Жил в Назарете некий плотник по имени Иешуа Бен Йосеф. Отец его тоже
был плотником. И когда непутевый сын, после нескольких лет бродяжничества,
раскаялся и вернулся к отчему порогу, отец вновь поставил его к верстаку, и со
временем их плотницкое дело со всей окрестной клиентурой перешло по наследству
к сыну.
Плотник он был умелый, дерево
зря не переводил, и среди ремесленников Галилеи, и даже Тибериады, выделялся
особой честностью в делах. Поэтому в синагоге Назарета постарались забыть о
заблуждениях его юности, когда он, страшно сказать, вообразил себя сыном
Божьим, пророком и вероучителем, возглавил сборище нищих бродяг, добрался даже
до Храма в Иерушалайме, объявил себя мессией и царем Иудейским.
Пожалуй, Иешуа и сам стал
забывать ночевки под шатром неба, дырявым от звезд, скрип песка на зубах и
горячие камни под ступнями ног… У него был теперь крепкий каменный дом и
семейный очаг, котел чечевичной похлебки с мясом, и молоко, и мед. Серебро тоже
водилось, не стоит гневить Господа.
Вот только годы берут свое,
вернее, наше. В мастерской уже трудились его сыновья, а сам Иешуа сидел за
столиком на лавке во дворе в тени под старым деревом, усыпанном крупными
лиловыми цветами, словно тысячи бабочек обсели крону.
Он беседовал с заказчиками и записывал доходы на пергамент, когда в
деревянную калитку искусной работы – песнь плотницкого мастерства хозяина
постучался путник. Такой же старик, как сам Иешуа, но бедно одетый, в
сандалиях, стоптанных до пяток, в выгоревших лохмотьях, до бахромы обтрепанных
у щиколоток.
Бродягу впустили и, по закону
гостеприимства, принесли ему кружку молока с лепешкой.
- Ты не узнал меня?- спросил пришедший.
- Прости, я стал плохо видеть в последнее время, - отвечал хозяин.
- Тебе было всего тридцать три года, когда мы виделись с тобой в
последний раз.
- Интересно, где же?
- В Гефсиманском саду в Иерушалайме. Там нас было всего двенадцать. Ты
еще сказал тогда: «Не успеет трижды прокричать петух, как один из вас предаст
меня».
- Иегуда!
- Он самый.
- Сейчас же пошли в дом!.. Тебе надо отдохнуть и сменить одежду. Я так
рад нашей встрече, что сам готов омыть твои ноги. Бедняга!
- Еще бы тебе не радоваться. Если бы я тогда предал тебя, вряд ли бы
наша встреча могла состояться…
- Знаю, читал.
- И до тебя, значит, дошло это измышление Матфея?
- Свиток ходит по рукам. Мне он достался на языке эллинов.
- Уже и в Риме читают. И многие верят, что так оно и было, мне пришлось
сменить имя, чтобы не забросали камнями те, кто верит в тебя, как в Бога.
- Я тут не причем. Матфей сам…
- Я тем более не причем. Если бы я предал тебя тогда за тридцать
серебряников, разве я побирался бы всю жизнь, как последний нищий? Поверь, я
знал, куда вложить эти деньги. Вы не случайно избрали меня казначеем.
- Ты был расчетлив, не спорю. Но не настолько, чтобы наживаться на
чьих-то страданиях и смерти.
- Еще бы! Матфей довольно точно описал, что ожидало тебя в этом случае.
- Знаю. Читал. Терновый венец, Бичевание и смерть на кресте. Да после
чтения Матфеевой «Благой Вести», я не могу спать: на губах вкус крови,
стекающей со лба, ремень с вплетенной проволокой кнута впивается в спину до
мяса… А гвозди... Тебе вбивали в ладони гвозди?! И эта ужасная жажда воды и
смерти…
- Трудно быть богом?
- Нечеловечески трудно! Так чего ты хочешь от меня?
- Тридцать серебряников, всего-навсего.
- Ты за этим пришел?
- Думаю, твоя жизнь, семья и эта мастерская стоят даже больше.
Иешуа молча встал и направился в дом.
Иегуда терпеливо ждал, глядя в глиняную чашку. От молока осталось лишь
белое кольцо по обводу дна. Не вытрясешь и языком не достанешь.
Наконец, вернулся хозяин. Он протянул гостью тяжеленький тугой мешочек
и... веревку.
- Можешь не пересчитывать, ровно тридцать.
- А веревка зачем?
- Чтоб было, как у Матфея, когда ты получил свои серебряники... Кстати,
ты знаешь, как называется это дерево с лиловыми цветами, похожими на крылья
бабочек? Иудино дерево. То самое, на котором он повесился.
- Да-а... Трудно быть богом, - сказал Иегуда, - но и предателем тоже не
легко.
Оставь себе эти деньги.
23.08.2007 - Назарет
