NVoronel1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Июль  2007 года

Нина Воронель


Русская земля, ты уже за холмом!

В Екатеринбург, в девичестве Свердловск, мы прилетели на рассвете первого июля 2002 года. Летели мы из Москвы, о которой после двадцати восьми лет разлуки ничего нового рассказать я не могу, кроме того, что там все говорят по-русски, даже милиционеры. Впрочем, к этому чуду можно еще добавить, что в Москве живут героические женщины. Не взирая на то, что в городе слишком много подземных переходов без эскалаторов, почти все женщины любого возраста ходят там в модельных лодочках на высоченных шпильках, таща в руках тяжеленные сумки с продуктами.

Однако, какой бы ни была Москва, она никак не подготовила нас к встрече с Екатеринбургом. Там, правда, тоже все говорили по-русски, но этим, пожалуй, сходство исчерпывалось. Я не встретила там ни одной женщины, даже самой что ни на есть юной, в лодочках на острых шпильках. Да практически ни одной по настоящему нарядной женщины. Зато в отличие от Москвы о Екатеринбурге можно рассказывать и рассказывать.

Можно начать с аэропорта, куда прибыл в то июльское утро наш московский Боинг. Щурясь от сияния только что взошедшего, очень юного и ретивого, солнца, мы спустились по трапу на идиллически тихую зеленую лужайку, на которой не было ни одного самолета, кроме нашего. И, притаптывая девственно-зеленую травку,  побрели с чемоданами в руках к возвышающемуся невдалеке зданию,  на стене которого красовалась схема полетов из Свердловска во все концы земного шара. Начерченные золотой краской прямые лучи выходили из сердцевины схемы по всей окружности, достигая Лондона, Парижа, Чикаго, Пекина, Иоганнесбурга и Калькутты. Простирающееся вокруг травяное поле, явно не тронутое самолетным шасси, никак не подтверждало правдивости горделивой схемы.

 

Екатеринбург. Вид на городской пруд

 

«Это все осталось в прошлом, теперь у нас есть только два полета в сутки – один из Москвы, другой из Петербурга, - печально сказал встречавший нас физик из местного Института Редких Металлов.  И добавил, не дожидаясь нашего вопроса - Авиакомпания разорилась, билеты слишком дороги, и у людей нет  таких денег».

Выходит,  у жителей с Екатеринбурга денег на билет нет, а у жителей Свердловска были! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Загрузив чемоданы в автобус, мы покатили в отведенную нам резиденцию. Все, кроме меня, были члены израильской научной делегации, приглашенной для совершения взаимного акта российско-израильской дружбы, и потому нас поселили в санатории для новых русских. Но хоть во имя этой дружбы принимали нас по первому разряду,  нормального шоссе нам обеспечить не смогли – всю дорогу из аэропорта нас швыряло, качало и грохало о разбитый асфальт.

Санаторий для новых русских оказался не слишком шикарным и почти приемлемым, если не замечать постоянно протекающих унитазов и отваливающихся дверных ручек. Зато вокруг  шелестел и благоухал сказочный хвойный лес, главный объект моей ностальгии.

«Сейчас поставлю чемодан и побегу гулять по лесу!» – забывшись, воскликнула я, подражая восторженным девушкам из чеховских пьес. Но меня тут же грубо вернули в проклятую екатеринбургскую действительность:

«В наш лес выходить категорически запрещено, он полон энцефалитных клещей, - поспешно охладил мой пыл кто-то из хозяев. - Я вам советую, каждый раз по возвращении осматривать себя, особенно подмышками, клещи любят впиваться в подмышки».  

Образ клещей, впившихся в мои подмышки, отрезвил меня достаточно, чтобы я потеряла интерес к сказочному лесу и направилась в далеко не сказочный город.  А может, это просто была другая сказка, где никто не читал Чехова и не знал, что в человеке все должно быть прекрасно, и лицо, и одежда,  и душа, и мысли? Насчет души и мыслей не скажу, но лица в этом городе были серые, и одежды тоже, зато лиц таких на улице было великое множество, молодых и старых, мужских и женских,  – и это  в разгар рабочего дня! Может, в этом сером городе никто не работал, и все отдыхали?

Но в такое благополучие почему-то не верилось. Вместо того чтобы безмятежно отдыхать, потоки людей с серыми лицами заталкивались в автобусы и куда-то ехали. Я наугад втиснулась  в первый же подошедший автобус и тоже поехала неведомо куда. Кондукторша, с трудом протискиваясь через густо спрессованную толпу, продавала розовые билеты, отрывая их от висевшей у нее на груди катушки.

Наслаждаясь возможностью говорить с кондукторшей по-русски, я спросила, какая остановка конечная, она ответила «Больница». И я доехала до больницы, тем более что к концу пути автобус сильно опустел, и даже можно было сесть. Больница мне была ни к чему, меня просто завело туда праздное любопытство, так что я решила, не выходя из автобуса, ехать обратно в центр. Но не тут-то было – кондукторша безжалостно высадила меня, объявив обычное российское «не положено», против которого в моем арсенале не было оружия.

Я покорно вышла, и направилась было на другую сторону корявого пригородного шоссе, где предполагалась начальная остановка того же автобуса. Но меня задержало неожиданно открывшееся странное зрелище, напомнившее полузабытые кадры, то ли из фильма Феллини, то ли из фильма Бюнюэля. Прямо напротив приземистого здания больницы возвышался одинокий холм, когда-то наверно заросший травой. Но трава была уже изрядно вытоптана, вернее, просижена, потому что по всей наклонной поверхности холма печальными рядами сидели десятки стариков и старух. Такого количества стариков и старух, скученных на малом пространстве, я не видела никогда, даже в  фильмах Феллини и Бюнюэля.

Они сидели безмолвно,  неподвижно и покорно, словно чего-то ждали. Поначалу я решила, что они ждут, когда автобус, сделав круг,  подкатит к начальной остановке, но автобус подъехал, и ни один из них не шелохнулся. Тусклые глаза их были прикованы к дверям больницы, беззубые рты полуоткрыты. Завороженная их неподвижностью, я тоже застыла и забылась, в результате чего автобус укатил без меня, и пришлось дожидаться следующего.

Поскольку он предполагался только через полчаса, я попыталась найти такси. Однако минут через десять, когда до меня дошло, что понятие «такси» в этом городе вряд ли кому-нибудь известно, я, решила дождаться автобуса – другого способа выбраться оттуда все равно не было. И вдруг среди сидящих на холме стариков началось какое-то волнение. Некоторые стали вставать со своих мест и спускаться вниз, за ними потянулись другие, и вскоре на проезжей части дороги образовалась небольшая колонна, которая никуда не двигалась, а лишь слабо колыхалась на одном месте.

 В голове у меня замелькали безумные сценарии. «Массовое самоубийство» выглядело бы убедительно, но исключалось полным отсутствием проезжающих машин, а автобусом старики явно пренебрегли. Для «Демонстрации протеста» не хватало плакатов и лозунгов. Чтобы разрешить свои сомнения, я опять воспользовалась тем, что все говорили по-русски, и спросила у стоящей рядом старушки, куда они направляются.

«Сейчас будут раздавать остатки обедов, - пояснила старушка уже на ходу, так как колонна поспешно двинулась в сторону больницы. И зыркнула на меня ревниво. – Но ты не  рассчитывай, это только для пенсионеров».

Я и не рассчитывала – мой автобус подошел раньше, чем открылось окошко милосердия, так что даже увидеть раздачу остатков мне не удалось, не то, что отхватить тарелку с недоеденным кем-то супом. Я с облегчением села на свободное сиденье возле окна, но всю дорогу ничего за окном не видела – перед моими глазами неотступно маячили покорные старческие лица с беззубыми ртами и потухшими глазами, жадно устремленными на заветное окошко в больничной стене.

Когда автобус привез меня в центр, возвращаться в свой санаторий для новых русских  было еще рано – конференция, на которую приехал мой муж, профессор физики Тель-Авивского Университета, должна была длиться еще несколько часов. Я двинулась в сторону, противоположную той, откуда приехал автобус, в надежде, что там мне откроется что-нибудь утешительное. Все-таки город этот раньше считался российским Чикаго и  славился своей мощной индустрией. Не могла же эта слава развеяться, как дым, за столь короткий срок?

Через пару кварталов мне показалось, что сквозь окутывающую город дымку печали вроде бы просвечивается что-то пестрое и даже веселое. Главную улицу, по которой я шла, пересекал широкий, обсаженный деревьями бульвар. Он был заполнен густой многоцветной толпой. Я свернула с главной улицы и увидела, что ошиблась – толпа была обыкновенная, тусклая, зато сам бульвар полыхал красками.

По обе стороны центральной аллеи далеко-далеко, насколько хватало взгляда, тянулись торговые ряды, полные причудливых предметов. Чего только там не было - картины, писанные маслом, лунные пейзажи, умело вырезанные из красочных уральских камней, подсвечники из таинственно мерцающего селенита, черные бархатные витрины, усеянные брошками из яшмы всех возможных цветов, кольцами с сердоликом, браслетами из кварца, ожерелья из хризолита, хрусталя и малахита!

Сначала я бродила среди этой неземной красоты, просто наслаждаясь, но, постепенно трезвея, осознала, что вся она выставлена на продажу – и ринулась покупать. Цены были просто смехотворные – украшения ручной работы из натуральных уральских самоцветов стоили сущие гроши, и я накупила их вдоволь, всласть, для себя, для друзей, для родных. Торговцы быстро смекнули, что я, хоть и говорю по-ихнему, но все же иностранка, и стали заламывать цены, которые, однако, по-прежнему казались мне смехотворными. Так что, в конце концов, довольны остались все – и я, и они.

Автобус, который должен был отвезти меня в мое временное пристанище, почему-то не пришел, следующий должен был по расписанию появиться через час, но никто не знал, появится он или нет. И я решила все-таки попытать счастья и найти такси – я вообразила, что в центре города на это больше надежды. И точно, после четверти часа поисков мне удалось набрести за углом на древнюю колымагу, гордо к украшенную табличкой «Такси». Мне показалось, что шофер слегка озадачен просьбой отвезти меня в дальний пригород, но мое согласие заплатить названную ему, по всей вероятности безумную цену – что-то около трех долларов – вынудило его согласиться. И мы тронулись в путь.

Через несколько кварталов мотор такси задымился и принялся надрывно чихать, скорость заметно упала, и еще через пару кварталов машина остановилась, как вкопанная. Некоторое время она дрожала, как умирающая лошадь, а потом как-то осела и затихла.

«Отмучилась, страдалица! Я же говорил, не доедет, - с каким-то садистским удовольствием сказал шофер. – Придется вам добираться на автобусе, дамочка»

Слово «дамочка» он произнес, будто лягушку проглотил, но я все еще не могла врубиться в ситуацию:

«Тогда вызовите мне другое такси!» – потребовала я.

Шофер оглядел меня со странной смесью презрения и жалости, и я всей кожей почувствовала себя дамочкой, совершенно здесь неуместной, в кричащей парижской блузке и в режущих глаз плетеных итальянских сандалиях.

«Да где его взять – другое такси-то? – выкрикнул он риторически. – Ведь я один-единственный на  весь город, а у меня сцепление полетело, царствие ему небесное! Так что идите к автобусу, дамочка!».

«Ладно, отвезите меня назад в центр», - пролепетала я, сдаваясь.

«До центра я не доеду, дай бог до гаража добраться.  Так что идите, дамочка, пешочком, два квартала направо, сядете там на тройку, а на конечной пересядете на девятку, и через час, если повезет, будете на месте».

Мне не повезло, - пройдя три квартала, я втиснулась, наконец, в маленький жестяный автобус-коробочку, какие ходили по Московской области лет сорок тому назад, но через пару остановок кондукторша объявила, что это конец маршрута. Отягощенная увесистыми уральскими самоцветами, я поплелась по пыльной улице, пока не набрела на другой автобус, который привез меня  на кладбище. Там никто не знал о существовании дома отдыха для новых русских, так что до места я добралась не меньше, чем часа через два, полностью вкусив всю прелесть екатеринбургского существования. Больше в самостоятельные экспедиции по городу я не пускалась, и видела его только из окна институтского минибуса, который исправно возил членов делегации на осмотр местных достопримечательностей.

Главных достопримечательностей было две – часовня, построенная над тем домом, где по легенде был зверски убит царь Николай Второй со всей семьей, и большой камень, километрах в сорока от Екатеринбурга, отмечающий границу между Европой  и Азией. Часовня была еще не достроена (или на ремонте), и нас туда не впустили. А шоссе, ведущее к знаменательному камню, было так изувечено многолетним напором зимних снегов и не знающих времени многотонных грузовиков, что путешествие к границе двух континентов осталось у меня в памяти сущим наказанием. И даже память о том, как Федор Достоевский дважды целовал этот камень - по пути на каторгу и обратно, - не помогла мне, пока я, подтягивая к горлу рассыпанные дорожной тряской внутренности, подбиралась к этому камню на нетвердых ногах.

Были нам показаны еще две достопримечательности, не рассчитанные на туристов. Недалеко от центра города возвышалось недостроенное здание, претендовавшее когда-то на роль небоскреба. Как сообщили нам сопровождающие лица, строительство небоскреба внезапно заморозили на восьмом этаже, обнаружив, что с последующих этажей можно будет увидеть окружающие город военные объекты. Объектов этих было столько, что деньги, уже вложенные в постройку  будущего небоскреба, показались градоначальникам сущим пустяком.

Другой интересный объект лежал в лесистой низинке – это было огороженное оградой совершенно новое обширное кладбище, все могилы которого были помечены не раньше, чем 1991 годом. И большинство клиентов которого не достигли и тридцати лет. Это было кладбище жертв  грандиозной гражданской войны, вспыхнувшей при разделе бывшей уральской государственной промышленности. Кто победил, мне неведомо, но результаты этого раздела прямо-таки кололи глаза – пустотой аэропорта, серостью лиц и одежд, безработицей и печатью невыразимой печали.

Дни конференции пролетели быстро, и, как положено, в знак счастливого ее завершения был назначен банкет.  Назначен он был почему-то не на последний, а на предпоследний день. Причина этой странности открылась нам не сразу, а лишь назавтра после банкета – оказалось, что на последний вечер назначено было его продолжение, так как не все было съедено, а, главное не все выпито.

Выпивки было невообразимое количество при невообразимом ее разнообразии.  При этом угощение вполне соответствовало выпивке – и по количеству и по разнообразию. Стол просто ломился от яств - копченные бараньи бока и свиные языки золотились среди жареных перепелок, дивных паштетов из гусиной печенки, заливной осетрины и красной икры, фаршированной черной. Я уже не говорю о немыслимых соленьях – об огурчиках, помидорчиках, о трех сортах грибочков, о капусте белой и красной и серо-буро-малиновой. Да всего не перечислишь.

Трудно было поверить, что за стенами нашего санатория унылые серые граждане теснятся в туго набитых автобусах и голодные старики терпеливо ждут, когда им вынесут из больницы чужие объедки. Впрочем, местные академики, окружающие роскошный стол, накрытый скатертью-самобранкой,  не слишком отличались от больничных стариков – таким неподдельным восторгом горели их глаза при виде этого банкетного великолепия.

Мой сосед справа, по виду вполне пригодный к роли старика на больничном холме, опорожняя рюмку за рюмкой, горько пожаловался, что все его профессорские доходы, включая академическую надбавку и деканскую зарплату, с трудом достигают трехсот долларов в месяц. Сосед слева, академик, из Новосибирска, горько сетовал, что доехать до Екатеринбурга можно только на ужасном, битком набитом поезде, который тащится двое суток, так как самолеты давно отменили. Его особенно радовали соленые помидорчики, которые были у них в Новосибирске большой редкостью, хотя он лично выращивал несколько кустов свежих помидорчиков на своем академическом подоконнике.

Главного героя, председателя конференции, всесоюзного академика, приехавшего на это предприятие из Москвы, на банкете не было. Да и вообще его видели только на церемонии открытия  - произнеся приветственную речь, он твердым шагом вышел из зала и исчез. Сначала ходили слухи, что он то ли заболел, то ли вернулся в Москву, но вскоре все разъяснилось – он со своим заместителем заперся у себя в номере, оснащенным большим ящиком водочных бутылок, и три дня пил, не просыхая. «Он приехал сюда расслабиться и снять стресс» - пояснили нам его Екатеринбургские коллеги.

И мы его поняли и простили. Говоря «мы», я имею в виду русскоязычную часть израильской делегации, - из семи их было трое. Поняли ли его израильтяне, я не уверена.

Все немного выпили, - каждый по своим критериям, разумеется: израильтяне по наперстку, свердловчане по графину - председательствующий звякнул ложечкой о бутылку, и общий шум стих. Один из профессоров откашлялся и поднял бокал:

«Господа, завершена Израильско-Российская конференция, подтверждающая факт дружбы между русскими и евреями. Наши отношения с евреями были всегда сложными и драматическими. В семнадцатом году евреи устроили нам революцию, и Россия покатилась под откос. Но им этого было мало – в девяностом году они устроили нам вторую революцию, результаты которой вы видите вокруг себя».

В этом месте мой муж не выдержал. Он крикнул громко, а голос у него зычный: «Если вы будете продолжать в том же духе, мы и третью революцию вам устроим!».

Докладчик на миг осекся, и не известно, куда бы потекла банкетная река, если бы в этот миг входная дверь не распахнулась, пропуская высокого человека в ладном костюме, сопровождаемого двумя громилами, вооруженными автоматами с короткими стволами. Человек в костюме быстрым шагом двинулся к столу, громилы шли за ним по пятам.

«Уже пришли брать!» - воскликнул мой муж.

И ошибся.

Человек в костюме обхватил за плечи председателя израильской делегации, бывшего профессора Екатеринбургского Университета, и смачно поцеловал. Оказалось, что он – бывший  студент нашего председателя, пренебрегший академической карьерой ради бизнеса. Он оказался одним из победителей гражданской войны за раздел уральской государственной промышленности, а громилы с автоматами были всего лишь его телохранителями. Похоже, что на нем лежала львиная доля ответственности за роскошь банкетного угощения. И потому его появление смягчило возникающий конфликт, - увидев, как он нежно целует председателя еврейской делегации, академики сменили тон.  На сцену вышел другой Екатеринбургский профессор, склонный не к агрессии, а к юмористическому подходу.

«Друзья мои, - сказал он лукаво, - наши отношения были драматичны, но ваш приезд вносит в них новую ноту. Это нота доверия. И я хочу рассказать вам сказку о доверии. Шел как-то Иван-царевич по лесу и увидел лягушку. Она сказала нежным голосом: Иван-царевич, возьми меня к себе во дворец и поцелуй. Тогда я превращусь в прекрасную девушку и стану твоей любовницей.

Идея понравилась Ивану-царевичу. Он принес лягушку к себе во дворец, из осторожности на кухню,  и там поцеловал. Как только он ее поцеловал, она тут же превратилась в прекрасную девицу, к сожалению, одетую,  и начала торопливо раздеваться. Она  успела снять с себя юбку и кофту, но только перешла в нижнему белью, как в кухню вошла жена Иван-царевича. Увидев полуголую прекрасную девицу, она слегка опешила и спросила:

«Иван-царевич, а это кто?».

«Это – лягушка,  я принес ее из лесу», -  ответил Иван-царевич, глядя жене в глаза чистым взором.

И жена ему поверила.

Так выпьем же за доверие!».

И академики выпили – раз, еще раз и еще много-много раз, - и водочки, и коньячка, и опять водочки, и опять коньячка, закусывая эту благодать жареными рябчиками и красной икрой, фаршированной черной. Старческие глаза их источали слезы радости и умиления – ведь им не часто перепадали такие милости. Похоже, их не слишком смущало, что представители израильской науки далеко отстали от них по количеству выпитого. А может, я не права – эта наша неспособность расслабиться в питии укрепляла в их душах то самое доверие, которое так изящно описал их красноречивый коллега.

Не могу с определенностью сказать, на какую роль он нас назначил, на роль коварного Ивана-царевича или на роль его доверчивой жены, но город Екатеринбург я покидала назавтра с большим облегчением. Я прошла по не топтаной траве бывшего аэропорта  к никем не охраняемому самолету, твердо надеясь, что я побывала в этом городе не только первый, но и последний раз.

 

 


   


    
         
___Реклама___