубликовали свою статью по-русски. Хотя этот русский журнал полностью переводился на английский язык, никто не замечал их статью вплоть до публикации результатов Крото и др. Эта статья подписана двумя авторами, Еленой Гальперн, которая выполнила расчеты и профессором Бочваром, заведующим лабораторией. Иван Станкевич, предложивший идею структуры молекулы С60 (!?!?), не был включен в состав авторов; по-видимому, Гальперн и Бочвар забыли внести его имя в список авторов, что звучит не слишком убедительно. Более вероятно, что эта статья не казалась им особенно важной.

   Вслед за совместным с Крото обсуждением истории открытия, я позвонил Гальперн, чтобы из первых рук получить информацию о московской истории; Бочвар к этому времени уже умер.  Услышав, что меня интересует, она немедленно передала трубку своему новому боссу, Станкевичу. <…>

   После всемирного признания открытия фуллерена, в Японии настала пора признания для Озавы. Его интервьюировало телевидение, о нем публиковали статьи, и он получил очень много денег для продолжения своих исследований и привлечения других профессоров, числом до 100, к изучению примыкающих проблем. Озава полагает, что его популярности способствовал японский "комплекс оригинальности" - мнение, что в глазах Запада японцы лишены креативности. Он выдвинул исключительно оригинальную идею, но, однако, не развил ее. Верно, что никто на Западе не мог почесть его статью по-японски, но ведь и в Японии никто не обратил на нее внимания. Кеничи Фукуи очень гневался на Озаву за то, что тот не развивал свою идею о С60. Когда Фукуи умер, другой японский Нобелист, Лео Эсаки, сказал: "Японии следует лучше обеспечивать своих ученых, чтобы они получали больше Нобелевских премий и тем самым позволили душе Фукуи покоиться в мире".

 

Усеченная история

 

Озава стал для меня источником неожиданных японских впечатлений. До этого я уже встречался с японскими учеными, с К. мои контакты были особенно интенсивными. К. - личность строгая во всех своих проявлениях; он прост, точен и исполнителен. Мы встречались несколько раз, и он дважды посещал нас в Будапеште, но ни разу наши разговоры не выходили за пределы общих научных интересов. Единственным случаем, когда он говорил со мной на ненаучные темы, было начало моего первого визита в Японию в 1992 году. Он встретил меня в Аэропорту и вез в центр Токио на поезде. Среди прочего, он объяснил мне, что японцы никогда не говорят "нет", вместо этого они скажут "я подумаю об этом". Во время этой же поездки, в ответ  на мои предложения по поводу программы визита К. дважды сказал: "Я подумаю об этом". Потом он снова отклонился от нашей обычной научной дискуссии, чтобы показать мне места, подвергшиеся американским бомбардировкам во время WWII.

  Ни К., ни Озава не хотели обсуждать WWII, за исключением бомбардировок и, разумеется, атомных бомб. Меня интересовало японское участие в войне, как с общей точки зрения, так и потому, что думал встретить здесь меньше умолчаний, чем при обсуждения немецкого военного опыта. Обсуждение войны или, по меньшей мере, то, в какой мере признаются свершившиеся факты, я считаю важным в моих контактах с немецкими учеными, если, прежде чем погрузиться в глубину научных поблем, хочу преодолеть барьер предубеждения.

    В время второго визита в Японию, в 1994 году, я несколько дней провел на острове Кюсю, где меня принимал профессор Каваминами из университета Кагошима. Мы с ним посетили Музей камикадзе и мира (Kamikaze Pease Museum). Это было настоящее путешествие, но Каваминами очень хотел, чтобы мы там побывали. Музей камикадзе не слишком богат экспонатами, но очевидно: здесь собран каждый существующий осколок того, что служит напоминанием о войне. По всей видимости, это антивоенный музей, против всех войн; но вместо этого он славит неустрашимых героев. Там выставлены фотографии камикадзе, их родителей и подружек, их домов и последних писем. Нет никаких свидетельств того зла, которое они причинили другим. Все посвящено их жертве, их героизму, а самое главное - их бессмертию. Это бессмертие - оправдание их самоубийственной миссии, ибо Нация не забудет, Нация помнит. Более того, камикадзе погибли молодыми, и они вечно пребудут молодыми. Как образ этого музея мне запомнился учитель с группой маленьких детей; он стоял навытяжку перед портретом камикадзе, слезы катились по его щекам, и детские слезы тут же пролились вслед.

    При мысли о камикадзе мне тотчас приходят на ум террористы-самоубийцы наших дней. Я думал, что такое сравнение может подавить японское почитание камикадзе. Однако, разные люди видят такие вещи очень по-разному. Недавно я беседовал с японским профессором, который, переехав в США в сорок лет,  живет и работает в Нью-Йорке в течение последних тридцати лет. Он чувствует себя дома в обоих мирах. Он высоко ценит гетерогенность Америки, особенно Нью-Йорка, по сравнению с  гомогеностью японского общества. Он не знал о музее камикадзе, но читал собрание последних писем камикадзе. Он, как и я, видит сходство между нынешними террористами-самоубийцами, но по другой причине. По его мнению, японцы испытывали чувство, что Америка их подавляет, в особенности своим "удушающим" эмбарго на нефть перед Пирл-Харбором, и японцы в отчаянии ответили самоубийственными акциями. Он не видит ничего неправильного в обожании камикадзе.

    Я вспоминаю Мемориал Пирл-Харбора, где побывал в 1989 году. Там было много японцев. Меня удивило бы проявление ими чувства неловкости; это место не затрагивало их персонально, они родились и выросли после WWII. Но там была группа старых японцев, которым во время войны было под двадцать. Они были возбуждены и непрерывно фотографировали. В их действиях просматривалась система. Они ходили от одного стенда к другому, разыскивая портреты японских адмиралов. По бокам портрета вставали два старика, и фиксировался очередной сюжет. В этом участвовали все старики. Они были довольны и счастливы, они улыбались.

    Молчание о прошлом - не единственный путь к бесчестию, другой - прославление ошибок и преступлений. Тогда появляются ужасающие эвфемизмы. Одним из самых отвратительных японских военных преступлений было массовое принуждение к проституции женщин на оккупированных территориях. Теперь о них вспоминают как о "женщинах для комфорта". Я читал об этом в воспоминаниях голландской женщины, побывавшей среди этих жертв. <…>  Я нахожу, что большинство японцев люди чувствительные и заботливые. Но если они чувствительны, то и злобны тоже. Если военные преступления держать в секрете, если маскировать их молчанием и эвфемизмами, то их легче будет забыть и повторить. Мне кажется, что Германия осознала свое прошлое в большей степени, чем Япония. Я думаю, что японцы преодолеют ужасы WWII, когда, наконец, осознают свое прошлое и извинятся перед своими соседями. Такой подход вовсе не будет потерей лица, наоборот, это путь к приобретению достоинства. Мне кажется, что более открытый подход к событиям WWII поможет им обрести себя и может помочь преодолеть японским ученым "комплекс оригинальности".

   Недавно я расспрашивал обо всем этом известного японского ученого Рейко Курода - первую женщину, ставшую ординарным профессором Токийского университета. Она занималась рентгеовской кристаллографией. Многие годы провела в Англии, т.к. при своей высокой квалификации и амбициях не могла найти работу в Японии. Казалось, что ее положение безнадежно, и она никогда не получит в Японии место, соответствующее ее квалификации. Но наступили перемены. Япония открыла вакансии для женщин в сфере образования. Внезапно Курода получила возможность подать заявление на работу, отвечающую ее смелым мечтам; она эту работу получила. Она называет тему своих исследований "кироморфологией", надеясь связать киральность на атомном и молекулярном уровне с киральностью живых организмов вроде улиток. У нее не одни лишь амбициозные планы, она получила поддержку государства в таком размере, что ее административные обязанности, вместе с необходимостью участия в комитетах, дискуссиях и ТВ-шоу могут стать угрозой для ее научной работы.

   Я задал Куроде вопрос о контрасте между обвинениями атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, а также уничтожения Токио зажигательными бомбами и полным молчанием по поводу Пирл-Хаобора, разгрома Нанкина, "женщин для комфорта" и других японских жестокостях в Китае, Корее и других местах. Вот ее ответ: 

Мы все осуждаем атомные бомбардировки, но обычно не делаем это открыто. Нас совсем не радует, когда американцы доказывают законность сбрасывания атомных бомб. Я не думаю, что эти бомбы  сильно приблизили конец войны, т.к. общая ситуация к тому времени уже не позволяла Японии продолжать войну. Не хватало продовольствия, не хватало всего.      

Я настаивал на ответе по поводу японских военных преступлений. Она добавила: "Когда некто спрашивает лишь об атомной бомбе, то японцам следует ограничивать свой ответ на этот вопрос и говорить, что это было нехорошо. Вы именно таким образом задаете вопрос японскому народу". Тогда я спросил ее, чувствует ли она какую-либо моральную ответственость за японские действия во время войны. Она ответила отрицательно, ибо в школе им ничего не говорили о том, что другие страны осуждали эти жестокости. Поэтому откуда ей было знать о них? Она узнала об этих жестокостях лишь из англоязычной литературы. 

Когда я была в школе, мы ничего этого не проходили. Наш курс истории стартовал от начала цивилизации и мы так и не достигли периода Мэйдзи, начавшегося в 1868 году…

Поэтому мы не знаем новейшей истории Японии. <…>

"Кто сеет ветер, пожнет бурю". Атомные бомбы не оставили японцам никаких иллюзий относительно исхода войны.

 

Чиуне Сугихара

 

Венгро-шведский биохимик Ларс Эрнстер (1920-1998) рассказал мне другую японскую историю. Чиуне Сугихара (1900-1986) был японским консулом в Каунасе до 1940 года. Как независимая страна, Литва имела дипломатические отношения с Японией. Япония не сразу после начала WWII стала запретной страной. 27 июля 1940 года перед японским консульством собралась толпа из нескольких сотен евреев; это были беженцы из Польши. Они хотели бежать в свободные страны через Японию. Ситуация в Литве была тревожной. Приближалась советская аннексия, и японское консульство вот-вот должно было закрыться. Сугихара занимал невысокое положение на дипломатической лестнице, но ситуация придала ему огромную важность. Он знал о германо-японском союзе, но не мог бросить на произвол судьбы этих отчаявшихся людей. Он запросил МИД Японии, можно ли выдать визы. Ответ был "нет".

 

Чиуне Сугихара

 

   Сугихара его игнорировал. 1-го августа он начал выдавать беженцам визы. Он заверял, что заявители имеют деньги, билеты и визы в страну назначения. Каждую визу он писал от руки. 3-го августа Каунас был оккупирован советскими войсками. Ему приказали покинуть Каунас, но он игнорировал и этот приказ. Наконец, 27 августа Токио распорядился, чтобы он немедленно выехал в Берлин. Ко времени отъезда Сугихара выдал шесть тысяч виз.

   После войны МИД Японии своим приказом осудило непослушание Сугихары, и он был уволен. Теперь Сугихара герой, но к этой истории имеется примечание. Эрнстер узнал о Сугихаре от богатого японского биохимика Кунио Яги. Этот богач решил построить Яги-Парк, посвященный науке, в деревне Митаки префектуры Гифу. Там он построил Яги Институт прикладной биохимии, где стал директором, а Эрнстер членом совета.

   В 1993 году Яги решил основать другой институт в рамках своего парка - Институт биотехнологии памяти Сугихары. Они, Яги и Сугихара, оба выходцы из префектуры Гуфу. В 1997 году члены совета был приглашены в Парк, приехал и Эрнстер. Он был удивлен: имя Сугихары больше не упоминалось. Его имя исчезло полностью, и не было дано никакого объяснения причин. Ответом на вопрос Эрнстера было стеснительное молчание. Мои справки по переписке в 2002 году были не более успешными. Видимо, с Сугихарой связано какое-то неудобство; мои японские коллеги предполагают, что непослушание Сугихары в 1940 году до сих пор рассматривается как предельно неяпонское. Может ли быть, что то, что он сделал тогда, ему было бы не менее трудно сделать сегодня?       

  

 


   


    
         
___Реклама___