Эльмар Ривош
Рижское гетто
(Личные воспоминания)
Подготовка текста и
публикация Анатолия Вица
(Окончание. Начало в №
14(86))
* * *
Наша
квартира в «маленьком гетто». Новое, ещё
не виданное здесь зрелище. Пир во время чумы. Люди помешаны на еде, у всех
такой аппетит, что диву даешься. Из оставленных квартир натаскали продуктов
все, кто успел побывать в «большом гетто». В кухне спорят за место для сковороды, пекут картофельные блины.
Ближайшую к нашей комнате кровать занимает Аронсон, специалист по окраске
тканей на какой-то фабрике. За ним присылают
особого провожатого, он имеет связи с неевреями. Аронсон забрал из
«большого гетто» своего сына, мальчика 15-ти лет. Оба сидят на кровати и
упитывают коробку бычков, оба с сыном так увлечены этим занятием, что не
замечают, как сидящий на соседней кровати
человек, потерявший прошлой ночью свою семью, трясется от судорожного
плача. В нашей комнате Герцмарк разъясняет одному еврею положение на фронте.
Тот уверяет, что взята Старая Русса и что немцы скоро оставят Ригу. Герцмарк по
памяти рисует карту и доказывает
несостоятельность таких слухов, еврей за это на Герцмарка явно обижен.
Зять Герцмарка, полицейский, остался со своей
семьей, вообще все семейные полицейские
остаются со своими, с первой акцией ушел юденрат и часть полиции. Будто бы в
лагере будут исполнять свои обязанности и следить за порядком. Хоть
маленькое утешение, что там будут свои мужчины. Откуда-то пришло известие, что
первых выселенцев поместили в Саласпилсе, в бывшем военном лагере.
Разместили будто бы на койках, там тепло
и имеется электрическое освещение. Сведения эти, как всегда, узнали от кого-то.
Двое обитателей нашей квартиры работали на уборке и
зарывании трупов.
Убитых в пределах гетто было не то 500, не то 800 человек. Как правило, стреляли
только в старых и больных, может быть, случайно
убито несколько молодых и детей. Стреляли в голову - знаменитый
"выстрел в голову". Всё это так непонятно, так невероятно, что
перестало быть ужасным. После известного предела, как холод, так и жар перестают
чувствоваться. Рассказывают о работе на кладбище, как о чем-то почти
естественном, здесь зарывают кабель, там трупы.
Финкельштейн, уйдя к жене и дочке, больше не вернулся.
Вместо него в нашей каморке устроился Йзька Фридман с приятелем
Моткой. Спят они вместе на кровати Финкельштейна. Мотка
занятный, веселый малый, несмотря на наше положение и
акцию, он не падает духом, сыплет шуточками и
прибаутками, всё похабными, что приводит в ужас Герцмарка. В первый же вечер
вытащил из кармана колоду карт и собрал компанию в очко.
Утром,
чуть свет, собираемся на месте сборища рабов. Повторяется та же картина.
День проработал в гавани, грузил уголь. Был опять на кабеле, там дико
промерз, как ни странно, опять не
удостоился побоев. В «большое гетто» к семьям нас в эти дни не пускают. Наши
полицейские уверяют, что там всё спокойно, имеется надежда, почти
уверенность, что первая акция останется
единственной, и уцелевшие могут спокойно оставаться на своих местах, о том, что
стало с первой партией выселенных, толком ничего не знали. Слухи идут самые
разнообразные, среди них один совсем фантастический, будто ни в какой лагерь
никого не отправляют, а партиями увели в ближайшие леса и всех без исключения
перестреляли из пулеметов. Этому, конечно, никто не верит, и считает плодом
больной фантазии. Допускаем, что часть больных и слабых по дороге в лагерь
расстреляли, но к этому мы уже
привыкли. У нас в «маленьком гетто»
опять образовались всякие
общественные начинания - амбулатория, религиозная община, технический отдел
и вновь организованная полиция. Герцмарк и меня обещал устроить при техническом
отделе в качестве печника, столяра и вообще, по
всяким ремонтным работам. Так как связь с внешним миром меня в данное время не слишком занимает, то мне это по
многим причинам улыбается. В полиции
нам сказали, что сможем раз-два в неделю навещать семью.
На
фронте дела у немцев неважные, и мы ждем, что в любой день может начаться повторение Наполеоновского похода.
Уже последние числа ноября, скоро
наступит настоящий русский мороз. На фронте появилась новая сибирская
армия, немцы к такому холоду не подготовлены, и после жертв, крови и унижения
над нами скоро, скоро взойдет опять "солнце свободы".
* * *
Сегодня,
придя с работы, узнал, что пускают в «большое гетто» - шесть дней не видел
своих. В наших условиях шесть дней - это вечность. Не заходя к себе, побежал к
воротам. Часовой, греясь у костра, не интересуется никем, и я беспрепятственно
выхожу на улицу Лудзас.
За эти дни выпал свежий снег, и улица со своими лужами крови покрыта белым
ковром, скрывшим все следы трагедии. Пустынность гетто бросается в глаза. Из
этого района ведь никого не выселяли, дома битком набиты людьми, а такая безлюдная улица. Скорей бы увидеть Алю, маму и
детей. Спешу, чтобы не потерять драгоценных минут. Наш двор весь занесен
снегом, только узкие тропочки ведут от дома к дому. Наш "особняк" как
бы утопает в снегу, он стал ещё ниже, а мне вдруг стал почему-то близким и
дорогим.
* * *
Аля навела в доме порядок, и стало опять уютно,
они как будто успокоились и тоже надеются,
что их судьба помилует. Мы почти не разговариваем, сидим, прижавшись,
гладим друг другу руки, о чем говорить - сегодня мы живы, что будет завтра, никто не знает.
Нарубил
на неделю дров, почистил в плите трубу, поел картошки с солью - теперь опять
нужно экономить - и вот уже опять надо прощаться. Кто знает, когда снова дадут
свидание. Только бы не выселили. Если на днях пришлось бы уходить, Аля не
выдержит, у неё как раз сегодня начались месячные, она очень слаба. Сколько раз мы уже прощались
как будто навсегда, но пока везло. Сегодня тоже ухожу, возможно,
навсегда. Прощай, мама, детки, прощай, моя родная Лапушка, может быть, через
неделю опять приду. Что бы ни было, как бы ни было, мы должны вытерпеть, и всё
перенести, любовь и вера должны
поддержать. Не плачь, Лапушка,
перемелется мУка – мукА будет.
За
мной закрылась дверь. На небе первые звезды, под ногами скрипит снег. Хочется полной грудью вдыхать зимний воздух, но что-то
неведомое сжимает грудь. Маза
Кална, Лудзас
уже позади, вот часовой у костра, ворота, опять «маленькое гетто».
* * *
За
время моего отсутствия увеличилось население ваши квартиры. Появилось несколько совсем старых людей. Они старательно побрили
бороды, даже головы, чтобы не было видно седых волос. Хотят казаться
молодыми и работоспособными.
Среди
нашей публики явно чувствуется два лагеря. В одном те, чьи семья угнали, в
другом те, у кого они остались. Первые не скрывают своей зависти и на нас
"счастливых" как бы в претензии. Утешают они себя тем, что и наши
семьи скоро постигнет та же участь. Как будто чужим горем можно облегчить своё,
но такова человеческая природа.
Зашел к нам
бывший артист еврейского театра и рассказывал анекдоты из закулисной жизни. Он
любит поклонение и старается даже здесь произвести впечатление. Возбужденно-грустно
проходит вечер. Понемногу начинаем укладываться на покой. С иной кровати уже
раздается посапывание, а иногда и стон. В наших комнатах темно, слышно перешептывание, отдельные слова,
затем наступает гнетущая тишина.
Мотка и Изька спят. На тахте рядом со мной Герцмарк. Мы не спим, у
каждого свои мысли, мысли об одном и том же. Светящаяся стрелка будильника Герцмарка показывает 11.30 - скоро полночь. Мысли
начинают сбиваться, я, наверно, сейчас усну.
Но
что это, как будто где-то стучат, совсем близко, в вдруг ночную тишину разрывает дикий окрик: "Окрывай свиньи или будем стрелять!" Мигом мы на ногах и у окна, осторожно
отодвигаем бумагу и глядим на улицу. Благодаря снегу и кусочку луны всё
ясно видно. Напротив, у двухэтажного дома
группа вооруженных людей стучит в дверь, вдоль нашего заграждения
усиленная охрана солдат. Мигом по квартире проносится слово "акция".
По ту сторону улицы большое гетто, значит, в этом двухэтажном доме находятся
только женщины и дети, а мы, мужчины, их защитники, глядим сквозь щель бумаги и
в бессильной ненависти кусаем губы. Видимо, никто не решается отворить двери, и
это приводит в бешенство бандитов. Крик и ругань усиливаются, раздается
выстрел. В темноте блеснул топор, и разлетелись ставни погребного помещения. В
погребе свет, в окно влезает солдат, и
через несколько минут парадные двери открыты. Мимо открытого окна в погребе промелькнула женщина с
дорожным мешком на спине. На мешке ярко выделяется желтая звезда.
Со стороны «большого гетто» слышны отдельные выстрелы,
там происходит то же самое. В эти мгновения мою Алю с детьми
тоже выгоняют
в ночь, в неизвестность. Из дома напротив начинают выходить согнутые фигуры, их выстраивают по двое в ряд. У
некоторых женщин на спине мешок,
на руках или в колясочке ребенок. Назад и вперед шагает солдат с
папиросой в зубах. Дом №29, хоть и двухэтажный, но длинный, жильцов много,
колонна всё растет. На дворе мороз, а женщины с детьми всё стоят и стоят. Скоро
час ночи. Разбойники, как видно, не торопятся покинуть дом, они там подкрепляются,
готовясь к предстоящему занятию. Наконец,
после половины второго ночи банда выходит, раздается команда, и под
веселый говор и брань колонна задвигалась по направлению к Лудзас.
В опустевшем доме № 29 двери раскрыты, через открытую ставню и выбитое окно видна разгромленная квартирка,
лампочку никто не потушил. Всё чаще и
чаще раздаются выстрелы. Каждый выстрел – это точка над чьей-то жизнью. Теперь, когда мы больше ничего не видим, а только слышим, начинает
работать воображение. Каждый рисует себе картину, происходящую с его семьей, с
его родными и близкими. Некоторые из большой
комнаты громко рыдают, большинство молчит и окаменело. Лежу на кровати,
тела не чувствую, души не чувствую, как деревянный.
У меня опять уже знакомое ощущение - не могу понять, не могу постигнуть.
Знаю, что маму, Алю, Диму и дочку выгнали из дому, куда-то погнали, но не могу
этого осознать, это остается на поверхности, это просто не доходит. Почему, за
что? Кому это нужно? Это неправда, это мне снится.
В
доме уже движение, утро, но на дворе ещё темно. Я сегодня на работу не пойду, я
должен знать, как прошла акция. Чтобы не быть схваченным
охранниками и охотниками за рабами, иду с Герцмарком в технический
отдел. Там уже всё известно. Прошлой ночью угнали всё население гетто. Приказ пришел неожиданно, даже в охране ничего не
знали заранее. Вся еврейская полиция большого гетто тоже ушла. На улицах
большой беспорядок, к 9 часам должна собраться рабочая команда для уборки. Технический отдел обязан предоставить людей для
работы на... кладбище. Примыкаю к ним - не из любопытства, а как бы желая
искупить хоть отчасти своё существование.
Скоро
станет светло, тогда пойдем. Из склада вытаскиваем лопаты, кирки, ломы. На дворе перед амбаром собрались люди с санками и тележками. Видно, ночью постарались, и
работы будет довольно. На всех лицах видны следы бессонной ночи. Все серы и
молчаливы. Все теперь равны, нет больше "счастливых", теперь
все несчастны. Нет больше зависти, некому завидовать.
Солнце
взошло, незаметно наступило светлое утро. Где вчерашний снег! Он как будто
исчез, умят, придавлен. Я видел улицы после
отступления армии, с разбитыми орудиями и повозками, с трупами людей и лошадей, с всевозможным военным хламом, но то были следы боя,
а здесь следы бойни. Улица, залитая кровью, белый снег, за ночь ставший серым с
красными разводами. Трупы, все - старики и
женщины. Помятые коляски, детские санки, сумочки, перчатки и калоши,
мешочки с продовольствием, бутылочка с соской, в ней замерзшая овсянка, детский ботик. И по сторонам трупы. Они ещё теплые и
мягкие, лица залиты кровью, глаза открыты. Задача нашей группы - доставка
трупов на кладбище. Укладываем по два на санки или тележку. Худые трупы уже
закоченели, и их удобно взять и погрузить, толстые же женщины ещё совсем
мягкие, их никак не ухватить, никак не поднять, они выскальзывают из рук.
Кажется,
что эти толстые женщины ещё живы и вот-вот завопят. Когда везем их на тележке,
то они колышутся, как живые, а кровь комьями падает на снег. На них так много
одежды, что они ещё долго будут теплыми,
теплыми их и зароют. Мы возим трупы пока только за ворота кладбища, там складываем рядами, мужчин и женщин отдельно.
Члены религиозной общины разыскивают у них документы, а у кого их нет,
стараются опознать. Привезли мальчика лет 12-ти. Чудный, красивый ребенок в серой шубке с меховым воротником, в
новых сапожках. Лежал он на спине с
широко открытыми голубыми глазами на восковом личике. Пуля попала в
затылок, и только часть воротничка была залита кровью. Лежал он, как кукла,
как-то не верилось, что ещё недавно он был
живым и, может быть, веселым ребенком.
Нас
сменили другие, и теперь мы идем копать могилы. Пока среди убитых не нашел
никого из близких, но уверен, что Алины старики будут среди них. Роем яму у
сожженной синагоги, придется ещё
бороться с корнями, Земля так замерзла, что приходится откалывать куски, как от
камня. В тяжелой физической работе - спасение. Не замечаешь, как из губы течет
кровь, не чувствуешь боли. Слишком болит
сердце, но и оно скоро перестанет ощущать, что бы то ни было. Нет ясных мыслей,
всё какие-то обрывки. Внешне я спокоен, закуриваю, сплевываю кровь и продолжаю кусать губы. Наконец мы пробили
замерзший слой земли, вырубаем корни, и яма начинает заметно
углубляться. Могила большая, приблизительно 2х5 метров, посередине
что-то твердое. Начинаю долбить лопатой. Песок сыпучий, и трудно разглядеть,
что это. Ударяю сильнее и выбрасываю песок,
с песком кусок материи с мясом. Это ещё осенняя жертва. Оставляем труп
на месте и продолжаем углублять яму вокруг него, получается, как остров, мы уже
по грудь в земле, ещё метр, и начнем хоронить. Часть трупов уже
перенесли к нам. Их пока уложили у уцелевших стен синагоги, некоторые прислонены в сидячем положении. Какое жуткое противоречие
между чистым, ясным небом и этими кровью залитыми лицами.
К нам подходит наш полицейский и предупреждает нас, чтобы теперь никто не
выходил с кладбища и не подходил к ограде. Оказывается, что некоторые - крайние - улицы не успели за ночь очистить и теперь пойдет последняя колонна. Полицейские
предупреждают, что любопытных будут расстреливать. В правдивости этих слов не
приходится сомневаться. Работа как-то осеклась, прислушиваемся и ждем.
Ждать не долго, скоро слышим знакомые окрики.
Над оградой появляются головы и плечи юных патриотов, за оградой шарканье ног многих людей. Перед нами ворота кладбища, они
сплошные железные, но отстают от земли на 20-30 сантиметров. Стоя в яме,
можно видеть бесконечное количество ног. Ноги движутся осторожно, мелкими шажками, боясь поскользнуться, Все почти женские, иногда мелькают маленькие детские ножки.
Изредка ощупывающая дорогу палка, тут же резвые конские копыта. На улице
Жиду
в маленьком домике, в мансардной комнате раздвинута занавеска, и в окно видны лица нескольких женщин. В них выражение
ужаса, немой упрек и сочувствие -
жительницы Московского района. Пока соблюдается культурность, гуманность
- не стреляют, так как из домов вне гетто могут увидеть.
Ноги - и головы всадников. Как много они
говорят, как много горя в этих ногах, сколько наглости и удовлетворения в этих
головах и плечах. У нас нет оружия, есть только ненависть и жажда мести, этим
горю не помочь. За оградой удивительная тишина, изредка слышится детский плач или окрик погонщиков. Всё на свете проходит, прошла
последняя колонна. Ног больше не видать, всадники медленно удаляются. Одна из
женщин в окне подносит к глазам платок. Занавеска опускается. Перед нами спокойно лежат или полусидят трупы. Их лица не изменились. Мы тоже уже почти трупы,
только живые. Внутри что-то оборвалось, стало как-то совсем пусто и
почти легко. Не могу отделаться от чувства, которое испытываешь, видя, как
гонят на бойню стадо овец, их тоже много, много ног, тоже беззащитные, не
знающие, куда их гонят, запуганные существа.
Наша
ямы готова, но хоронить будет другая смена, она уже явилась, и мы можем почти отдохнуть. Почему-то снимаю с руки обручальное кольцо и зарываю на дно могилы. С ним я хороню
прошлое и надежду. Ясно чувствую, что это конец, так можно гнать людей
только на смерть, а не на жизнь. Это чувство в душе, разум его еще не признает.
Разум говорит - этого не может быть.
Идем к первым воротам, чтобы взглянуть на новопривезенные
трупы,
может быть, среди них будут близкие. Идем по узкой, снежной дорожке среди старых могил. Солнце уже низко и
бросает длинную неровную тень. На этом кладбище, не помню где, похоронен мой
папа. Кладбище старое, на нем уже много лет никого не хоронили. Не ждало
оно такого наплыва покойников. У ворот ряды
трупов не уменьшаются, только теперь это уже другие. Хожу и приглядываюсь. Несколько знакомых лиц
- старики. За кустами, метров 70 налево от ворот, могила готова, И туда спешно
несут трупы. Просят нас помочь. Дорожки
между могилами узкие, везти на саночках невозможно, несем на носилках. Носилки
как будто окрашены в красный цвет, так обильно пропитаны кровью. Пальцы моей левой руки всё разжимаются, с трудом могу удержать ручки носилок. Труп довольно тяжелый, а
дорожка неровная. Почему-то боишься
уронить мертвеца и напрягаешь все силы, наша ноша одна из последних,
могила уже почти полна. С одной стороны женщины, с другой мужчины. Складывают, как дрова, стараются плотней, чтобы выгадать
место. При случае становятся на нижний ряд, обряд похорон забыт. Кто-то ведет
счет, 82 уже имеется, но до ста не дотянуть, мало места. Кое-как
укладывают ещё четверых, больше никак нельзя, и
так слишком много. Последние носилки несут дальше, к другой
могиле. Могил ещё много.
Солнце
всё ниже. Надо торопиться с работой. Яма
быстро засыпается мерзлым песком. Вырастает
большой светло-желтый бугор. Всё тихо,
только за оградой движение, слышно поскрипывание саней, тележек,
держащих путь на кладбище. И вот, человек 40-50 евреев, как бы по молчаливому уговору, становятся полукругом у
могилы лицом к востоку. Вперед
выходят те, кто только что похоронили своих близких. В тишине над могилой раздается КАДДИШ [еврейская поминальная
молитва, читается нараспев, включает в себя слова надежды на обновление Мира и
спасения живущих], хором повторяют – АМЕН [в переводе «да будет
так», в русской традиции «аминь»]. Когда появляется нож и, вышедшие вперед,
надрезав одежду, её безжалостно разрывают, что-то разряжается в толпе и начинается
общая
молитва. Я не молюсь - не умею, но стою, как завороженный, не
ощущая тела, только сердце готово выскочить из груди, какой-то ком в горле, по
затылку ползут мурашки.
Мне раньше часто приходилось бывать на похоронах -
еврейских, русских
и других. Я неделями работал на кладбищах, устанавливая памятники. Другого впечатления, кроме неприятного, иногда смешного, они не оставляли. Видел, как
у кантора или попа слезы на глазах и в
голосе росли пропорционально богатству покойника. Видел, как кантор рыдающим голосом отпевал богача и
торопливо бормотал молитву над
могилой бедняка. Не любил и презирал это
зрелище.
Сегодняшняя молитва ничего
общего с теми не имела, она была сильнее понимания и разума. Я слов её не понял,
и смысл её мне непонятен, знаю только, что этой молитвы никогда не забуду,
знаю, что эта картина каленым железом
выжжена в моей памяти.
* * *
Наша группа небольшой колонной тянется в «маленькое
гетто». Уже сумерки. Улица, по которой мы проходим, почему-то ещё не
убрана, нет
только трупов, на их месте остались красные пятна. Их много, но к ним привыкли.
Чувствуешь голод и усталость, на душе пустота и спокойствие. Всё вокруг
кажется нереальным, а мы сами какими-то
полувымышленными.
Наша
квартира уже полна народу, в лицо ударил чад от подгорелых картофельных блинов,
пар и приятное тепло, Изька и Мотя работали в группе по уборке улиц от трупов,
и им разрешили взять из покинутых квартир
съестное. Они принесли небольшой чемоданчик с сыром, маслом, солониной и
консервами. О происшедшем стараемся не говорить, по крайней мере,
сейчас. Герцмарк принялся за кулинарию. Мотя сегодня притих Он забежал в
квартиру сестры и нашел на лестнице её паспорт. Теперь раздумывает, что бы это могло означать. Изька не смог
попасть ни в свою, ни в мою квартиру. Он работал в другом конце гетто. Кроме продуктов,
он ухитрился обзавестись часиками и
портсигаром, появились папиросы и табак.
Все
как-то увлеклись этими богатствами, и это отодвинуло из сознания акцию. Поев и напившись чаю, прилег и тотчас заснул, без снов
и кошмаров. Часам к 10 проснулся. Медленно прихожу в себя. Напротив, на тахте
сидит Герцмарк, сжав голову руками. Глаза его полны слез, но лицо сухое. Губы
его только повторяют без конца: "Бедные,
бедные". Как ножом, полоснуло по сердцу. Мигом всё предстало в
живых и ярких красках: всё пролетело видением. Я увидел, как в моем маленьком
домике разлетаются двери, как в него врываются люди с зелеными повязками. Как Аля наспех закутывает Диму, выхватывает из кроватки сонную девочку. Как мама
помогает дрожащими руками. Как Чарли забился в угол, а пьяные бандиты
понукают, и отпускают шуточки. Видел, как
Аля с мешком за плечами толкает колясочку с девочкой, мама, тоже с
мешком, ведет за руку Диму, как они становятся
в колонну. Ждут, мерзнут, ждут. Что у них было на душе, что они переживали и пережили в гетто и дальше,
не дано нам знать, эту тайну они унесли с собой. Куда? Этого я ещё не знаю.
С нами происходят иногда необъяснимые вещи. Вот
я со мной тоже. Без раздумья беру карандаш
и бумагу и пишу - пишу стихотворение "Акция". Перед глазами картина,
рифмы приходят сами собою. Странно, я стихов не пишу.
В большой комнате публика разная. Проявление горя тоже
различное. Некоторые лежат, стеклянным взглядом,
уставившись в потолок. Иные громко призывают Бога.
Другие судорожно рыдают. Один маленький, похожий на японца, человек строит планы
мести, захлебываясь, купается в воображаемой крови врагов. Он никого не
пожалеет, женщин, детей, всё равно он будет их резать ножом, как кур. Он в
экстазе. Его почти никто не слушает, слишком сильно настоящее, чтобы в мыслях
улетать в будущее.
Поздно,
но никто не укладывается на ночь, все чего-то ждут. Не верится, что нас оставят
в покое. Все уверены, что в любой момент нас тоже погонят в какой-то лагерь.
Резко открывается дверь, все невольно вскакивают, появляется еврейский
полицейский с блокнотом в руке. По приказу коменданта гетто к шести часам утра
следует представить точный подсчет всех евреев. К восьми часам все без исключения должны собраться на улице Виляну.
Полицейский, предупреждает, чтобы никто не оставался дома, т.к. проверять будут немцы и повязочные,
кого найдут, того угостят пулей.
Конечно, больше никто не
думает про сон. Строятся всякие предположения, все без
исключения пессимистические. Учитывается возможность
«акции» но большинство она не слишком волнует. Мы уже ко
всему привыкли, да и что с нами вообще может случиться! Многие, в том числе и я, думаем, что предстоящее сборище делается для распределения рабочих рук, чтобы навести немецкий порядок и употребить нас с наибольшей
для немцев пользой. Это кажется логичным и
наиболее вероятным. Поживем-увидим, а теперь надо лечь, силы во всяком
случае будут нужны. Герцмарк, оказывается,
меня уже сегодня внес в список работающих при техническом отделе.
Технический отдел выстроится особо, это "аристократия"
гетто - самые нужные люди. Начальник его Антоколь требует в работе усердия, но умеет отстаивать интерес своих подчиненных, это мы
помним со времен «большого гетто». Мы всё ещё думаем и надеемся,
что наши семьи находятся в лагере, и это увеличивает цену нашей жизни. Хочется,
по мере возможности, сохранить её подольше.
Под защитой Антоколя она как будто в меньшей опасности, уж слишком он,
даже будучи в гетто, сознает свою силу.
* * *
В 7 часов утра приходим в технический отдел.
Помещается он рядом с нами в доме номер 24 и занимает всего одну комнату, у
самого входа - плита. Квартира,
пролетариев. Народу ещё мало. Бывший директор еврейского техникума, инженер
Заславский, греет на плите воду. Когда-то
он носил красивую, окладистую седую бороду, теперь для моложавости её
сбрил и его трудно узнать. Миша Лат, бывший учитель гимназии, ведет
бухгалтерию. Вот уж не похож на семита. Высокий и светлый блондин с голубыми глазами, правильными чертами лица, говорит с
московским произношением. Рассказывает, что узнал от Ванда, префекта
еврейской полиции, что в гетто насчитывается 4400 евреев, и что, как мы
и предполагали, произойдет распределение рабочей силы.
Постепенно начинает прибывать публика, и в комнате
становится всё
темней. Около восьми является сам Антоколь и заявляет, что технический отдел и
амбулатория, как необходимые в самом гетто, на "парад" не пойдут. И
то хлеб.
Стоим с Герцмарком у окна и смотрим на вымершее гетто.
Ещё вчера
к небу поднимались столбы дыма, сегодня всё мертво, только кое-где, по покрытому снегом двору, прошмыгнет
покинутая кошка, да пролетит стайка голодных голубей. Мы на третьем
этаже, напротив невысокие дома «большого гетто» и видно далеко. Всё мертво,
нигде ни души. Перед нами улица Ликснас
№ 25. Вдоль улицы высокий дощатый забор.
За забором большой двор. Посреди черная покосившаяся одноэтажная постройка - бывшая столярная
мастерская. В глубине типа старого газетного киоска одинокая уборная, 3
деревца - это всё.
К величайшему удивлению,
замечаем над трубой хибарки тонкую, еле заметную струйку дыма.
Странно - дом вчера должен был опустеть. Его, видно, не заметили и пропустили.
«Что в нем происходит? Кто они, забытые, что с ними будет» - проносится в
мыслях. От дома к уборной через глубокий
снег ведут следы. Двери дома осторожно приоткрываются, из них
неуверенной походкой выходит пожилая женщина, стараясь ногами попасть в старые следы, она направляется к одинокой будочке. Из
дома выходит ещё одна женщина, но молодая, и совершает тот же путь. Потом они
обе стоят у порога своего жилья и, видно, что-то обсуждают. Они в волнении, на
это указывает нам их поведение и следы через двор. То и дело одна из них спешит
к киоску, затем молодая подходит к воротам, через щель глядит на улицу и
возвращается к дому.
Снова что-то обсуждают. Теперь к воротам идет
старуха, мы видим, как нажимается ручка
калитки, но женщина не решается её открыть. Снова путешествие через весь
двор. Теперь, видно, нервы окончательно сдали - обе идут к воротам. Калитка
робко приоткрывается, высовывается бледное лицо, и рука делает знак часовому
подойти. Солдат подходит не торопясь. Ему что-то объясняют. Взглянув на номер
дома, солдат в развалку удаляется. Не выдержали страха и неизвестности,
сами позвали смерть. Как в немом фильме, перед нами разыгрывается печальная
трагедия, мы с напряжением, ужасом ждем развязки. Ждать недолго. Минут через 10 подходят бодрым шагом двое молодцов в повязках,
без винтовок, но с пистолетами на ремне. Выходят они оттуда уже в сопровождении
старухи и, наверно, её дочери, у молодой на руках ребенок. Вещей при них нет
никаких, даже сумочки - к чему. Что они думают, что им сказали, мы не знаем -
не могут они так спокойно идти на смерть.
До кладбища минут 10 ходьбы, не больше. Мы не выдерживаем и открываем первые рамы, прикладываем ухо к стеклу и прислушиваемся,
затаив дыхание. Десяток минут тянется бесконечно долго. Ясно слышатся выстрелы - один, два, три и почему-то ещё
четвертый. Один выстрел, видно, не удался. Драма окончилась просто и скоро.
Стоим у окна, всё ещё находясь под впечатлением
только что пронесшейся перед нашими глазами
картины. Возвращает нас к действительности резкий толчок в дверь -
"Скорей, скорей, все без исключения
на улицу Виляну,
технический отдел тоже". Это крикнул наш еврейский полицейский.
Через секунду дверь захлопывается, и его уже нет. Антоколь куда-то вышел, и мы,
как стадо овец без барана, не знаем, что предпринять. Одни не хотят без него
двинуться с места, другие торопят с
выходом. Споры разрешает возвращение Антоколя. Он заметно взволнован,
красен, как бурак, даже речь его немного быстрее обычного. Ни в какие
обсуждения он не пускается, но приказывает не становиться в другие ряды и
подчиняться ему.
Спустившись вниз, мы на дворе застаем ещё человек 10
рабочих технического отдела. Выстраиваемся в колонну по двое и
быстрым шагом спешим к улице Виляну.
В «маленьком гетто» улицами не пользуются, в заборах всех дворов вырваны доски,
и весь квартал - один сообщающиеся сосуд. Приходим последними.
Ванд указывает Антоколю место и что-то ему говорит, отводя его в сторону. Ванд
по приказанию немцев, если даже ему что-нибудь известно, будет молчать, так же
поступит Антоколь, и винить их за это нельзя.
На
улице Виляну
евреи выстроены, как войска на присяге - квадратом. На беглый взгляд, 2 - 2, 5
тысячи человек, остальные - на работе в немецких войсковых частях. На углу Лудзас
группа немцев и "повязочных". У немецкого офицера полиции в руках
какая-то бумажка, и он что-то объясняет
нашему Данцкопу. Наличие последнего ничего хорошего не предвещает. Раз
он здесь, значит, дело пахнет кровью.
В такую изумительную погоду, как сегодня, к тому
же утром, когда так светло, что от сверкающего на солнце снега больно глазам,
всякая акция или что-нибудь подобное кажется особенно мерзкой, даже как будто
невозможной. В такой день жить, дышать и
радоваться солнцу и свету. Может быть, не все так чувствуют, но мне в такую
погоду и при таком солнце не верится в возможность смерти. Вообще умирать нужно вечером, ночью или в дурную погоду. Мысль о возможной акции умело прогонят. Акции
существуют только в нашем воображении. Сейчас нас опять обманут, и мы этого не
заметим. Разницы, конечно, большой нет, но всё же удобнее и спокойнее
нас бить, если мы заранее к этому [к акции] не подготовлены. Немцы народ
"культурный". Можно делать всё, лишь бы культурно.
На зов немца подбегает Ванд и его помощник Кельман.
Немец отдает
приказание, и опять наступает ожидание. Разносится "радостная" весть
- набирают рабочих для постоянной работы. Как будто в подтверждение этому, к
углу Лудзас
и Виляну подкатывают голубые автобусы.
Когда-то они поддерживали сообщение в Риге, во время военных действий
они исчезли, теперь мы впервые их увидели снова. Как-то не верится, что с таким
комфортом нас повезут на работу, но других пассажиров здесь, кроме нас, не
имеется, а напрасно тратить бензин не будут. Добровольцев ездить на работу в
автобусах найдется, хоть отбавляй, расчет вполне правильный. Не будь Данцкопа с его “повязочными", ни у кого
бы не было сомнения в такой
возможности, а тут...
Наконец, немец в сопровождение Станке и Тухеля
оставляет латышей и направляется к нам, всё ещё держа в руке бумажку. Всякие
разговоры и движение замирают, все с напряжением ждут. "Внимание,
в первую очередь мне нужны ремесленники - портные,
сапожники, заготовщики, механики и т.д. Кто желает на работу - выходи". Желающих ремесленников много, но
немец очень скромен и берет по
2-3 человека из каждой категории, велит "повязочному", выстроив их в
колонну, вести к автобусу.
Некоторые просят разрешения забрать о собой инструменты,
забежать за ними домой, - повязочный только отмахивается.
Первый автобус мне уже кажется подозрительным. Евреи уместились внутри,
а вся площадка занята "повязочными". Странная поездка на
работу. Как-то вдруг спокойствие и медлительность сменились
спешкой. Отсчитывая по 20-30 человек, сажают в
машины. Теперь многие стараются от этой работы увильнуть, но немцы
в патриоты зорко следят.
К нашей группе подходит
Станке и начинает тоже отсчитывать. Ну что ж, поедем и мы. В это мгновение Антоколь
снова проявляет себя львом. И без того всегда красный, он буквально
налился кровью. Став перед нами, как курица перед своим выводком, он заявляет,
что не даст ни одного человека. Что хотя бы без одного из нас он не сможет
отвечать за санитарные условия в гетто, что мы все необходимы и что, если
угодно, то пусть забирают всех, но тогда в гетто не сегодня-завтра начнутся
эпидемии и зараза. Он попал в точку. Этого наши культуртрегеры [носители культуры] боятся больше всего. Для
Станке это безразлично - ему нужен счет, а не люди. Хорошо, что ему не
захотелось показать свой авторитет и упрямство; даже не ответив Антоколю, он
переходит к соседней группе. Десять, пятнадцать, двадцать - марш к автобусу. Находятся и среди нас недовольные
Антоколем. Они считают, что он мог бы осведомиться, нет ли желающих
работать вне гетто, и не разыгрывать диктатора. Антоколь никак не реагирует на
ропот, его мясистое лицо ничего не выражает, кроме презрения.
Немец, заглянув
в свою бумажку, кричит, что ему нужен ещё 51 человек, видно, ведет точную
бухгалтерию, С отправкой последней партии рабочих на автобусах всякая
"культурность" исчезает. В опустевшем
гетто раздаются выстрелы. Оставшихся на улице Виляну разбивают на группы. Ведут на работу в
«большое гетто». То и дело пускают в ход ноги
или палки. Патриотам тоже разрешили действовать, и они стараются вовсю.
По чердакам и подвалам, не говоря о квартирах, ведется азартная охота за не
явившимися на смотр. Пока подробностей не
знаем, только слышны выстрелы и крики, Среди всей этой шумихи проносится
луч надежды. В дом на Лудзас,
кажется, № 68, привезли из города еврейских женщин. Немецкие воинские части,
узнав заранее о готовящейся акции,
задержали работающих у них евреек на несколько суток и не отпускали в
гетто. Теперь, заручившись обещанием их
не трогать, привезли их в гетто. У меня лично надежд, конечно, нет, т.к. никто
из моих у немцев не работал, но радуюсь за уцелевших.
Нашей группе технического отдела поручено в кратчайший
срок привести в порядок означенный дом. Известие о наличии
нескольких сот
женщин всех заставило забыть происходящее вокруг, все только жаждут поскорей
узнать, кто эти женщины. У многих надежда, у части она оправдается. Несколько
сот женщин спасено - надолго ли. Нам некогда думать - скорей за инструментами и
за работу. Пробегая в технический отдел, на дворе натыкаемся на труп. Его, как
видно, только что пристрелили, кровь
продолжает сочиться из раны. Мы
заняты другими мыслями, к тому же так привыкли к этому, что даже не задерживаемся, и через минуту
забываем об этом зрелище.
Дом на углу Лудзас
и Ликснас спешно обносится проволочным забором.
На дворе видны женщины. Они, также как и мы, сгорают от нетерпения узнать об
участи близких. На площадках лестницы толпятся женщины с детьми. Большая часть квартир заперта, и мы их взламываем. Внутри
обычный вид – разрытые постели, на полу груды одежды, на столах остатки
еды. Горит свет, на окнах спущена бумага.
Повсюду следы торопливых сборов и насилия. Чуть только мы взломали
двери, как в квартиру вваливается группа женщин,
желая как можно скорее обеспечить жилье за собой. В одном случае дело
дошло чуть не до драки, приходится почти силой наводить порядок. Ещё недавно воспитанные и владеющие собой люди превратились в загнанных зверей, борющихся за теплый угол. У
одной из женщин родовые охватки. Какой-то мужчина берется организовать в
этом хаосе помощь. Я и Герцмарк заняты
установкой печурок, пробиваем двери, вставляем трубы в дымоходы. На
улице стрельба - то реже, то принимает характер настоящей перестрелки, «акция»
в полном разгаре.
На лестнице
встречаем двух женщин, одна с маленьким мальчиком на руках, за руку она тянет
старшего сынишку, Женщина оказывается женой доктора Фрейдмана, муж спас всю
семью, спрятав в старом сарае. Теперь он решил их укрыть в доме для спасенных.
Обе женщины стремятся вверх по лестнице, их догоняет резкий окрик, требующий
возвращения вниз. Женщины в нерешительности останавливаются, к ним подбегает
еврейский распорядитель и решительно уговаривает их спуститься, т.к. Данцкоп не
разрешает им здесь оставаться. Они медленно плетутся назад. Больше мы их не
видели.
Под окнами гудят моторы
синих автобусов. Они всё ещё нагружаются людьми для поездки в Бикерниекскии лес
"на работу". На учебном стрельбище по сигналу трубача открывают и
прекращают стрельбу. Так и у нас она прекратилась как будто по сигналу - вдруг
сразу оборвалась и наступила тишина. Ровно в 12
часов 30 минут кончилась
одна фаза массовых убийств. Теперь будто бы все в относительной безопасности.
Один синий автобус вернулся с полпути, не успев до половины первого доставить
свой груз до места назначения. В нем оказались два врача, отравившиеся по
дороге. Теперь их за это осуждают, но, может быть, в конце концов, они правы.
Изредка к нашему дому
подъезжает грузовик со спасенными женщинами. На площадке лестницы наталкиваюсь
на служащего нашего технического отдела - Ботвинкина, нашедшего среди них,
только что прибывших, свою жену. Они оба ещё молоды и не скрывают своей
радости, на время всё забыто, кроме встречи. Я стараюсь радоваться за них, но
одновременно появляется чувство зависти и ещё острее страх за участь детей и
Али. Из хорошо знакомых встречаю в доме Скольник - мать с двумя дочерьми. Сам
Скольник, неплохой художник, погиб в первых числах июля. Они несколько дней прятались в погребе, не
желая перебираться в лагерь. Если бы их нашли, то убили бы на месте, но они
рискнули, и им посчастливилось.
Нашу работу мы выполнили
и собираемся в «маленькое гетто». Жаль покидать женщин - чужих, но ставших нам
своими и близкими. Как хорошо, что спаслась хотя бы часть, мы постараемся им
помочь, чем сможем, ведь каждая женщина,
каждый ребенок теперь являются как
символом наших собственных жен и детей. Задним числом мы себя грызем,
что не сумели уберечь своих. Не спрятали, не укрыли, дали угнать, как стадо овец.
* * *
Короткий
зимний день подходит к концу. По дворам «маленького гетто» снуют люди, мелькают
желтые звезды. Все возбуждены. Все обсуждают события дня. Сегодня мы
вытянули жребий жить, а завтра, быть может, выпадет жребий другой.
Пока мы работали в доме, предназначенном для уцелевших
женщин, мы
были отрезаны от «маленького гетто» и теперь узнаем, что в нем происходило. Предыдущий подсчет обитателей оказался в
связи с сегодняшними событиями, нас оказалось 4.400 человек. 10
процентов подлежало уничтожению, 400 с
лишним человек было сегодня убито, из них часть - на охоте в одиночку.
Во всех домах и дворах полицейские
производили обыски в поисках укрывшихся, убивая всех не явившихся на
улицу Виляну.
Рядом с нами в доме № 24, на третьем этаже, нашли в кровати мальчика 14 лет,
сломавшего на днях ногу. Его выбросили через окно, выбив им же стекло. На
тротуаре нашли его изувеченный труп. На одном из соседних дворов накрыли
молодого пария, который бросился бежать.
Полицейский в него выстрелил, но промахнулся. Беглец, бросившись на землю, притворился убитым. Пробежавшей полицейский
для очистки совести выстрелил ещё раз - парень не шевелился, хотя пуля пробила
ему щеку, выбила два зуба и прошла через другую. Увидев лужу крови, уверенный в
своем умении стрелять, охотник направился
дальше. Парню доктор М. Минц наложил повязку, рана оказалась неопасной.
Из
26 обитателей нашей квартиры не вернулись пятеро. С одним из них, прозванным
нами китайцем, я вчера работал на кладбище при зарывании трупов, сегодня его
самого зарыли где-нибудь в Бикерниекском лесу. Исчез также сын Абрамсона. В
комнате освободилось пять спальных мест. Те, кто спали вдвоем, уже устраиваются
на освободившихся кроватях. Абрамсон никому не разрешает лечь на постель сына, сегодня она пуста.
Откуда-то доходят до нас слухи о судьбе наших угнанных женщин и детей. Все
почти сходятся на том, что они,
почти все, за исключением, конечно, самых старых и дряхлых, убитых по дороге,
находятся в Саласпилсе в лагере. Ползет также другой, пока ещё совсем слабый и
неуверенный слух, что, разбитые на небольшие группы, все были предварительно раздеты и затем расстреляны. Пейске,
маленький, бледный еврей, уверяет, что это было именно так, он видел человека,
двоюродная сестра которого была ранена, полуголая спаслась из ямы, и теперь
скрывается где-то в окрестностях "Квадрата". Никто из нас этому
слуху не верит, уж слишком он фантастичен. Поверить этому можно, только
убедившись в нем лично, да и то будешь сомневаться. Мы охотно верим тому, чего
желаем, и все наши мысли сводятся к тому, чтобы постараться наладить связь с
Саласпилским лагерем.
Узнаю
подробности о судьбе жены и детей доктора Фрейдмана. Когда мы с Герцмарком встретили поднимавшихся по лестнице женщин с двумя детьми, то это
была их третья и последняя попытка спастись. До этого их Данцкоп дважды отправлял их на кладбище, но, по какой-то нам неведомой причине, дежурившие на кладбище
полицейские или немцы не пожелали их расстрелять. То ли им надоело, то
ли шевельнулось чувство жалости, - не знаю. В третий и последние раз их отвел
сам Данцкоп. Но и тогда дело не довели до конца. Обеих женщин и старшего
мальчика расстреляли, но забыли о маленьком. Его мать держала на руках и
убийцы, наверно, решили, что убили всех. Оказалось, что трехлетний ребенок,
освободившись из рук убитой матери, просидел рядом на старой могиле несколько часов. Когда привели следующую группу на расстрел, то ребенка нашли полузамерзшим и
покончили с ним прикладом.
После
событий предыдущих дней становится ясно, что рано или поздно
нас всех прикончат. Пророчество нашей старушки Мими (Алиной няни) сбывается. Мы в мышеловке, и вопрос только в том, когда и как нас
уничтожат.
Поговаривают о приближении фронта, что в одно в
то же время - и радует, и рождает сознание
приближающейся смерти. Всем ясно, что если даже советские войска
освободят Ригу, то нас спасти никому и никогда
не удастся. Многие молодые парни с жаром обсуждают возможность бегства.
Мотка сидит перед зеркалом в серьезно изучает своё лицо. Что если покрасить
волосы, помыть их перекисью. Но что сделать с черными глазами, с еврейским
носом; к тому же эта проклятая буква "р". Изька советует ему не
глядеться в зеркало и мысль о бегстве на время бросить, ведь акция сегодня
кончилась, а время само укажет правильный выход. Мотка, вздыхая, закуривает,
вешает зеркало на место и, вытащив из-под подушки колоду карт, берется за
составление компании в 21.
На кухне слышатся споры
из-за места на плите. По квартире ползет запах картофельных блинов. Герцмарк
уговаривает друга убитого "китайца" помыться, так как у него на
вороте рубашки разгуливают вши. Вошь в
общежитии дурной вестник. Лежу и думаю:
"Неужели это всё - правда? Неужели это всё -
действительность?"
Несколько
человек, работающих в нашем техническом отделе, назначаются
для приведения в порядок дома, куда вчера поместили женщин. В первую очередь
Антоколь назначает в эту группу Ботвинкина, нашедшего среди спасенных жену и тещу. Он и сегодня
не может скрыть своей радости, как бы сдержанно она не проявлялась, на фоне нашего горя она слишком ярка. Сегодня
чувство радости за него всецело поглощается завистью. В глубине души у меня надежда, что в нашем домике на улице Маза
Кална, благодаря тому, что он такой незаметный, моей семье тоже
удалось скрыться. Хочу, как можно скорей, попасть в «большое гетто», но пока
туда никого не пускают. То и дело в помещение технического отдела приходят люди, называющие имена спасшихся. Ни одного
знакомого имени среди них, никого из друзей.
Из
печника я обратился в мастера по всяким ремонтным работам. Чиню замки, делаю ключи и т.д. Работой пытаюсь заглушить мысли, но напрасно. Все
разговоры вращаются только вокруг дома на углу Лудзас
и Ликснас (дом женщин). Есть ещё один дом, о котором думают, но
боятся говорить. Здание женской больницы (Линас
Гацедек), в котором осталась большая часть больных. Теперь они там, без
больничного персонала и без пищи медленно умирают. Они никуда не убегут,
поэтому нечего разоряться на пули.
Проходят дни, полные
забот и тревоги, ночи в тяжелых снах и кошмарах. Но вот на шестой день проносится
весть - пускают в «большее гетто». Большинство на работе в городе. У прохода,
возле колючей проволоки, небольшая кучка людей. Пока ещё часовой никого не
пропускает. Когда появляется Ванд с полицейским, нам дается разрешение отправиться на наши бывшие квартиры за
продуктами и необходимой одеждой. Предостерегают, чтобы не брали ценностей. Мы
рассыпаемся по занесенным снегом
улицам. Ни одной живой души. Сверлит одна единственная мысль - что дома?
Я у ворот нашего двора. Калитка раскрыта настежь. Виден пустой длинный двор. В
глубине - наш особняк. Меня знобит, нет сил
переступить через порог. Меня охватывает ещё неиспытанное чувство
страха. Как вор, подбираюсь к домику. Кругом - густой снег, дорожки все
занесены. Следов нет, значит, нет и жизни. Хочется повернуть назад, и бежать
без оглядки. Поочередно заглядываю во все окна.
Бумага опущена. Подхожу к сарайчику и прислушиваюсь. Всё тихо. Слышу
стук собственного сердца, - оно стучит как будто в самой глотке, кажется,
вот-вот оно разорвется.
В комнате темно,
чуть теплее, чем на улице. Пробираюсь к столу,
где обычно стояла лампа. Она на старом месте, поворот выключателя - и
знакомая картина, рисовавшаяся мне в бессонные ночи, стала действительностью.
Обычная обстановка, где каждая вещь, каждая тарелка с недоеденной пищей, где брошенный детский чулок кричат
о том, что здесь происходило. Я опускаюсь на первый
попавшийся стул.
Но вот мне
кажется, что я схожу с ума. Я ясно вижу,
как под скомканным одеялом на нашей кровати
что-то шевелится. Край одеяла съезжает на пол, и из-под него, как
призрак прошлого, появляется Чарли. Бока его ввалились, на сгорбленной спине
остро выступают позвонки. Он отвык от света и с трудом открывает глаза. Я его
подзываю, мой голос мне кажется чужим. Сижу на кровати. Чарли на моих коленях,
жалобно скуля, лижет мне лицо. В квартире после акции ещё никто не побывал.
Кровати не перерыты, только оставлены впопыхах.
Вещи почти в таком же состоянии, в каком я их помню с моего последнего
посещения, когда квартира ещё не была пуста. Только дверцы шкафа раскрыты и часть содержимого на полу. Димины книжки и Алина полочка с книгами и фарфоровыми безделушками тоже как была. На стене
те же картинки. Под Лидочкиной кроваткой тот же горшочек с замерзшей жидкостью. На ночном столике у маминой кровати
лежат те же карманные часы - часы папы. Они стоят; будильник на кухонном столе
тоже мертв. Никого нет, никто моих слез не увидит, к чему себя
сдерживать. Я плачу, временами громко рыдаю. Слезы текут, Чарли их слизывает.
Он понимает, что у него остался только я, а для меня теперь самое близкое
существо - эта жалкая, голодная собачонка. Он последний видел Алю и детей, он
все эти дни ждал её возвращения, он был ей всю жизнь верным другом, часто
утешением. Аля утверждала, что у него есть душа, мы над этим смеялись и шутили.
В эти минуты я верю, что он страдает так же, как я.
Не знаю, как долго я так
просидел. В кладовой кусок масла и несколько
замерзших котлет, их получает Чарли. Масло оставляю на полу, может быть,
вернется кот Цапкин. Мне ничего не надо. Чарли пойдет со мной в гетто. Из-за
него могут меня подстрелить, пусть, я его не оставлю.
Чарли живет со
мной, Изька и Мотя довольны и возятся с ним. Герцмарк боится, что собака
разведет блох, грязь, болезни и другие неудобства, но не настаивает на её
удалении. Некоторые обитатели квартиры протестуют, но я с ними ссорюсь и воюю.
Удивляюсь, что собака не пытается вернуться на старое место жительства -
это совсем близко, а для собаки - рядом. Если в присутствии Чарли произнести
Алино имя, то он начинает жалобно скулить и её искать. Прежде я к нему
относился довольно равнодушно, теперь он мне дорог. Когда я выпускаю его
погулять, и он долго не возвращается, меня охватывает
беспокойство. Он для меня кусочек Али. Единственный, но бесконечно
дорогой.
* * *
Слухи
и предположения о больнице оправдались, больных оставили на несколько дней без
присмотра в помещении с выбитыми окнами. Когда, наконец, явилась охрана гетто,
часть больных, ещё не умершая от холода и голода, была на грани безумия. Дикие вопли оглашали дом, беспрерывно трещали
звонки. С ними покончили там же. Зачем
спасли зарезавшую своего мальчика Лелю, к чему оперировали Розалию Гутман? Для чего лечили всех этих
больных?
* * *
Уже
несколько дней никого не убивали. Наши господа насладились кровью вдоволь, они
ею насытились, настроение их лучше. Пусть евреи успокоятся,
почувствуют себя уверенней - тем приятнее будет новая акция, тем больше страха
они испытают вновь. Евреи привыкают.
Привыкают к новой жизни, к сознанию обреченности, к новому отношению.
То, что ещё недавно казалось низостью, сегодня приемлемо. Один из погибших жильцов нашей квартиры, Леви, жил в том же доме,
где жили Изька и Мотя. Теперь парни объявили, что Леви был их дядя и на этом
основании конфисковали его чемодан с вещами. Вещи
они хотят променять на продукты. Аронсон занялся "делами". На своем
месте работы - фабрике по окраске тканей - он считается незаменимым специалистом и благодаря этому имеет
широкие возможности. Как видно, он собирается после войны открыть
фабрику и занимается сколачиванием капитала. Все ему суют для обмена на
продукты всевозможные вещи: дамское белье, мыло, часы и т.д. Торгует он
солидно и честно, в том отношении, что дает, сколько обещает, но за добросовестность своей фирмы берет львиную долю
себе. Мы, не имеющие контакта
с внешним миром, волей неволей вынуждены к нему обращаться. Он же
взволновал всех нас, рассказав о встрече на фабрике со знакомым латышом, бывшим рабочим, теперь полицейским. Тот сообщил Аронсону, что все наши женщины живут в
Саласпилсе, в бывших казармах, стирают немцам белье, что кормят их
неплохо. Полицейский обещал Аронсону постараться увезти в деревню его жену и
дочь, за что потребовал целый ворох всяких
вещей. Требуемые вещи хранятся Аронсоном у приятеля нееврея вне гетто.
Всё зависит от получения фальшивых паспортов.
И это полицейский обещал устроить, но уже за золото и бриллианты, которых у Аронсона, по его собственному
признанию, достаточно. У нас настроение улучшилось, появилась
уверенность в тем, что наши живы, а это самое главное.
Для обитателей
«маленького гетто» создали новую работу – очистку опустевших квартир и сортировку вещей, для этого составляются рабочие
команды, имеющие так же, как и все другие, своего оберюде. Группы эти рыщут по квартирам, отыскивая для немецкого
или латышского начальства,
всевозможные веши. Например, приказывают набрать обстановку для 5-6 комнатной квартиры со всеми необходимыми для обихода предметами,
вплоть до посуды и кухонной утвари. Такому-то эсэсовцу нужен полный
дамский гардероб и т.д.
Участвующим в такой работе разрешается себе брать только съестное, всё
остальное, даже будучи найденным, в собственной квартире, принадлежит
государству.
Несмотря
на запрет, почти все приносят с собой всевозможные вещи.
Это правильно. Все эти вещи по праву
принадлежат нам, и лучше, если кто-нибудь из нас променяет блузку или
брюки на хлеб и масло, чем какой-нибудь немец использует для себя. И всё же мы
испытываем неприятное чувство, мы кажемся
себе мародерами. Непривычно и дико видеть, как в покинутой квартире
роются люди в погоне за вещью, принадлежащей,
может быть, только что убитым. Вот кто-то наспех засовывает за брюки дамскую сорочку. Кто-то снимает свои старые ботинки и вместо них
надевает найденную обувь. Но постепенно
привыкаем, и "организация" становится обычным делом.
В самом начале Садовниковской,
у самых ворот когда-то милого «большого гетто», дом, занят частями СД.
Приведение здания в такой вид, чтобы в нем всё было так, как в лучшей гостинице,
возложено на группу Якобсона. Дом, состоящий из 5 квартир, должен быть
полностью обставлен, к тому же со вкусом, каждая квартира должна иметь первоклассную мебель, лампы, посуду и прочее. Технический отдел меня
прикомандировал слесарем к Якобсоновской группе. В кухне одной из
квартир я устроил себе нечто вроде мастерской,
где делаю недостающие ключи, чиню замки и т.д. Время от времени
странствую со всей группой. Работа в доме на Садовниковской
имеет много преимуществ. Самое большое заключается в том, что мы встречаемся с "нашими женщинами". Они
моют и убирают квартиры, развешивают занавески, словом, по-хозяйски
наводят уют. Благодаря умению Якобсона
подъехать к начальству, нам разрешили вынести из очищенных квартир съестные припасы, и женщины готовят для нас обед. Нами распоряжается непьющий немец - лейтенант СД.
Якобсон, хотя и грозит за малейшее упущение в работе доложить
лейтенанту, но пока дальше угроз не идет. Вообще-то он тип препаршивый - виляет
и подхалимствует перед немцами, говорит на литературном немецком языке и, если
бы не его внешность, мог бы сойти за самого
ревностного поклонника СД.
Надежда
на то, что наши женщины и дети живы, опять ослабела. Во
время работы в одном из домов на Садовниковской
встретили группу
полицейских, один из них оказался отчасти человеком. Разговаривал с нами, как с
людьми. Вначале он отвиливал от ответа на наши расспросы. Затем дал понять, что
надежд на встречу со своими у нас не должно быть, что судьба и жизнь жестоки и
т.д. Может быть, мы уже догадываемся, что
наши убиты, но не в состоянии
поверить. Может быть, это инстинкт самосохранения, ибо, поверив этому,
мне незачем и не для чего было бы жить.
* * *
Немцы опасаются, чтобы в «маленьком гетто» не
вспыхнула эпидемия тифа, и поэтому разрешили устроить баню. Материала, конечно,
не дают, и мы занялись розыском его на месте. Поручено это дело Герцмарку,
ревностно взявшемуся за него. Баня необходима, так как вши распространяются всё
больше и больше, а соблюдать чистоту довольно затруднительно. Самое скверное
то, что один грязный и вшивый обитатель квартиры наделяет своими вшами
остальных, так что никакое соблюдение личной чистоты не в состоянии помочь. На
днях мы силой постирали нашего "китайца". Хорошо, что он маленький и
слабый, в противном случае произошла бы настоящая драка. Вообще мы превращаемся
в людей раздражительных и злых. Споры и ссоры на каждом шагу, из-за мелочи в
состоянии грызться и ругаться.
Чаще всего неприятности
происходят из-за плиты. Если кто-нибудь поставит на огонь воду и сам уйдет, то,
вернувшись, через 5 минут найдет свою воду отставленной, а на её месте
чью-нибудь сковороду. Тут-то и начинаются разногласия. Общего питания никак
нельзя наладить, т.к. против него Аронсон и подобные ему типы. При общей кухне
они только проигрывают в пользу других голодных, а товарищеские чувства им пока
неизвестны. В некоторых квартирах, где живут люди, работавшие на одном месте,
уходящие и возвращающиеся одновременно, образовались коллективы. Там имеется
свой старший, по очереди убирают и готовят, все живут и питаются одинаково.
Некоторые немецкие
части, чтобы обеспечить себе постоянных рабочих, устроили своих евреев у себя – на казарменном
положении. Такое положение дает некоторую уверенность в завтрашнем дне, нет
вечной напряженности и ожидания чего-то, к тому же питание их тоже лучше. Но
они лишены возможности встречаться с друзьями, работающими в других местах.
Такие считаются евреями высшей категории, и им запрещено встречаться с
обыкновенными. Место работы в квартирном управлении считается самым лучшим, и
туда мечтают попасть. Там имеются помещения с койками, и евреи имеют право
выбора оставаться там на ночь. В погребе квартирного управления тайком
встречаются с неевреями, и меновая торговля процветает. Это
"аристократическая" рабочая команда, в которой много уцелевших бывших
тузов.
Некоторые
евреи-ремесленники устроились при немецких мастерских и только изредка бывают в
гетто. Один из обитателей нашей квартиры, носящий по странной случайности имя
Шустер (в переводе с идиша - сапожник), живет при военной сапожной мастерской,
где подслушивает заграничное радио. По тем дням, когда его приводят в гетто, у
нас военный совет. Вытаскиваются тайно вырезанные из газет карты (как известно,
евреям запрещено читать газеты), и на время забываем все наши повседневные
занятия.
* * *
Как-то вечером к нам прибегает Мотка, радостно
возбужденный. Есть точные сведения, что часть наших женщин в Саласпилсе.
Какой-то мужчина, живущий в одном доме с нами, только что вернулся из
Саласпилса, куда ездил на грузовике с немцами за дровами. Срываюсь с места и
бегу к нему. Этот человек в явно приподнятом настроении, и непонятно, для чего
ему нужно говорить неправду. Он рассказывает, как подошел со своими провожатыми
к проволоке, как женщины обрадовались, узнав, что в гетто большая часть мужчин
уцелела. Женщины стирают для солдат белье, и дети находятся при них. Правда,
большая часть стариков и старух была убита в дороге, но с тех пор почти никого
не убивали и обращаются неплохо. Слыша всё это, не имею основания не верить, но
в то же время всё это кажется мне нелогичным в непонятным. Человек божится и
клянется, что говорит одну правду, на радостях целуюсь с ним и обнимаю его. Не
могу понять, где правда, где ложь. По всей вероятности, колонны были разбиты на
отдельные группы, из них некоторые ещё живы. Может быть, не хватило
заготовленных ям, а пока их выроют, дали отсрочку. Всё запутано и неясно.
* * *
Эйзман - тележник из
Двинска. Говорит по-немецки очень плохо, его немецкий почти ничем не отличается
от жаргона [идиша], он этим не смущается и говорит только
по-"немецки". Со всеми полицейскими он в самых дружеских отношениях,
на "ты" и сообща обделывает делишки. Он нигде не работает, вечно
пьян, ходит с палочкой по немецкому образцу.
На днях, часов в 10 вечера, явился с лейтенантом СД проверять документы.
Несмотря на то, что у самого на груди и спине красуются желтые звезды, бил
евреев палкой и кулаками в лицо, непрерывно ругая проклятыми жидами. Самое
загадочное, что у него пистолет. Видно, даже немцы делают исключения. Могила ему
обеспечена: если немцы его не отправят на тот свет, то об этом позаботимся мы.
Ванд - тоже загадочная
личность. То он кажется самим верным другом и защитником наших интересов, то, с
другой стороны, не может не бросаться в
глаза слишком снисходительное к нему отношение немецкого начальства. Как
и большинство немецких евреев, он в глубине души
германский патриот, врагами которого являются национал-социалисты, но не
сам немецкий народ. Веди Германия такую же политику, не затрагивая евреев, он
душой и телом оставался бы ей предан. В прошлую
войну он был офицером действующей армии и награжден Железным крестом.
* * *
Я
среди евреев удостоен не слишком лестным прозвищем «еврейского Данцкопа». Это
потому, что я шляюсь по дворам в поисках голубей. В «большом гетто» я их
стрелял для детей, теперь я их "курю". У меня совсем нет денег, вещей
для обмена тоже нет, а для старого курильщика табак важнее хлеба. У Кагана есть
деньги, к тому же он любит голубей, и он мои постоянный покупатель. За пару
голубей он платит 5 марок, за них я у нашего "Майкапара" (еврея,
приносящего в гетто табак, папиросы и
махорку) получаю пачку русской махорки. Недавно я Кагана надул, но так
успешно, что он не заметил. Последнее время голуби
поумнели и при моем приближении улетают, приходится их часами
разыскивать. Работая с Герцмарком по устройству бани, совершал время от времени
вылазки в погоне за дичью. Одного голубя я подстрелил с самого утра, второго е
никак не удавалось поймать. Тут я решил
голубя заменить галкой - их великое множество. Попытка увенчалась успехом, и в тот же день Каган пообедал одним обыкновенным, а другим худым и жестким
''голубем''.
Есть в гетто квартиры, в
которых пахнет жареной селедкой, блинами и
даже колбасой. Живут в них наши полицейские. Так как они чаще других попадают в покинутые квартиры старого
гетто, то им удалось "организовать"
солидные запасы продовольствия. Живут они тесным коллективом и подчиняются своему "Уставу"
- это молодые, здоровые парни с
еврейским юмором и приспособляемостью. Среди них имеются 18-19-летние юноши, проявившие в дни после акций и даже
во время их много хладнокровия и спокойствия.
* * *
Рядом
с помещением технического отдела, т.е. комнатой, которая в
то же время является слесарной мастерской, расположена наша религиозная община. В ней имеется целый ящик собранных после акций паспортов. По ним составлены списки в алфавитном порядке. Туда же поступают все сведения, касающиеся судьбы наших женщин. Там вечная толкотня, и секретарь Ефуне никак не может справиться с посетителями. Почти ежедневно мне приходится чинить ему двери. Из продуктов нам по карточкам
полагается также мясо. Правда, его очень мало, да и выдается в виде костей, но
всё же карточка есть. Многие набожные евреи,
не желая есть трефное (не кошерное), свои карточки продают. Ефуне, несмотря на просьбу уступить свою мясную
карточку, её разорвал и сжег, не
желая способствовать греху. Он не единственный. Никогда не думал, что
среди современной молодежи так много религиозных. В одной из квартир устраиваются молитвы, на которых присутствует большое
количество людей.
* * *
На первом этаже дома по Ликснас
24 находится наша сапожная, портняжная и часовая
мастерская. В последней встречаюсь с нашим бывшим
зассенгофским соседом – Розенталем. Он мне с обидой рассказывает
о своей прислуге Марии, прожившей в его доме больше 10 лет. Перед выселением
в гетто он ей оставил много денег и всякого добра с тем, чтобы она ему помогала. В первое время она
это делала, но теперь подружилась с немцами
и о нем забыла. В гетто "организовать» он не ходит и,
оставшись без денег, тоже голодает. Вообще, за исключением немногих,
большинство из нас хронически голодны, и разговоры всё чаще и чаше возвращаются
к еде. Вопрос о судьбе наших женщин на первом месте, вопрос о еде - на
следующем. Натансон мне рассказал, что его брата, работавшего при погрузке
военных грузовиков и утаившего небольшой кусок свинины, там же на месте
расстреляли. Не думаю, чтобы это помогло, воровать всё равно будут.
* * *
У нас открылась аптека и амбулатория. Аптекари в
врачи имеются, но медикаментов не получаем. Как аптека, так и амбулатория
держатся на рабочей группе «санитарный пункт». Оберюде группы Буби Крамер
"организовал" регулярное воровство медикаментов и перевязочного
материала. Вся рабочая группа по мелочам проносит в гетто необходимые лекарства
и препараты, рискуя при этом очень многим, если не всем.
С каждым днем всё больше народа уходит на
работу, остается мало желающих работать в самом гетто. Уходя утром в
какую-нибудь воинскую часть, люди, спокойны, что этот день проживут, кроме
того, большинство так или иначе наладили контакт с христианами - меняют вещи
или покупают провизию, узнают политические новости, в то время как остающиеся в
гетто находятся под угрозой и варятся в собственном соку.
* * *
Чудесный зимний день, сильный мороз, махорки нет
у меня, а курить хочется. Выхожу с Чарли на голубиную охоту. Шныряю по
пустынным, заваленным всяким хламом дворам, выглядываю на улицу Виляну,
но, как назло, все голуби на крышах или в «большом гетто». На одном из дворов у
самой улицы Виляну
наталкиваюсь на только что пристреленную кошку. Это - следы Данцкопа,
тренирующегося в стрельбе, сегодня, в виде исключения, по кошкам. Чарли с
интересом подбегает к своему, теперь уже
мертвому врагу, большому рыжему коту. Меня кот занимает мало, я уже в другом
конце двора, Чарли же никак не может расстаться с ним. Останавливаюсь, чтобы
позвать его, но в этот момент из подворотни раздается револьверный выстрел, и
Чарли со всех ног мчится ко мне. Появляется зеленая шинель, открывающая по нам
огонь. Мигом из охотников превращаемся в дичь. В мгновение ока мы на другом
дворе. Вбегаем в ближайший дом. Пробегаем через подворотню, взбираемся на
чердак. Там мы остаемся час, другой. Данцкоп промахнулся, нам повезло. Снова
смерть проскочила мимо самого носа.
* * *
Неприятный характер приняла
"организация" в «большом гетто». Кто только может, стремится туда.
Квартиры, уже много раз перерытые, с разбросанными фотографиями, альбомами,
снимками, где нередко узнаешь знакомые лица, с заваленными одеждой и бельем
полами, по которым ступаешь, утопая, как в сене, перестали действовать, уже не
возбуждают ужаса. Все рыщут в поисках пригодных для обмена вещей. С работы в гетто возвращаются сильно
пополневшими от спрятанного под одеждой.
В гетто нарождается новая буржуазия - извозчики.
Перевозя для нашего начальства вещи из разграбленных квартир, они прячут у себя
в санях и мешках для сена, в рогоже и т.д.
"организованные" вещи. При поездке в город за продуктами они,
при содействии подкупленных полицейских, ведут меновую торговлю с внешним
миром. Квартиры, занятые извозчиками, полны всякой провизии. Махорки не курят,
у них немецкий Feinschnitt. Нередко из
квартир наших буржуев просачивается дурманящий запах жареного гуся. Водка у них
настольный напиток, им удружить готовы все. Парни они хорошие, помогают друзьям
широко и просто. К сожалению, извозчиков у нас мало, а желающих попасть в число
их друзей слишком много.
* * *
В нашем техническом отделе работает электриком
инженер Каган, маленький, нервный человек, бежавший из Германии и теперь всё же
попавший в немецкие руки. До сегодняшнего дня он замерзал в стареньком осеннем
пальтишке, сегодня у него чудесное пальто. В доме охраны, в самом начале Садовниковской,
у бывших ворот, испортилось электричество. Полиция никак не могла обнаружить
причину. Поздно вечером пришли за Каганом. Дали ему час времени для починки.
Начальник стражи был, по обыкновению, пьян и поставил условие: починит -
награда, не починит - пуля. Через 3/4 часа электричество было в исправности, и
Кагану великодушно позволили выбрать себе из большой груды подходящее пальто.
Работать в гетто, не имея связи с внешним миром,
становится всё труднее. Всё время голоден, стараешься не замечать этого, но
чувствуешь слабость, а иногда головокружение. Нужно наладить контакт, а для
этого постараться попасть в какую-нибудь рабочую группу. Сидеть здесь в
ожидании новой акции и того, чтобы тебя, как мышь в мышеловке, погрузили в
ведро с водой, не стоит. Работающие в городе то и дело встречаются с людьми. У
меня тоже имеются кое-какие друзья, постараюсь с ними встретиться. Может быть,
удастся бежать, получить фальшивый паспорт, нужно всё испробовать. Всё зависит
от оберевреев, а большинство из них сволочи, и, чтобы попасть к ним в колонну,
не зайцем, а легально, нужно платить, а денег у меня нет. У Крамера в
«санитарном парке» укомплектованная команда, но надеюсь на наше старое
знакомство, к тому же он исключительно порядочный парень.
Миша Лат тоже
старается выбраться, он недавно узнал,
что за деньги, за старый латвийский паспорт можно получить фальшивый. Всегда и
всюду деньги - сила, даже у нас, за них можно купить любого немца и
полицейского, вопрос только – за сколько. Герцмарк ко всему стал относиться
по-иному. Он считает бесполезным и
бессмысленным спасать свою жизнь. Если все
наши близкие погибли, если правда, что всех расстреляли в лесах, то наша
жизнь нам покажется раем по сравнению с
будущей свободой. Чем свободнее и интереснее станет жизнь после разгрома
Германии, тем сильнее на нас будут давить картины прошлого. Месть, если даже
она будет возможна, сможет дать минутное опьянение, но спокойствия и мира она нам дать не сможет. Я с ним не
соглашаюсь. Мы должны всеми силами стараться выжить, если мы сами об
этом не позаботимся, то не останется даже свидетелей, а мстить надо не для
своего успокоения, а ради памяти убитых,
ради справедливости вообще. Наша будущая
жизнь должна стать не личной,
эгоистической, а тяжелой обязанностью, жизнью для расплаты.
