VKagan1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Август  2007 года

Виктор К. Каган


Две заметки

Евреи и русские

            Замечания о книге "Двести лет вместе"

 

Фундаментальный во многом спорный труд А.И Солженицына безусловно заслуживает обстоятельного разбора компетентными и - главное - добросовестными и беспристрастными историками, социологами, психологами. Национальный вопрос всегда очень болезненный.

В главе об участии евреев во второй мировой войне Солженицын пишет о евреях, которые  "сражались беззаветно". Далее он пишет:

осталось в массе славян тягостное ощущение, что наши евреи могли провести ту войну самоотверженней: что на передовой, в нижних чинах, евреи могли бы стоять гуще. [1, стр. 360].

Значительная часть главы посвящена обоснованию правомерности такого ощущения. Вопрос в самом деле непростой. Рядовой необученный, убитый в первом бою, пожертвовал жизнью, а врач в госпитале жизнью даже и не рисковал. Нет нужды доказывать, что вклад в победу врача, вернувшего в строй десятки раненых, был неизмеримо больше. Хотя можно понять (но никак не одобрить!) "массу славян", желавших видеть и этого врача "в нижних чинах на передовой".

Солженицын разбирает эпизод, приведенный в моей рецензии на книгу И. Дегена "Из дома рабства".

Когда в начале войны Ион Деген предложил Шулиму Даину вступить в комсомольский взвод, тот ответил, что сейчас сцепились насмерть два фашистских чудовища, и было бы счастьем, если бы евреи могли следить за схваткой со стороны, что это не их война, хотя быть может именно она принесет им прозрение и поможет восстановить Израиль.

...Пробуждение Израиля в какой-то мере делает ее нашей. Когда меня призовут, я пойду на войну. Но добровольно? - ни в коем случае. [2, стр. 19].

Это близко к позиции Жаботинского:

Свои гражданские обязанности несу там, где я приписан и ем хлеб, и несу их корректно; (...) воздаю кесарево кесареву, а божию держу про себя. [3, стр. 64-65]

...позицию Даина  не понять иначе, как - расслабляющее чувство ... двойного подданства [1, стр. 369] - считает Солженицын. А ведь почти все солдаты добровольцами не были, так почему Даин должен был им быть? Это личное дело каждого. Охотников "следить за схваткой со стороны" было немало во всех нациях (одних дезертиров сколько!). Даин от участия в войне не увиливал, пошёл по призыву и погиб под Сталинградом. Поэтому нет оснований отделять его от тех, которые "не отделяли свою судьбу от русской".

Но евреев-то от русской судьбы отделяли  вполне откровенно. Вспомним, например, приказ начальника политуправления РККА представлять евреев к высшим наградам лишь в исключительных случаях. Вот еще факт мелкий, но яркий. Христианка москвичка пересказывала слышанное на Кавказе от местного интеллигента:

"Мы на немцев не обижаемся. Немцы проложили дорогу, построили мост. Евреев они всех в первый день перестреляли, но людей не трогали".

Такой "интеллигент", не считавшей евреев людьми, был далеко не один. Сам бывший доброволец, я считаю, что подобные факты - а их великое множество - вполне оправдывают нежелание Даина лезть "в первые ряды".

Деген пишет о гвардии полковнике Драгунском:

...после ранения на нем не было живого места (...) ранение это он получил, закрыв своим телом пацана - подчиненного (...) В танковой армии генерала Рыбалко он был самым прославленным, самым героическим командиром бригады. (...) Его не просто уважали - боготворили, хотя он и еврей. Но ведь каким должен быть этот еврей, чтобы дважды получить звание Героя Советского Союза! Да еще где, - в танковой армии антисемита Рыбалко! [2, стр. 41-42].

И вот этот человек в августе 1945 г. рассказал Дегену

как его еврейское происхождение мешало ему в детстве, и после, и даже сейчас. Рассказал, что все его товарищи-неевреи, даже значительно менее способные и не дважды Герои уже генералы, а он - все еще полковник.

- Анклейф, ингеле [убегай, мальчик (идиш)], нечего тебе, еврею, делать в  армии (...) если ты будешь хорошим врачом, у тебя появится хоть какая-то независимость. Может быть, это и будет защитой от антисемитизма. А вспомнишь мое слово - он будет с каждым годом страшнее[2, стр. 43].

Думаю, реальная угроза расправы за такие разговоры (вряд ли он вел их с одним Дегеном) и вынудила впоследствии генерал-полковника Драгунского согласиться играть постыдную роль казенного еврея.

Солженицын пишет:

Да, сталинский режим не лучше гитлеровского. Но для евреев военного времени не могли эти чудовища быть равными.[1, стр. 368].

Для евреев они и не были. Погибший Даин, израненные Деген и Драгунский, упоминаемые Солженицыным Фрейлих, Лазарев, Файнерман насмерть бились с гитлеровцами независимо от своего отношения к советскому режиму. У евреев выбора не было, но перед неевреями он встал. Голодомор и ГУЛаг ничем не лучше войны и оккупации. Жизней они унесли больше. И потому не кину камня в тех, кто шел в плен и в армию  Власова,   надеясь избавить страну  от  Сталина.

Свидетельство  добровольца, комсомольца С.А. Дичбалиса:

...большинство роты, державшей этот периметр, условилось сдаться без боя ("Ведь остановить немцев нельзя, да и зачем? Они сразу же освободят нас и дадут нам возможность бороться против сталинского режима и коммунизма) [4, стр. 40].

В.А. Пирожкова,   профессор   политолог,   считает:

Из сдавшихся в первые месяцы войны 4 миллионов пленных добрая половина, если не больше, были пассивными перебежчиками, которые только и мечтали о том, чтобы взять в руки оружие и сражаться против   Сталина  и коммунистической  диктатуры [5, стр. 136].

Никто не намерен умалять огромный подвиг русских солдат, их жертвы, горе их семей. И все же этот подвиг был отчасти цинично использован страшным диктатором не для освобождения, а для нового порабощения как  своего, так и других  народов. Пора об этом сказать вслух [5, стр. 221].

Солженицын пишет:

...война эта потребовала от русского народа такого жертвенного всплеска, после которого силы его и здоровье уже никогда не возобновились в полноте, он - надорвался.[1, стр. 387]

Война обескровила СССР  так сильно потому, что

1) советское командование не считалось со своими потерями. Самый яркий из многих примеров - штурм Берлина. Американцы его брать не пытались: это потребовало бы ничем не оправданных больших жертв, когда немцы войну уже все равно проиграли. Так объяснил Жукову Эйзенхауэр.

2) миллионы сдавшихся в плен и остававшихся на оккупированных территориях были истреблены не только в немецких, но и в советских лагерях (об этом Солженицын сам писал в "Архипелаге ГУЛаг").

Советский режим один виной, что народ надорвался и СССР еще много лет не мог оправиться от последствий войны, когда  демократические страны и даже разгромленная Западная Германия уже давно  жили нормальной  жизнью.

Если героизм и самоотверженность евреев во время войны можно приписывать безвыходности положения, в каком они очутились, то тем более русским стоит помнить о тех, кто выступал в их защиту  по зову совести.

Видным борцом против голодомора (геноцида крестьян) был еврей - экономист Борис Бруцкус. В 1922 г. на 3-м Всероссийском агрономическом съезде он объяснил, что уменьшение числа беспосевных хозяйств за счет тех, кто сеял больше 4 десятин, достаточных лишь для прокорма себя самого, и уменьшение числа безлошадных за счет имевших больше одной лошади "это обнищание, а не нивелировка". Он защищал зажиточных  крестьян  - "кулаков".  

А термин этот щедро прикреплялся ко всем зажиточным хозяйствам, хотя бы они велись исключительно собственным трудом.[6, стр. 58]. Сельское хозяйство "разрушено было не войной, а нашей  экономической  политикой, проникнутой двумя принципами: "общего котла" и "черного передела"" [6, стр. 58].

И, стало  быть, виновник голодной катастрофы - голода в Поволжье - советское правительство.

Высланный в том же 1922 г. из СССР, он продолжал правозащитную деятельность. В 1930 г. по его инициативе парижская Конференция по экономике России приняла "Декларацию протеста, обращенную к цивилизованному миру" против  политики "ликвидации кулачества как класса". Он организовал протест против бессудного расстрела в СССР 48 экономистов. Обращался (безуспешно) в Немецкую лигу прав человека.

Задолго до Солженицына Бруцкус писал и о равнодушии левой интеллигенции Запада к раскулачиванию:

"Когда мы обращались к иностранной радикальной интеллигенции с требованием протеста, то их представители отвечали: "Помилуйте, происходит событие всемирно исторического значения. Социализированный город завоевывает патриархальную реакционную деревню и перестраивает ее по своему образу и подобию. Это требует жертв? Что же делать!? Так вершится история. Если вы за социальную революцию, то вы должны мириться с этими жертвами. Sie haben keine Distanz", - обучали они нас с укоризной" [7, стр. 221].

Жаль, что в книге "Двести лет вместе" не отражены эти и подобные факты: их обнародование может сближать оба народа и повышать их взаимоуважение. Русскому националисту Солженицыну, стремящемуся своей книгой уменьшить обвинения русских в антисемитизме, надеюсь, не чужд подход к национальному вопросу еврейского националиста Владимира Жаботинского, который, по-моему, наиболее правилен:

Для меня все народы равноценны и равно хороши. Конечно, свой народ я люблю больше всех других народов, но не считаю его "выше" [3, стр. 115].

Литература

1. А.И. Солженицын. Двести лет вместе. Часть II. Москва.   Русский путь.

2. И.Л. Деген. Из дома рабства. Тель-Авив. Мория, 1986

3. В.Е. Жаботинский. Избранное. Библиотека - алия, 1990.

4. С.А. Дичбалис. Детство, отрочество, юность не по Л.Н. Толстому. СПб, Сатис, 1995. 316

5. В.А. Пирожкова. Потерянное поколение. СПб, "Журнал Нева", 1998.

6. Б.Д. Бруцкус. Будут ли у нас тучные годы? "Новое время" №2-3, 1965.

7. Б.Д. Бруцкус. Советская Россия и социализм. "Звезда". СПб, 1995.                                                          

 

 

 

 Ещё о Сталине

Личность Сталина, этого "уголовного уникума" (Авторханов), сыгравшего такую большую роль в истории России, да и не только ее, не может не привлекать внимания. Сталинская политика определялась в первую очередь нуждами советской системы, но по своим личным качествам он ей наиболее подходил (это показал "естественный отбор" - борьба за власть) и немало участвовал в ее сформировании.

Р. Бракман в книге "Секретная папка Иосифа Сталина" (изд. Ювента, М, 2004) предпринял интересную попытку проследить психологию Сталина как она складывалась с детства. Основываясь на работах Фрейда, он выдвигает гипотезы, объясняющие поступки Сталина в первую очередь чисто личными причинами. Такой подход, понятно, односторонен, но эта сторона тоже важна, и ее не следует  игнорировать. Отец Сталина был убит, по его словам, в пьяной драке. Сопоставив это с тем, что в том же марте 1906 г. Сталин подписал четыре статьи псевдонимом "И. Бесошвили" (Бесошвили - сын Бесо; Бесо - уменьшительное от Виссарион), Бракман предполагает, что Сталин организовал отцеубийство. Взаимная ненависть Сталина и его отца известна. Виссарион подозревал, что жена ему изменяет, и что Сталин не его сын. И нещадно избивал обоих.

Версию, что гибель Камо была на самом деле убийством по приказу Кобы, высказывал Э. Радзинский (1). Бракман ее поддерживает, выдвигая на первый план фрейдистские мотивы и увязывая гибель Камо с убийством священника Игнатошвили, которого в Гори многие считали фактическим отцом Сталина. В ее пользу говорит уничтожение могилы и памятника Камо в 1938 г. Тем не менее, она остается гипотезой, которую нельзя считать доказанной.

Слухи, будто Сталин отравил Ленина, ходили много позже смерти Ленина и вероятно лишены оснований. Из книги Доры Штурман (2) ясно, что неизлечимо больной Ленин был  "отравлен" изоляцией от политической жизни, осуществленной Сталиным с ведома и согласия "ленинской гвардии": пленум ЦК 18 декабря 1922 г. возложил на него "персональную ответственность за соблюдение режима, установленного врачами для Ленина" (2). Дошло до того, что Ленин предъявил ультиматум: или ему разрешат диктовать, или он бросит лечиться. И в ответ на этот эквивалент тюремной голодовки после совещания Сталина, Каменева и Бухарина с врачами Политбюро подтвердило  решение:

1. Ленину разрешается диктовать ежедневно 5-10  минут,  но это не должно носить характера переписки, и Ленин на эти записки не должен ждать ответа. Свидания запрещаются.

2. Ни друзья, ни домашние не должны сообщать Ленину ничего из политической жизни, чтобы этим не давать материала для размышлений и волнений (2).

Такая "забота" о здоровье, естественно, могла лишь ускорить неизбежный конец.

Особое место в книге Р. Бракмана занимает история папки секретного агента царской охранки Иосифа Джугашвили. Рассказ Раисы Фальк о попытке Блюмкина спрятать у нее эту папку, предназначенную для вывоза, вызывает сомнения, тем более что беседа с ней происходила много лет спустя после событий, о которых идет речь. По ее рассказу Блюмкин был схвачен в подъезде, как только он от нее вышел. И тут же вошли агенты, забравшие чемодан с папкой. Агабеков (3) со слов участника ареста Блюмкина описывает погоню по ночной Москве от дома, где Блюмкин жил, за такси, на котором тот пытался скрыться. В книге Орлова "Тайная история сталинских преступлений" сказано лишь, что Блюмкин в заграничной командировке планировал встретиться с Троцким и рассказал об этом Радеку, но ни слова не говорится о папке. Встреча с Троцким была в глазах Сталина достаточным криминалом. В побывавших сперва у Сталина показаниях Блюмкина первые 27 страниц изъяты, и Агабекову, важному работнику ГПУ, так и не удалось узнать, что там было написано. Можно подозревать, что там говорилось о папке, но подозрение еще не доказательство. Свидетельство Фальк (если ему можно верить), что Блюмкин хотел вывезти именно папку Сталина, очень важно: на нем основывается версия о попадании папки в ОГПУ и об отравлении Дзержинского, которую, впрочем, тоже нельзя считать доказанной. Было бы очень ценно, если  бы удалось найти ему подтверждение.

О существовании папки писал А. Орлов (Л. Фельдбин) в журнале "Лайф" уже после ХХ съезда партии. Он узнал о ней от  кузена З. Кацнельсона, который рассказал ему о возникшем в этой связи заговоре Тухачевского. И. Косинский (4) выдвигает два возражения против статьи Орлова: 1) экспертиза бумаг, упоминаемая Орловым, требовала участия профессионалов, т.е. расширения круга посвященных за счет "нижних чинов", что, по мнению Косинского, было бы крайне неосторожно, так как каждый из них мог выдать заговор, и потому невероятно; 2) гибель Балицкого, Штейна, Кацнельсона, Тухачевского, Якира, по его мнению, едва ли связана с папкой, поскольку тогда были казнены многие, заведомо не имевшие к ней отношения. Итак, "нет оснований утверждать, что речь идет о фальшивке. Но нет и доказательств обратного" (4). Возражения Косинского мне представляются недостаточно убедительными. Известно, что в дискуссии по поводу "Уроков Октября" против резолюции ЦК голосовала почти половина работников ГПУ-членов партии (3). Так что найти благонадежных экспертов для знавшего свои кадры начальника ГПУ Украины Балицкого было несложно. Безусловно, не только папка была причиной сталинского террора. И с Тухачевским у него были старые счеты еще со времен гражданской войны. Но это никак не опровергает статьи Орлова.

Можно заранее сказать, что проверка дел "заговора Тухачевского" - даже если бы она была возможна - ничего для выяснения роли папки не даст. Несомненно, лишь немногие, занимавшиеся этим "делом", знали о ее существовании и, конечно, никто ничего не знал о ее содержании. И все они были уничтожены. И в суде она никак не фигурировала, хотя, возможно, была настоящей его причиной. Иначе получилось бы разглашение того, что Сталин хотел скрыть. Остается выбор: верить или не верить Орлову. По-видимому, Орлову все же стоит верить: он зарекомендовал себя как добросовестный свидетель. К тому же в книге есть еще и другие доказательства сотрудничества Сталина с царской охранкой. Здесь нет нужды их повторять.

Стоит остановиться еще на двух встреченных мною возражениях. Первое: о Сталине-агенте должны были знать десятки людей (жандармов), и кто-нибудь из них в эмиграции его бы непременно разоблачил. Во-первых, лишь считанные единицы могли знать, что "Василий" "Иванов" и Сталин одно лицо. Во-вторых, в Европе белые эмигранты, имевшие серьезные чины в жандармерии (а только такие и могли это знать), отнюдь не чувствовали себя в безопасности. Генерал Спиридович  писал  13 января  1950  года:

...большевики свободно делают с нами - белыми все, что они хотят в лучшем виде. Здесь нас никто не защищает (5).

К тому же Запад тогда не хотел знать правды об СССР и его вождях. Столь же компрометирующие СССР свидетельства о рабском труде зэков долго не вызывали на Западе отклика.

Второе: зная о папке, фанатичные большевики (такие еще были) разоблачили бы Сталина хоть на суде. На суде папка не фигурировала и ни Тухачевскому, ни кому-либо другому никто о ней говорить бы не дал. Сталин в то время имел в стране огромный авторитет. Он его не утратил и по сей день в глазах многих. И выступить против него с такими разоблачениями экспромтом было невозможно. Крик Якира "Да здравствует Сталин", возможно, был попыткой отвести от себя и сообщников подозрение об участии  в связанном с папкой  заговоре.                                                  

Едва ли не главным достижением автора следует считать разъяснение парадокса с письмом Еремина. Опубликованное Дон Левиным оно сперва вызвало сенсацию, но вскоре было показано, что в нем есть ошибки, которых Еремин никак бы  сделать не мог, а также ряд других "несоответствий" Поэтому пришли к выводу, что письмо - просто фальшивка. Но жандармский генерал Спиридович, бывший начальник  Еремина, высказал другое мнение:

Но не является ли письмо Еремина подложным, поддельным? Нет. И своими недоговорками, и всей своей "конспирацией" оно пропитано тем специальным "розыскным" духом, который чувствуется в нем и заставляет ему верить. Это трудно объяснить. Но я это чувствую, я ему верю.                                  

Думаю, что так чувствует и А.П. Мартынов, если Вы показывали ему это письмо.

Этой внутренней правдой письмо и взволновало меня. Я долго не мог успокоиться, прочитав его, когда Вы ушли. Это удивительный документ. Где-то в рассказах кавказцев о Сталине было указано, что его подозревали там, в молодости, в  выдаче сотоварищей... Где-то это было...

Но ведь у этой публики из десяти человек - девять в свое время были предателями... Удивляться нечему.                                       

[...]

Но вообще опираться на шрифт и по нему делать какое-либо заключение дело шаткое. Верить надо содержанию письма, его внутреннему духу. Они категоричны. Сталин предавал своих.                                                                            

Вот что могу сказать, дорогой Вадим Степанович, но только для Вашего личного сведения, а не для опубликования, пока я и моя жена находимся здесь, в Европе. (5) 

Бракман разъяснил этот парадокс. Для изготовления фальшивки было использовано действительное письмо Еремина, в которое были внесены ошибки и "несоответствия". Этим объясняется не только естественная реакция экспертов, но и (столь же естественная) реакция Спиридовича, который, не вдаваясь в тонкости экспертизы и хорошо зная Еремина, поверил "внутреннему духу" письма.                                             

Для Сталина же, как отмечает Бракман, фальсификация характерна. В книге "Батумская демонстрация 1902 года", изданной Партиздатом в 1937 г, помещен рассказ Сталина о "побеге"  из ссылки. Он якобы сфабриковал удостоверение на имя агента при одном из сибирских исправников, и когда в поезде к нему пристал шпион, сошел на одной из станций, предъявил жандарму удостоверение и потребовал арестовать "подозрительную личность", а сам поехал дальше. На самом деле удостоверение было, конечно, настоящим. Молодой арестант, находившийся под строгим полицейским надзором в глухом сибирском поселке, никак не мог сфабриковать секретнейшего полицейского документа. Каждый бланк такого удостоверения находился на особом счету и был доступен лишь высшим чинам губернского жандармского управления. Публикация рассказа понадобилась потому, что "побег" был широко известен, и могли возникнуть подозрения, что он подстроен жандармами. А рассказу Сталина должны были поверить. "Исправление" письма Еремина имело целью дискредитировать подлинник, доказав ложность фальшивки. Но, как мы видели, Спиридовича обмануть не удалось.

Как нам отнестись сейчас к сотрудничеству Сталина с охранкой? По-видимому, так же, как к факту, что Ленин во время войны брал деньги у немцев, чтобы вести в России антиправительственную пропаганду. Это была государственная измена с точки зрения нормального гражданина. Но Ленин нормальным гражданином не был. Конечно, большевики в свое время яростно отрицали получение денег у немцев, да это скрывали и от членов партии. Помню, Н.М. Улановская передавала рассказ вдовы Свердлова о разговоре Свердлова с Троцким:                                    

- Как вы думаете, брал Ильич деньги у немцев?

- А почему бы и нет?

Тут видна не только большевистская неразборчивость в средствах, но и неосведомленность даже лидеров партии о действиях "главного пахана". Эта  традиция  сохранялась и  позднее.

Работая "на себя", Сталин, как и Ленин, готов был сотрудничать с кем угодно. Но считать его простым агентом охранки было бы так же неверно, как считать Ленина простым германским агентом.

Книга Р. Бракмана ценна тем, что дополняет известный образ Сталина-прагматика, рассчитывающего каждый ход словно машина, образом Сталина-человека, которому не чужды человеческие слабости. И мы видим, что этот тиран, загубивший миллионы людей, подчинивший своей диктатуре десятки миллионов, среди которых и по сей день осталось немало искренних его поклонников, так и не смог достичь для себя простого человеческого счастья.

Литература

1. Э. Радзинский. Сталин. "Вагриус". Москва, 1997. Стр. 69

2. Дора Штурман. О вождях российского коммунизма. Париж. Ymca-Press. Москва. "Русский путь". 1993. Кн.1, стр. 11. Там же, стр. 16.                                                    

3. Г.С. Агабеков. ЧК за работой. "Стрела" 1931. Репринт 1983.  Стр. 296-297. Там же, стр. 108-110.

4. И. Косинский. Сталин - агент охранного отделения? "Новое русское слово" 19 августа 1984 года.

5. Ю. Фильштинский. Еще раз о Сталине - агенте охранки."Известия" 2 октября 1997 года.


   


    
         
___Реклама___