Degen1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Июль  2007 года

Ион Деген


Два однокурсника. Шма, Исраэль!

Рассказы

 

 

Трофейная команда

 

Среди трёхсот двух студентов нашего курса Алексей Гурин выделялся не только своей солидной внешностью и летами. Возрастной разброс у нас был значительным - от семнадцати до пятидесяти с лишним лет. И габариты студентов варьировали. Были и тощие астеники, почти дистрофики (время-то было голодное, послевоенное). Были и выталкивавшие двух пассажиров из передней площадки трамвая, когда они втискивались в заднюю дверь.

Алёша Гурин выделялся в нашей среде основательной респектабельностью. Кого можно было поставить рядом с ним? Разве что старосту курса Мишу Скубака, высокого красивого брюнета, вальяжного, с раскачивающейся походкой моряка. Но Скубак не был моряком. Фуражка лётчика. Высокая тулья. Голубой околыш. Кокарда. На отлично скроенном кителе орденские планки. Набор такой, что никто из нас, фронтовиков, даже приблизиться к нему не мог. Шутка ли? Орден Ленина, четыре ордена Красного знамени и ещё что-то. Известное дело. Лётчик. Кого ещё так награждали? Была у Миши Скубака  одна вещь, вызывавшая у меня белую зависть. Скубак владел пишущей машинкой. И не простой. Лента была двуцветной. Можно было печатать и чёрными и красными буквами.

Спустя какое-то время выяснилось, что Скубак не только не лётчик, но даже близко к самолёту не подходил. Выяснилось, что здоровый лоб всю войну умудрился прокантоваться писарем в штабе авиационной части. Пишущая машинка была его оружием. И никаких наград у него, естественно, не было. Просто нацепил орденские планки. С таким же успехом он мог нацепить не один орден Ленина, а два, или даже три. Не четыре ордена Красного знамени, а, допустим, шесть. Но, как видите, ограничился малым. Скромный. Ладно, о Скубаке даже вспоминать не хочется. Просто речь зашла о габаритах и фигурах студентов нашего курса.

Алексей Гурин ростом был пониже Скубака. Зато шире и массивнее. И наград у него никаких не замечали. На первом да, пожалуй, ещё на втором курсе все студенты-фронтовики, имевшие награды, носили их не только во время экзаменационных сессий, чтобы впечатлить или умилостивить профессоров. Восемьдесят четыре студента нашего курса, награждённые орденами и медалями, или только медалями, мальчикам, пришедшим в институт со школьной скамьи с лучшей общеобразовательной подготовкой, таким образом как бы объясняли, что они делали, пока те, по малолетству занимались в школе.

У Алексея Гурина не было наград, хотя никто не сомневался в том, что богатырски сложённый дядька всё-таки был на войне. Но в каком качестве? Неужели в таком же как Скубак? Гимнастерка, брюки и сапоги у него ничем не отличались от наших. Все мы, увы, не щеголяли. Но вот когда похолодало, Алексей Гурин появился в роскошном пальто из коричневой кожи. Пальто было явно трофейным. Может быть, именно поэтому кто-то предположил, что Алексей служил в трофейной команде. Кстати, я и сейчас не знаю, были ли такие подразделения в Красной армии. Кличка «Трофейная команда» прочно пристала к Алексею Гурину. Проносил он её года полтора, до того дня...

Однажды после занятий я встретил Алексея на площади. Было скользко. Холодно. Я продрог ещё в библиотеке. А здесь январский ветер продувал не только мою шинельку, но всего меня, до мозга костей.

Алексей предложил зайти с ним в забегаловку. Я намекнул на мою финансовую несостоятельность.

- Какие разговоры! Я угощаю! - По-царски предложил Алексей.

Угощение состояло из стакана водки и соленого огурца на закуску. На бóльшее и у Алексея не хватило денег.

Мы ещё не были приучены к тому, что полный стакан не выдувается в один присест. Зато каждый неторопливо жевал свой огурец, растягивая удовольствие. Мы признались друг другу, что с удовольствием сжевали бы ещё что-нибудь более существенное. Но, увы, пайковые пятьсот граммов глиноподобного хлеба мы получим только завтра. А сейчас оставалось довольствоваться выпитым. Всё-таки углеводы в жидком виде. По двести граммов на брата. Мне этого, конечно, было маловато. Что уж говорить об Алексее с его габаритами. Я расстегнул шинель. В забегаловке было тепло. Алексей долго разгонялся, прежде чем начать разговор, ради которого он разорился на водку. Уже на второй или третей минуте монолога я понял, почему разгон был таким долгим и мучительным.

Это была исповедь. Страшная. К такой теме в ту пору не прикасались. Там, на продуваемой колючим ветром площади, да и здесь, в тёплой забегаловке, был январь 1948 года. Людям, которые ещё помнят это время, ничего объяснять не надо. А молодым всё равно не понять. В самых талантливых описаниях той поры можно найти только слабые отзвуки кошмара, в котором мы существовали. Что самое невероятное, погружённый в немыслимую глубину этого кошмара, придавленный невыносимой идеологической и репрессивной глыбой, я, ортодоксальный коммунист, старался найти оправдание родной партии, правительству и лично товарищу Сталину.

Начиная с июльских боёв 1941 года и до последнего ранения, я прочно знал, что живым меня в плен не возьмут. Моё отношение к бывшим в плену не отличалось от официального. В плен, как мне внушали, сдавались только изменники родины. Правда, осенью 1944 года в моём мировоззрении на короткое время появилась маленькая трещинка. Вместо мотострелков нашей бригады к нам на танки посадили десантников из штрафного батальона, бывших офицеров, освобождённых из плена. Как они воевали! Почему-то среди них я не увидел ни одного изменника родины. Но идеология была мощнее фактов.           

В забегаловке Алексей Гурин с усилием выдавливал слова из сердца. Они оглушили меня. Кажется, я даже не вспомнил своих десантников.

Когда началась война, Алексей работал фельдшером в сельской больнице. В украинское село вошли немцы. Он не успел  и не мог позволить себе эвакуироваться. Совесть не позволила ему покинуть беспомощных больных. Кроме него, в больнице остались только санитарки.

Алексей не сгущал красок, рассказывая о чёрных днях немецкой оккупации. К страшным будням работы в больнице прибавилась ещё одна моральная обязанность. Немцы начали мобилизацию местных жителей на работу в Германии. Фельдшер Гурин стал выдавать фиктивные справки людям, якобы страдавшим туберкулёзом и другими хроническими заболеваниями. Несколько месяцев его деятельность оставалась не замеченной, даже, кажется, не вызывала подозрений. Может быть всё обошлось бы и дальше. Но законопослушный односельчанин донёс на него немцам. К счастью, другой односельчанин, бывший пациент, успел примчаться и предупредить Алексея, что его идут арестовывать.

Гурин сбежал и стал пробираться на восток, надеясь добраться до фронта.

Сейчас уже опубликовано достаточное количество рассказов о том, как люди пробирались на восток. Но в январе 1948 года на эту тему ещё не говорили. К счастью для Лёши, я очень четко представил себе описываемую им картину. У меня был свой опыт выхода из окружения.

Добраться до фронта Гурину не удалось. Но ему повезло. Он начал работать фельдшером в большом селе Сумской области. Вскоре он узнал, что невдалеке располагаются партизаны. С огромным трудом он связался с ними. Алексей объяснил,  что может быть не только фельдшером. Он владеет оружием и постарается быть бойцом не хуже других. Его поблагодарили и велели оставаться на месте. Медиками отряд обеспечен. Бойцов хватает. А вот его помощь может оказаться бесценной, если он будет  снабжать отряд лекарствами. Это было вовсе непросто. Он старался осуществлять всё с максимальной осторожностью. Но снова его выдали свои же украинцы. Немцы арестовали Гурина.

Здесь Алёша прервал рассказ и долго вертел по столу гранёный стакан.

- Знаешь, выяснилось, что я умею терпеть боль. Но это выяснилось позже. А тогда я очень хотел умереть.

Череда тюрем и лагерей. Через некоторое время Гурин попал в Бухенвальд. Я уже кое-что слышал о концентрационных лагерях, о лагерях уничтожения. Я видел Девятый форт в Каунасе в тот день, когда мы ворвались туда. Лёша почти не говорил о Бухенвальде. Упомянул только, что он возглавил там сопротивление.

Спустя пятнадцать лет я узнал, что в книгах, изданных в Австрии, Бельгии, Западной Германии, Италии, Нидерландах и Франции бывшие узники Бухенвальда с единодушным восхищением описывали героизм, ум и удивительные командирские качества Алексея Гурина. В Советском Союзе таких книг не было. А в забегаловке Алёша не обмолвился  об этом.

- Понимаешь, - сказал он, - то, что ко мне приклеили прозвище «Трофейная команда», это пустячок в сравнении с пятью мучительными годами моей жизни. Год после войны я должен был доказывать, что я не верблюд. Но мне просто необходимо было высказать кому-нибудь, кто я есть. Самостоятельно. Не на допросе. Выбрал тебя с твоими ранениями и иконостасом. Ты коммунист. Но мне почему-то кажется, что ты меня не заложишь. Разумеется, никто не должен знать о нашей беседе. Эх, жаль, что мы не можем глотнуть ещё немного.

На следующий день в большой аудитории теоретического корпуса во время перерыва между двумя часами лекции, чтобы хоть немного согреться, мы играли в «жука». Один стоит, заложив руку за шею, вторую - за спину. Кто-то из ватаги стоящих сзади  что есть силы бьёт тебя по руке. Ты должен устоять и отгадать, кто из бесстрастно глядящих жлобов, выставивших вперед кулаки с оттопыренным вверх большим пальцем, ударил тебя. Если отгадаешь, ударивший заменяет тебя, избиваемого.

В этот день Леша не участвовал в игре. Он сидел в первом ряду и писал, не снимая перчаток. Один из студентов произнес:

- Что-то «Трофейная команда» сегодня откололась.

Избиваемый в это время, я повернулся к однокурсникам.

- Слушайте меня внимательно. Лёша Гурин герой, в сравнении с которым все мы поцы. Если кто-нибудь когда-нибудь произнесет «Трофейная команда», он будет иметь дело со мной.

Ребята удивлёно замолчали. Всем был известен мой нрав и вес моей палки. Забавно, никто не задал мне вопроса и не попросил изложить подробности.

На выпускном вечере мы с Лёшей молча чокнулись рюмками. Потом это стало традицией, повторявшейся каждых пять лет на встречах нашего выпуска.

После окончания института Алексея Гурина направили врачом в Винницкую область. До меня доходили слухи о замечательном хирурге, а главное - о добром душевном докторе Гурине.

В начале шестидесятых годов Лёша перебрался в Киев. В первый же день он пришёл ко мне. Сначала  мы молча чокнулись. Но прежде чем выпить свою рюмку, Алексей нарушил традицию и произнес тост:

- За тебя, за ямку, в которую я, как брадобрей царя Мидаса, смог выговорить свою тайну. За то, что ты, коммунист, поверил не официальным установкам, а мне.

В 1965 году к двадцатилетию со дня Победы Алексей Гурин был награжден орденом «Отечественная война» первой степени. Лёша стал восемьдесят пятым награждённым на нашем курсе.

Мы часто встречались. Алексей оперировал в нашей операционной, когда закрылась на ремонт больница, в которой он работал. Мы стояли за одним операционным столом, и я мог убедиться в том, какой он великолепный хирург. Мощный, кубический, с лапищами рук, он оперировал деликатно, щадяще, так же, как относился к людям.

В 1977 году наша семья подала документы на выезд в Израиль. Мы сразу же стали неприкасаемыми. От меня отвернулись многие знакомые. Мой однокурсник, бывший земляк, приехав в Киев, позвонил из телефона-автомата. Первая фраза: «Если ты узнал мой голос, не называй моего имени». А дальше - добрые пожелания человеку, отбывающему в другую галактику.

Лёша не боялся общаться со мной, с зачумлённым. Накануне нашего отъезда мы обнялись.

- Ты знаешь, - сказал он, - чего я тебе желаю.

Я знал.

Спустя несколько лет в Израиль пришла печальная весть о смерти Алексея Гурина, честного сострадавшего фельдшера, героя сопротивления, отличного студента и настоящего врача. Земля обеднела, потеряв ещё одного благородного Человека. Благословенна память его.

 

 

Основательность сапёра

 

С моим однокурсником Рэмом Тымкином у меня много точек соприкосновения. Начать с того, что в последнем наступлении, во время которого я был тяжело ранен, сапёрная рота старшего лейтенанта Тымкина взаимодействовала с нашей танковой бригадой. Не исключено, что мы встречали друг друга в бою. Во всяком случае, мы вспоминаем одни и те же эпизоды.

В Рэме меня всегда поражала и продолжает поражать невероятная несовместимость олимпийского спокойствия, даже флегматичности, с мгновенной взрывной реакцией. Чаще всего такая реакция вызывает одобрительный смех окружающих.

Лейтенант Тымкин был, пожалуй, единственным, кто внешне не проявил эмоций, когда при вручении гвардейского знамени их отдельному сапёрному батальону  произошло экстраординарное событие.

Естественно, что офицеры здорово набрались по поводу присвоения батальону звания гвардейского. К встрече члена военного совета и других генералов батальон построили по четырём сторонам  квадратного плаца - каре. Непривычные к строю сапёры выровнялись, как зёрна кукурузы в початке. Высокое начальство, прибыв, поместило себя в центре построения. Развернули бархатное гвардейское знамя. Командир батальона зычно скомандовал: «Смирна-а! Равнение на знамя!». Строевым шагом он направился к центру квадрата, занятому высоким начальством. Но строевой шаг у него получился с некоторым заиканием. Заносило комбата. К чести его надо отметить, что он все-таки преодолел полтора десятка этих невероятно мучительных метров. Согласно ритуалу комбат стал на одно колено, взял угол знамени и наклонился, чтобы поцеловать его. И тут комбата повело. Не только святыню, но даже высокопоставленные сапоги он обрызгал невероятным количеством свиной тушенки и другой закуси, растворенной в желудочном соке и водке. Генералов захлестнуло чувство гнева и отвращения. Полифония угроз содержала полный набор - от обычного мата до тирад, превосходящих по запаху рвотные массы.

Ситуацию усугубляло то, что батальон, несмотря на ужас положения, не мог подавить предательского смеха. Только лейтенант Тымкин оставался невозмутимым. Рэм объяснил свою выдержку количеством водки, принятой до события.

Надо заметить, что при относительно невысоком росте и небольшом в ту пору весе Рэм был способен вместить в себя солидное количество алкоголя. Я это могу засвидетельствовать под присягой.

После окончания войны их батальон расформировали. Старший лейтенант Тымкин и ещё два лейтенанта были направлены в другое подразделение. Гостеприимные офицеры организовали выпивон в честь новоприбывших. Капитан, сидевший слева от Рэма с удивлением произнес: «Ты посмотри! Еврей, а как пьёт!». Капитан едва успел закончить фразу. Рэм врезал его в физиономию и очень спокойно спросил: «А как еврей бьёт?»

Оба Роминых лейтенанта тут же вскочили на всякий случай. Но всё обошлось. Капитан пересел подальше от еврея, умеющего и пить и бить.

Наше знакомство состоялось уже после поступления в медицинский институт.

Абитуриент Рэм Тымкин пришёл по какому-то поводу в деканат. В коридоре на него наткнулся аспирант кафедры патологической физиологии. Молодой, способный. Во время войны он учился в институте. На нас, на серую солдатскую массу он взирал с высоты своей образованности. Через два года он, уже ассистент, вёл нашу группу. Аспирант пальцем указал Рэму на скамейку и приказал:

- Эй, студент, отнесите в аудиторию.

Рэм взглянул на аспиранта печальными выпуклыми глазами и меланхолично ответил:

- Пошел ты на ...

Аспирант, словно подброшенный катапультой, развернулся в полёте и ворвался в деканат.

Через несколько минут Рэма вызвали к заместителю декана. Заместитель посмотрел на Рэма сквозь толстые стёкла очков и спросил:

- Товарищ Тымкин, что вы сказали аспиранту ...?

- Пошел ты на ..., - печально ответил Рэм, не глядя на аспиранта. Тот сидел на стуле сбоку стола в хищном ожидании реванша.

Заместитель декана смущённо заёрзал в  кресле.

- Товарищ Тымкин, отдаёте ли вы себе отчёт в своих поступках?

- За четыре года войны я привык отдавать отчёт в своих поступках себе и своему  начальству. Я командовал сапёрной ротой. Вы знаете, что значит быть на войне сапёром? Это значит, каждую секунду отдавать себе отчёт. В моих руках была жизнь сотни с лишним солдат. Каждый был человеком, личностью, хотя и среди них попадались такие вот говнюки. - Рэм мотнул головой в сторону аспиранта. - Говнюки стояли передо мной по стойке смирно и не смели дышать. А он позволяет себе сказать: «Эй, студент, отнесите в аудиторию». Да если бы он обратился ко мне по-человечески, я бы не только скамейку отнёс, я бы и его усадил на эту скамейку.

- Товарищ Тымкин, видите ли... понимаете, вы будущий врач, так сказать, культуртрегер. Медицинский институт - не сапёрная рота. Пожалуйста, постарайтесь пользоваться только нормативной лексикой.

Спустя много лет бывший заместитель декана сумел убедиться в том, что товарищ Тымкин отдаёт себе отчет в своих поступках. Именно к доктору Тымкину, к лучшему в городе торакальному хирургу, он обратился, когда ему понадобилась сложная операция на лёгком.

Ох, как непросто стать настоящим врачом. Учиться надо систематически и упорно. Настойчиво, с последовательностью сапёра Рэм накапливал знания, начиная с первого курса.

Забавный случай в какой-то мере может проиллюстрировать основательность накопленных Рэмом знаний.

Как-то по пути в институт на лекцию по марксизму-ленинизму он встретил своего старого друга. Пришлось пропустить первую пару, преступно предпочтя гениальнейшему учению солидную выпивку в забегаловке. На вторую пару, практическое занятие по органической химии, он приплёлся в таком виде, что студентам пришлось скрыть его в углу под грудой пальто и шинелей.

Доцент задал довольно сложный вопрос. Он вызывал у одного студента за другим. Студенты гадали, путались, но, увы, никто не мог ответить правильно. И вдруг из-под груды пальто и шинелей прозвучал правильный ответ, излагаемый слегка заплетающимся языком. Доцент удовлетворено заключил:

- Наконец-то я услышал трезвый ответ.

Группа затряслась от хохота.

До самого моего отъезда в Израиль в 1977 году не прерывалась наша с Рэмом дружба. Мы жили в разных городах, но пользовались всякой оказией для встречи, которая всегда вливала в меня ещё толику эликсира молодости.

Однажды в нашем доме я познакомил двух бывших офицеров-сапёров - Виктора Некрасова и Рэма Тымкина. В тот вечер Виктор с необыкновенным мастерством прочитал два своих рассказа - «Король в Нью-Йорке» и «Ограбление века». Рэм слушал, затаив дыхание. На обычно слегка меланхоличном лице сиял нескрываемый восторг. После ухода Некрасова Рэм сказал:

- Ты сделал мне самый дорогой подарок. Бóльшего в своей жизни я не получал.

А на следующий день позвонил Некрасов:

- Отличный парень твой Рэм. Я почувствовал к нему симпатию в тот самый момент, когда взглянул на него и ощутил его рукопожатие.

С Рэмом в очередной раз я встретился в Сиэтле (штат Вашингтон) через несколько дней после землетрясения. Жена Рэма с удивлением рассказывала, как он вёл себя, когда, по её словам, земля разверзлась.

В тот момент он читал, лёжа на диване в квартире на пятнадцатом этаже. Люстра сумасшедше раскачивалась от стены до стены. Из буфета со звоном посыпались хрустальные бокалы и рюмки. А он продолжал лежать, не меняя позы. Жена, ухватившись за стол, чтобы удержать равновесие, испуганно произнесла:

- Рэм, чего ты лежишь? Происходит нечто ужасное!

- Успокойся, Ниночка. В моей жизни  происходило более ужасное.

Рэм Тымкин действительно видел более ужасное. Он был курсантом Киевского артиллерийского училища, когда началась война. Курсантов бросили на защиту Москвы. Там, в боях более страшных, чем сиэтловское землетрясение, Рэм Тымкин был ранен впервые. А потом было ещё много боёв и ещё несколько ранений. И самое ужасное случалось уже тогда, когда старший лейтенант Тымкин командовал ротой сапёров.

Меня не удивил рассказ Нины о том, как Рэм отреагировал на землетрясение. За пятьдесят пять лет нашего знакомства я никогда не видел Рэма выходящим из берегов. Даже в моменты, когда он безусловно был разъярён, на его лице не исчезало выражение меланхолического спокойствия или снисходительная, всепрощающая улыбка.

С Рэмом и моим свояком мы закончили ланч в китайском ресторане. Свояк предложил Рэму зубочистку. Рэм мгновенно отреагировал:

- Для этого зубы надо иметь.

Вероятно, гироскопом, всегда удерживающим Рэма в устойчивом состоянии, является потрясающе развитое чувство юмора. Бывший незаурядный торакальный хирург сейчас уже пенсионер. Я не видел, как он оперировал. Знаю только из восторженных рассказов коллег и пациентов. И в каждом рассказе непременно какая-нибудь деталь о чувстве юмора доктора Тымкина в самых экстремальных обстоятельствах. О юморе, который врачует.                      

                                                                                                                                             2001 г.

P.S. Благословенна память замечательного Человека… 2006 г.

 

Шма, Исраэль!

 

- Квод hа-рав, я пришел к вам с просьбой.

 - Требуй, мальчик, требуй, Одед. У тебя сейчас есть право не просить, а требовать.

Одед  смущенно  заерзал  на  стуле.  В сентябрьский  полдень,  все  еще по-летнему  жаркий, на Одеде, как  и обычно вне базы,  были легкая тенниска, джинсы и сандалии на босу ногу, что несколько не соответствовало цели визита к раву Лоэ, одному из наиболее просвещенных и уважаемых раввинов. Даже кипу, балбес, не догадался надеть.

- Квод hа-рав, я собираюсь жениться.

- Мазаль тов.

- Я знаю, что вы не проводите свадьбы. Но мне бы очень  хотелось, чтобы именно вы женили нас.

- Договорились. Так кто же твоя избранница?

- Очень хорошая девушка. Тоже солдатка. Я приведу  ее к  вам, когда  вы разрешите.

Рав Лоэ просмотрел несколько страниц настольного календаря.

- Как насчет третьего дня, скажем, в шесть часов вечера?

- Отлично. Спасибо  огромное. И еще  одна просьба,  если  вы настолько любезны.  На свадьбе  вместе  со мной  будут все десять  ваших  мальчиков. Я понимаю, что это не вполне соответствует нашей традиции, но не сможете ли вы как-нибудь в любой  момент,  какой  вы посчитаете удобным, вставить ту самую фразу, произнесенную вами, когда вы стояли на табуретке? Эх, если бы сейчас вы смогли произнести ее  так,  как вы произнесли ее в  том холодном каменном дортуаре...

Долгое  молчание  заполнило  кабинет   раввина.  Казалось,  фолианты  с позолоченными корешками и старые потрепанные книги на  стеллажах  от пола до потолка вдоль стен чутко прислушиваются к мыслям своего хозяина.

...Длинная  дорога  из  Тулузы  в  аббатство,  затерянное   в  складках Пиренеев, дорога  вдоль  левого  берега Гарроны через Мюре,  такая  знакомая дорога, такой знакомый город, разбудивший в  нем  бесчисленные воспоминания, большей частью печальные, связанные с его сиротством,    Черный "Опель-капитан", все еще  эсэсовски-немецкий, пахнущий войной и  оккупацией, хотя  его  владелец,  высокопоставленный чиновник французского  министерства внутренних дел, из  шкуры лез, чтобы убедить рава  Лоэ  в  том, что без его, чиновника,  участия  не  была бы достигнута победа над проклятыми  бошами...

Интеллигентный  пожилой  аббат  в  огромном холодном  кабинете.  Аббат,  чья глубокая  вера  должна  была  избавить  его  от  присущих  человеку  чувств.

Произнести ту самую фразу... Конечно, на свадьбе ее не произносят. Допустим, он что-нибудь придумает. Но как  объяснить Одеду, что  только тогда, стоя на табуретке в полутемном дортуаре с пятьюдесятью детскими, наспех сколоченными топчанами,  он смог так  произнести эту фразу? Как объяснить  ему,  что  это Создатель произнес ее его устами?

- Дорогой мой Одед, я попытаюсь. Но  свадьба, к счастью, не то событие, которое может вызвать у меня эмоции,  подобные  тем,  возникшим двадцать два года тому назад. Попытаюсь. У меня сложилось впечатление, что твое сердце не плавится от любви к Франции?

- Не плавится. Вы же видите, как повел себя  де Голль во  время  войны и как он ведет себя сейчас, спустя три  месяца  после нашей победы,  вызвавшей изумление и восхищение во всем цивилизованном мире. Только не во Франции.

- Но если я  не ошибаюсь, ты  командуешь эскадрильей, которая летает на французских самолетах?

- Да, у нас  "Миражи". Хорошая машина. А в наших руках она даже  лучше, чем  считали  ее  французские конструкторы и  испытатели.  Вы  знаете,  Квод ха-рав, как мы уничтожили египетскую авиацию?

Рав Лоэ вскинул бороду, демонстрируя предельное внимание.

- Русские советники уверили египтян в том, что их аэродромы практически неуязвимы.  Они  знали,  что радиус  действия "Миражей"  едва  позволит  нам атаковать аэродромы с северо-востока. А для этого нам пришлось бы преодолеть сильнейшую русскую противовоздушную оборону в Синае,  на Суэцком канале и на восточном берегу Нила. Это было бы самоубийством для израильской авиации. Но мы приучили "Миражи" летать  на  одном  моторе, расходуя почти вдвое  меньше горючего.  Таким  образом  мы чуть ли не удвоили их радиус действия. Обычные летчики смогли бы пролететь так, скажем, несколько десятков километров. А мы на  одном моторе  полетели над  Средиземным  морем,  атаковали  аэродромы  с запада,  откуда нас  не  ожидали,  и  на  одном моторе  вернулись домой. Но, вероятно, мы смогли бы это сделать и на русских и на американских самолетах. А что  касается  французов,  то  уважение  к вам не позволяет мне произнести слово, которым мы их называем.

Рав  Лоэ кивнул. Он знал французов лучше этого мальчика. Он знал. Этот, в  "Опель-капитане" удивлялся  его французскому языку,  его  произношению. Министерство  внутренних  дел,   безусловно,   собрало   досье  на  раввина, въевшегося в печенки высоких французских инстанций, требовавшего возвращения уцелевших еврейских детей, спрятанных в монастырях. Но  какую информацию оно могло  собрать  о  человеке, который во Франции никогда не был раввином, а в детстве носил фамилию приютившей его семьи? У рава тоже не было информации о попутчике,  но  черный  немецкий  автомобиль,  принадлежавший  какому-нибудь эсэсовцу, был очень сродни напарфюмеренному французу.

Даже  в самом изысканном обществе, выставлявшем напоказ свой либерализм и терпимость, рав Лоэ безошибочно улавливал присутствие колебательных частот антисемитизма, как глубоко  его бы  не пытались упрятать. По пути  из Тулузы чиновник  несколько раз  возвращался к его  французскому  языку, и рав  Лоэ, чтобы отделаться от  вопросов, в конце концов, сказал, что глубокое изучение иностранных  языков -  его  хобби.  На таком же  уровне, как французским, он владеет  немецким,  английским, польским,  русским и, естественно, ивритом и языком идиш. Он только не объяснил, что, осиротев, из Вильно был отправлен к тетке в Мюре,  где  окончил  гимназию,  а  в  Тулузе  -  два  курса политехнического института. Он не рассказал о внезапном зове сердца, заставившем его, лучшего студента, блестящего математика, внезапно оставить  политехникум и вернуться в   Польшу,   чтобы   продолжить   длинную   цепь   потомственных   раввинов Леви-Лоэви-Лоэ.

Он не рассказал о застенках НКВД и двух годах в концентрационном лагере на Печоре, отличной школе русского языка, где он освоил даже идиомы, которые не  сыщешь  ни  в  одном  словаре.  Он  не  рассказал  о том, как  с группой освобожденных  польских граждан  приехал в  Иран,  каких  усилий стоило  ему добраться до Палестины  и попасть в  английскую армию. Он не рассказал, как, уже будучи боевым  офицером,  не  сумел вовремя приехать в  концентрационный лагерь Бельзен,  чтобы  спасти  более двадцати тысяч евреев, уцелевших после отступления немцев. Англичане накормили жирной свининой умиравших от дистрофии людей, и рав Лоэ уже застал трупы - наверно, неумышленный  результат  гуманизма англичан. Он не рассказал, что его  миссия  во Францию -  не только инициатива видного раввина, что он послан подпольной организацией,  осуществляющей  нелегальную репатриацию евреев в Палестину.

Но  эту  часть  его  биографии  чиновник министерства  внутренних дел, вероятно, знал. И может быть,  только то, что  рав Лоэ сейчас  воевал против англичан, в какой-то мере приглушало антипатию  к нему француза. Они выехали из  Тулузы  часа в четыре после полудня,  надеясь  еще  засветло  попасть  в аббатство.  Но горные  дороги не очень способствовали  быстрой езде  даже на "Опеле", а за  ними еще плелся доживающий свой век небольшой автобус. Дважды они сбились с пути. Под массивную арку аббатства въехали уже в темноте.

Пожилой интеллигентного вида аббат принял раввина  и  чиновника в своем огромном  кабинете, куда их проводил  монах. Обстановка кабинета  была более чем скромной - помещение схимника. Большой дубовый  стол со стопкой книг  на нем. Простое грубое кресло. Два простых  стула по другую сторону  стола. Два ряда таких же стульев у стены. Только богатое распятие над головой аббата не соответствовало  обстановке кабинета:  серебряный Иисус на кресте из черного полированного дерева. Аббат пригласил посетителей сесть, не подав им руки.

Рав Лоэ начал без предисловия:

- Уважаемый  аббат,  вы осведомлены о  цели  моего визита. У  нас  есть абсолютно достоверные сведения о том, что ваше  аббатство  спасло и приютило еврейских детей.  Пославшая меня  организация  и я  лично не  находим нужных слов,  чтобы выразить вам благодарность  за  вашу  смелость и благородство. Сейчас, благодарение Всевышнему, эти дети вне опасности.  Мы  были бы вам не менее признательны, если бы вы возвратили нам спасенных детей.

 - Уважаемый Рабби, вам известно, что творилось во Франции. Мы выполнили свой  долг,  то,  что  обязаны были сделать  истинные христиане: мы приютили сирот. Сейчас у нас в  аббатстве  воспитываются пятьдесят детей. Я  не знаю, есть ли среди них еврейские дети. Для меня не имеет значения факт рождения в еврейской семье. Все они - живые души, которые должны служить нашему господу Богу, чтобы отблагодарить его за спасение.

- Уважаемый  аббат, я приехал к вам не для теологической дискуссии. Мне не хотелось бы  ущемлять ваших чувств,  тем  более  что  нам известно  ваше личное благородство  и  ваш,  можно  сказать,  героизм  во время  участия  в Сопротивлении. Но вы, к превеликому сожалению, исключение. Добрые католики в вашей  стране и на востоке приложили руку к уничтожению большей  части моего народа в Европе. Это миллионы  человеческих жизней. Глава  вашей церкви тоже имеет отношение  к геноциду моего народа. Сейчас  каждый еврей  представляет для  нас огромную ценность.  Тем  более,  что  речь  идет  не о  возрождении европейского еврейства, а о возрождении еврейского государства.

- Абсурд! - вскипел аббат и тут же устыдился своей вспышки. - Простите, уважаемый Рабби.

Рав Лоэ спокойно кивнул. Он отлично понимал, что сейчас творится в душе аббата. Вероятно, не следовало упоминать возрождение еврейского государства.

Главным доводом католической церкви,  что именно она наследница Библии, врученной Моисею, были факты наказания евреев Господом,  разрушившим их Храм и их  государство, лишившим  их  Своей  избранности. Возрождение  еврейского государства  ставит  под  сомнение  основной  постулат христианства.  Аббат, конечно, знает, что  творится сейчас в Палестине. Умный человек не  может не сделать из  этого  выводов.  Возрождение  еврейского  государства  очевидно.

Христианству   придется   выдумывать   новые  доказательства   правомерности существования своего учения.

Чиновник министерства внутренних дел, безучастно наблюдавший за беседой двух священнослужителей,  сейчас впервые почувствовал отсутствие антипатии к еврею.  Он так ненавидел англичан, что  перспектива их изгнания из Палестины примирила его с людьми, не имеющими права на существование.

Рав Лоэ почувствовал перемену в настроении этого антисемита и решил при необходимости воспользоваться ею, играя антианглийской картой.

- Уважаемый  аббат, я  не сомневаюсь  в том, что вам,  так же  как мне, известен  текст  конца  третьей  книги  Пятикнижия. Вы называете ее "Левит".

Господь вручил нам ее под именем "Ваикра". Мы принадлежим к разным религиям, но оба мы верующие люди. Мы знаем, что  Он исполняет  свои обещания. В конце книги  "Ваикра"  обещано  возрождение  нашего  государства.  Любой  мыслящий человек не  может  не  видеть  признаков  начала  исполнения этого обещания.

Пожалуйста,  продолжайте быть милосердным и великодушным. Верните нам  наших детей.

- Но как  вы докажете  представителю министерства  внутренних дел,  что среди наших мальчиков есть еврейские дети, на которых вы претендуете?

- Я докажу.

- Забыл добавить, что я против унизительной проверки в стиле бошей, тем более  что мальчик  любой национальности мог  быть подвергнут  обрезанию  по гигиеническим соображениям.

- И это условие я принимаю.

Аббат  пристально посмотрел на  рава Лоэ,  но не  обнаружил ничего, что помогло бы ему разгадать намерения этого еврея.

-  Ну что  ж, сейчас уже  поздно. Дети отошли ко сну.  Завтра  утром вы можете приступить к расследованию. Я распоряжусь приготовить комнаты в нашей гостинице.

- Простите меня, уважаемый аббат, к сожалению, не я распоряжаюсь  своим временем.  Англичане  вынуждают  нас ловить  буквально  мгновения.  Со  мной автобус, также не принадлежащий  нам. А что  касается расследования, то наша религия никогда  не прибегала  к нему.  Как  вам  известно, мы  были  только жертвами расследования.

Аббат  явно  смутился.  Он  употребил  латинское  слово "инквизицио"  - расследование, упустив  из  виду,  что  оно  приобрело иное звучание.  Аббат уставился в стол. В кабинете воцарилась абсолютная тишина. Наконец он уперся в подлокотники кресла и встал.

-  Хорошо.  Пойдем к детям. Не знаю, как вы намереваетесь выяснять, но, пожалуйста, не больше одной фразы.

Они шли по бесконечным коридорам.  Тишина, казалось, не нарушавшаяся со времен  средневековья,  сгущалась  от  стука каблуков  по  каменным  плитам, сопровождаемого каким-то неземным эхом. В  Тулузе даже  по вечерам еще  было тепло. А здесь, в  Пиренеях, уже ощущалось приближение  зимы.  Тусклый  свет редких  лампочек,  свисавших  со  сводчатых  потолков,  вырывал  из  темноты нескрываемую бедность. Электрические  провода  по всей длине коридоров  были протянуты  поверх стен,  уже давно моливших о ремонте.  Аббат молча  отворил дверь в конце коридора и пропустил внутрь Рабби и чиновника.

С  древней  грубо  сколоченной  табуретки под  едва  теплившимся  синим ночником  поднялся старый  согбенный монах  и поприветствовал  их  поклоном.

Аббат посмотрел на него. Монах кивнул и включил свет.

Три  анемичных   лампочки,  свисавших  на  электрических   проводах  со сводчатого потолка,  едва осветили длинный дортуар с  двумя рядами небольших деревянных  топчанов вдоль стен на  каменных плитах  пола. Слева беззвездная темнота  застеклила четыре  больших  стрельчатых  окна,  которые,  казалось, источали космический холод. Серые убогие одеяла вряд ли согревали детей даже сейчас, когда горы еще не были покрыты снегом.

Рав Лоэ почувствовал тоскливый  запах сиротства. До боли ему захотелось извлечь  из этой печальной  обители всех пятьдесят малышей, с любопытством и страхом  смотревших на  аббата и  двух незнакомцев. Он поставил табуретку  в центре дортуара и, подобрав полы длинного черного кафтана, встал на нее.

Одна фраза. Как вызвать воспоминания о родном доме, о еврейском  доме у этих человечков в возрасте от пяти до девяти лет? Господи, помоги мне!

Горячий  ком созрел в сердце и с болью  поднялся к горлу, сдавив его. И тут вся адская мука сжигаемых  на кострах Инквизиции, все отчаяние ведомых в газовые камеры, вся нежность матерей, желающих своим малышам спокойной ночи, -  все  это вместилось  в  одну  фразу,  в  одну  молитву, в  течение  веков произносимую всеми евреями:

- Шма, Исраэль, Адонай Элохейну Адонай Эхад!

Еще  не  затихло эхо под сводом дортуара, как рядом с равом  на топчане под  окном   горько  зарыдал  худенький  мальчик  с  черным  ежиком  коротко остриженных волос.  И тут  же  - еще  один. И  еще. И  еще. Десять босоногих мальчиков в длинных рубахах из грубого домотканого полотна сгрудились вокруг потрясенного  рава,  сошедшего  с  табуретки.  Аббат,  старый монах  и  даже чиновник не могли произнести ни слова.

Рав Лоэ взял себя в руки.

-  Надеюсь,  уважаемый  аббат, что  подобно  мне, вы  не  сомневаетесь в принадлежности этих детей к еврейской нации?

Чиновник вопросительно посмотрел на настоятеля.

Аббат, все еще не пришедший в себя после увиденного, молча кивнул.

Шестилетний  Андре был  первым, кто  заплакал, кто вскочил  босиком  на холодный  пол  и,  рыдая, прижался к  ноге человека,  который произнес такую знакомую и  уже полузабытую фразу. После нее мама всегда говорила: "Приятных сновидений, сыночек".

И  сейчас, двадцать два года спустя, Одеду  снова захотелось ощутить на своей голове теплую ладонь рава Лоэ. 

 


   


    
         
___Реклама___