Нина Воронель, Михаил Юдсон

                                                         

Нинотехнология успеха

 Интервью, взятое Михаилом Юдсоном у Нины Воронель 

 

1. Давайте начнем с вашего свежего бестселлера "Содом тех лет". В аннотации сказано: "Часть этой книги была выпущена в 2003 году издательством "Захаров" под названием "Без прикрас" и вызвала скандал, длящийся до сегодняшнего дня. Скандал был предрешен еще до выхода книги... Отсюда и оглушительный успех". Так что, скандал - залог успеха, обязательное условие литературной славы?

 В вашем вопросе, по сути, содержится целый набор вопросов, каждый из которых требует отдельного ответа.

Определяет ли скандал успех книги?

Правильно ли утверждать, что чем оглушительней скандал, тем оглушительней успех? И вообще – возможен ли успех без скандала?

И, наконец, рассчитывала ли я на скандал, приступая к книге воспоминаний?

Задающий эти вопросы, очевидно, неплохо разбирается в книжном рынке, и знает, что скандал – двигатель торговли. Но в природе писательского труда он явно не разбирается, если воображает, что скандал можно вызвать по желанию автора. Книжный торговец может заказать скандальную книгу, но писатель может ее написать, только если  над этой книгой соответствующим образом сойдутся звезды. В аннотации к "Содому тех лет" сказано, как мне повезло, что я всегда оказывалась в нужное время в нужном месте.

То же, но только с отрицательным знаком написала обо мне в газете «Известия» Юлия Рахаева:

«… воспоминаниями о таких персонажах русской культуры, как Корней Чуковский, Лиля Брик, Борис Пастернак, Арсений и особенно Андрей Тарковский, Андрей Синявский, Юлий Даниэль и многие другие, не менее славные, вполне можно вписать себя в тот же контекст».

Мне трудно понять этот упрек – выходит, я провинилась в том, что была хорошо знакома и даже дружна с перечисленными знаменитостями?  Или в том, что я о них написала? Может, если бы я вспомнила о своей дружбе с госпожой Рахаевой, читателю было бы интересней, но я, к сожалению, не сподобилась чести быть с ней знакомой, - вероятно, она вращалась в других кругах и не была вхожа в дома Корнея Чуковского и Арсения Тарковского.

Правда, издатели моих книг представляли себе дело иначе. Так на обложке «Без прикрас» написано:

«Если вас интересует частная, а порой и тайная жизнь многих знаменитостей уходящей, но все еще загадочной эпохи, если вас не пугает шокирующая правда того времени - эта книга для вас».

А на обложке «Содома тех  лет»:

«А может, у нее просто такой острый глаз и острый язык, что всякое описанное ею место и время начинают казаться  нужными и важными? Кумиры  ушедшей эпохи предстают у Воронель людьми, исполненными разнообразных страстей, как и положено людям. Три качества отличают  рассказчицу  - бесстрашная откровенность, психологическая проницательность и страсть к разгадыванию тайн».

Последняя фраза – из статьи известного литературоведа Льва Аннинского, которая представляет собой глубокий анализ моей книги.

Что ж, он прав, но не до конца, - когда я начала описывать удивительные события своей жизни, мною владела не только страсть к разгадыванию тайн, но и страсть – оставить для будущего подлинное свидетельство об этих событиях. Я не думала о возможных последствиях, негодованиях и обидах. То, о чем я писала, казалось мне слишком важным, чтобы отвлекаться на такие пустяки. Распутывая клубки драматических хитросплетений судеб и характеров, я была так увлечена процессом, что мне казалось, будто читателя это увлечет не меньше, чем меня.

Я, собственно, и не ошиблась – читатель явно был увлечен. Беда в том, что общественное мнение фабрикуется не читателем, тот просто «голосует ногами», покупая книгу, а награды и порицания выдают журналисты. А может, никакой беды и нет, - что мне в этих наградах и порицаниях, если читатель «ногами» многократно проголосовал за меня?

А что разразился скандал – не я его разожгла, хоть

Юлия Рахаева и приписывает это мне:

 «Скандал был не просто предсказуем, но предрешен. Задолго до выхода этой книги и даже задолго до того, как она была подписана в печать, одна ее… часть - о Синявском и Даниэле - была опубликована сначала в израильском журнале "22", … а затем в московских "Вопросах литературы", и вызвала шквал абсолютно праведного гнева».

Абсолютная праведность грянувшего гнева ничем не доказана, но поскольку  мои воспоминания написаны и впрямь без прикрас, нашлись люди, которые чрезмерно возбудились, их прочитавши. Особенно разозлил их сопроводительный комментарий издателя Игоря Захарова:

"В своих мемуарах Нина Воронель талантливо и изящно, остроумно и безудержно рассказывает то, что другие пытаются скрыть, а большинство не знает вовсе».

Такое описание моей книги многих привело в ярость. Любопытно само обилие ругательных рецензий и их задиристый тон – к чему такая страсть, с чего они так возбудились?

В основном их гнев касался образов тех, о ком я писала с особой любовью, как, например, о дочери Ольги Ивинской, очаровательной Ирочке Емельяновой. Не поняв ни слова из того, что я о ней написала, ее - увы! – недалекие но, надеюсь, и не очень близкие, друзья подняли громкий маловразумительный шум. Им явно не хватало тонкости различения, которую физики называют разрешающей способностью, так что и объяснить-то им ничего нельзя.

Как объяснить глухому к драматургии, что главное в создании образа - драма, столкновение характеров, что с помощью сладких слюней нельзя склеить даже бумажный кораблик? Я так и не написала обо многих встреченных мною замечательных людях, потому что не нашла в их образах достаточно драматургии, где линии судьбы вступили бы в смертельную схватку с линиями ума и сердца. И остались они мною не освещенными, и мне их жаль, потому что  из-за этого они не попали в уходящий в будущее поезд истории.

Поначалу я, конечно, проявила неподобающую моему жизненному опыту наивность, полагая, что все фигуранты моих воспоминаний будут вместе со мной радоваться моим удачам в увековечении их многоцветных персон. Увы, это оказалось не так – нисколько не очаровываясь моими художественными достижениями, они в большинстве обиделись и поссорились со мной навсегда. Хоть это отнюдь не спасло их от того прискорбного факта, что они навек останутся в истории такими, какими я их описала. Потому что истинная драматургия непобедима и неопровержима.

Но еще больше обиделись на меня те, кого я вовсе не упомянула. Ведь на это даже в суд подать нельзя!

 

2. Ваши последние книги (воспоминательная, мемуарная проза) спровоцировали немало возмущенных откликов и гневных отповедей. А стоит ли вообще писать "мемуарное" о существующих существах? Не жестоко ли? Ведь "вид изнутри" и "взгляд снаружи" столь различны...

 Что значит, стоит ли? Это опять вопрос из области книжной торговли, а я ею не занимаюсь. Писать можно только то, что хочется писать, а вопрос что чего стоит – не ко мне. Кстати, по поводу успеха без скандала – все-таки наибольшим успехом из написанного мною пользуется моя трилогия - «Ведьма и парашютист», «Полет бабочки» и «Дорога на Сириус», - вокруг которой не клубились страсти обид и возмущений. Хотя никакого скандала вокруг этой трилогии не было, количество рецензий и отзывов на нее было рекордным, не говоря уже о количестве проданных книг.

 

3. Мне (уж таково устройство головы) кажется, что стержнем и одновременно движителем письма является Язык - это он пишет нами, а литератор - лишь мыслящий стилос.

 Боюсь, что утверждение, будто писатель, которым «пишет слово» - мыслящий стилос, как вы красиво выразились, - это  самообольщение. Был бы этот стилос мыслящий, он бы так не доверялся слову, у которого ни души, ни понимания. А вот если самому сказать нечего, так доверяешься слепому поводырю. Никто еще не упрекал меня, что я не владею словом, но это я им владею, а не оно мной. Я играю словом, прислушиваюсь к нему, пытаюсь удовлетворить его прихоти, но я ни в коем случае не его раба. Слово – мой инструмент, но не мой хозяин.

Я бы сказала, что здесь проявляется мужское и женское начала писательства – тот, кто слишком отдается, не может назвать себя стилосом – палочкой для письма, напрасно он себе льстит.

 

4. Вы неоднократно утверждали, что сюжетность, создание мира на бумаге, "читабельность" (по Сомерсету Моэму) чрезвычайно важны. Защитите, пожалуйста, свои убеждения. 

Скорее вы должны защитить свой вопрос. Как можно смешивать такие разные понятия, как  сюжетность, создание мира на бумаге и "читабельность"? Сюжетность – это самое простое движение событий, порой не создающее ни "читабельности", ни мира на бумаге. Связанные банальной фабулой примитивные передвижения картонных фигур не имеют ничего общего с литературой, и никак не входят в круг моих интересов. Когда я задумываю очередное произведение, меня меньше всего занимает сюжет, я часто даже не знаю, что именно произойдет с моими героями. Самое важное для меня - создание ключевых образов, психологическое проникновение в их сущность и их драматическое противопоставление. Когда я нахожу основные болевые точки каждого характера, я сталкиваю их таким образом, чтобы все повествование двинулось вперед. А дальше я предоставляю решение силе инерции. Каждый мой роман растет, как растение, в первоначальном зернышке которого закодировано его будущее. Главное – не вмешиваться и не мешать героям самим разобраться в своих проблемах. Таким образом создается придуманный мною мир, и, судя по многочисленным отзывам, он часто заставляет читателя забыть о мире реальном. Конечно, важно все это как следует записать, и тут на помощь приходит владение языком. Если записать ненавязчиво и синтаксически привлекательно, то возникает та самая пресловутая "читабельность", которую никогда не удастся списать в отрицательную особенность прозы. "Читабельность" – великая вещь, и горе тем, кого никто не хочет читать! Зачем они, бедняги, трудятся?

 

5. Последний опубликованный вами текст (журнал "22", N141) - "Вилла "Маргарита". Это своеобразный эксперимент - при увлекательности, почти детективности сюжета, там нет развязки, окончательной подписи, а как в жизни все теряется в сумраке тайны, в благословенном блоковском "цветном тумане". Вы решили написать "странный роман"? 

Я уже пыталась вам объяснить, что заранее ничего не решаю – я строю драму характеров, и она растет, как куст, не спрашивая моего согласия. Я только пожинаю плоды, какие Бог пошлет. Когда я задумала историю одного лета героини «Виллы Маргарита», молодой актрисы из России по имени Габи, я примерно знала, из каких элементов она будет складываться. Меня увлекала сцена свадьбы-стриптиза при свечах в древней турецкой башне, и никак с ней не связанная жизнь русской прислуги в ослепительной вилле Маргарита, принадлежащей богатым израильским интеллигентам. Постепенно я нашла мостик, ведущий от русской прислуги к исполнительнице русских романсов на таинственной свадьбе, и начала писать. По мере того, как замысел мой обрастал мясом, начали прорисовываться контуры нервного мужа обидчика и ветреного американского мальчика, поющего русские романсы. А дальше уже покатило-поехало, словно с горки вниз под свист ветра в ушах – ночной клуб в Яффо, другая вилла Маргарита в другой стране, недобрая пара с немецкой овчаркой на поводке и волшебная сталактитовая пещера в Триесте, где самое место призракам. И, конечно, маленький красный рояль со щербинкой на черной клавише третьей октавы. И тайны, тайны, тайны! Мне так не захотелось нарушить свое сумрачно мерцающее повествование ярким светом простых разгадок. Мне стало так жалко примитивно разрешить загадки этого странного лета заранее задуманным решением – ведь разгадки никогда не бывают спонтанными, их всегда старательно заготавливают с самого начала. И я оставила полупрозрачный туман висеть над причудливым хороводом событий – чтобы было, как в жизни, где тайны навечно остаются тайнами!

Кстати, в издательстве «Исрадон» весной должна выйти моя новая книга «Тель-авивские тайны», где собраны в единый роман все мои повести о прелестной стрекозе Габи, обладающей редкой способностью закручивать вокруг себя пространство.     

 

6. Фильм по вашему сценарию о Достоевском был поставлен телевидением Би-Би-Си (даже, кажется, должен был снимать Кшиштоф Занусси, да "не сошлись характерами"). А ныне у вас опубликована пьеса о женщинах Достоевского и новый сценарий о Федоре Михайловиче, где он совмещен с Бакуниным. Плюс в вашей книге "Полет бабочки" есть вставная глава "Дневник Рихарда Вагнера", и там снова возникает образ Михаила Бакунина. Как связаны между собой три эти "аку-аку", культовые фигуры XIX века? Почему они важны для вас, и вы обращаетесь к ним именно сейчас? 

Да, эта история захватила меня, я посвятила не один год решению загадки отношений в полулюбовном треугольнике Достоевский-Бакунин-Вагнер.

Работая над сценарием о жизни Ф.М. Достоевского, который я писала по заказу телестудии Би-Би-Си, я подробно изучила многотомную разноязычную литературу, посвященную жизни великого писателя. Меня поразил любопытный факт - почти все повороты судьбы Достоевского были каким-то мистическим образом переплетены с судьбой другого знаменитого на Западе героя российской истории – Михаила Бакунина, стоявшего у истоков захватившего сегодня весь мир террористического движения.

Оба начинали в одном и том же литературном мире, где властителем дум был Белинский, оба отринули его ради кружка более свободомыслящих философов и поэтов, оба за это жестоко поплатились, накликав на себя царский гнев. Оба были заключены в Петропавловскую крепость, оба приговорены к смертной казни и помилованы в последнюю минуту, оба оказались в одно и то же время в сибирской ссылке. При том, что идеологически и нравственно они полярно противостоят друг другу – а, может быть, именно поэтому, их словно связывает какое-то мощное  притяжение.

Хоть Достоевский и Бакунин практически не встречались, жили они всегда параллельно друг другу – можно представить дело так, что они были предназначены друг для друга, но просто разминулись во времени. Впрочем, Достоевский восполнил этот пробел, сделав Бакунина  героем своего романа «Бесы» под именем Ставрогин.

И я занялась изучением материалов, посвященных жизни Бакунина. В его судьбе и характере было много странностей. Отпрыск знатной аристократической семьи, приближенной к российскому императорскому двору, он с юных лет стремился жить на грани гибели и метался по всей Европе в поисках смерти. Во время революции 1848-49 года он сражался на баррикадах в Париже, в Праге и в Дрездене, за что был приговорен к смертной казни, выдан ненавидевшему его лично русскому царю и надолго заключен в одиночную камеру страшной Петропавловской крепости.

Какая-то сила гнала его от одной опасности к другой, хоть на первый взгляд все у него было в порядке – высокий, синеглазый красавец, богатый, прекрасно образованный, он оставался тщетной мечтой многих женщин, Вглядываясь в извивы его бурной судьбы, я наткнулась на один драматический эпизод, как бы не слишком отмеченный другими исследователями - на его краткую, но интенсивную дружбу-любовь с великим немецким композитором Рихардом Вагнером. 

Случилось это весной 1849 года, когда Бакунин бежал из Праги, где революция была жестоко подавлена, в Дрезден, где она еще только назревала. В Дрездене он познакомился с Вагнером, и они очень быстро стали неразлучны. Они проводили бессонные ночи в страстных дискуссиях, бродя вдоль набережных Эльбы. Очень впечатляющая пара - почти двухметровый красавец Бакунин рядом с крошечным уродом (рост 152 см.) Вагнером. По ночам они бродили потому, что Бакунин, опасаясь ареста, днями прятался в какой-то грязной норе. Причем одет он был в концертный фрак, - в его окружении не было никого такого роста и размера, как он, чтобы дать ему другую одежду.

Через пару месяцев они рука об руку повели восставший народ Дрездена на баррикады. И если можно хоть частично понять мотивы Бакунина, свято уверенного в необходимости разрушения буржуазной цивилизации, для исследователей по-прежнему остается загадкой самоубийственное поведение Вагнера, который к тому времени уже был главным дирижером королевской оперы в Дрездене.

В результате своего короткого героического броска на баррикады композитор потерял все, чего достиг долгими годами тяжелого труда. До сих пор ни один исследователь не сумел  убедительно объяснить безрассудное решение Вагнера принять участие в революции, стоившее ему шестнадцати лет изгнания, унижений и нищеты.

Тщательно сравнивая записи в дневниках самого Вагнера и его жены Козимы с письмами Бакунина, я предлагаю новое толкование дрезденских событий 1849 года, основанное также на свидетельствах многих современников и друзей композитора.

Все дело было в том, что Рихард Вагнер был страстно влюблен в русского богатыря Бакунина, и ринулся на баррикады в надежде заслужить его ответную любовь. Гомосексуализм Бакунина не вызывает сегодня сомнений – несмотря на его мужественную красоту, у него никогда не было нормальных отношений с женщинами, он избегал их. Зато при нем всегда состоял очередной юный последователь и поклонник. Известно, что немецкий пианист Адольф Рейхель даже покинул жену, чтобы сопровождать Бакунина в его странствиях по Европе. Жена Бакунина, Антонина, с которой он обвенчался в сибирской ссылке, с его согласия состояла в постоянной связи с его соратником Карло Гамбуцци и прижила от него четверых детей.

Вагнер же по всей видимости был бисексуален, причем его гомосексуализм сильно затенен его многочисленными любовными аферами с женщинами. Однако отдельные исследователи обращают внимание на странный выбор композитора - можно подумать, что он сознательно искал для этих афер особо недоступных Изольд.  Зато его письма к некоторым друзьям, так же, как его романтическая связь с королем Людвигом Баварским, довольно откровенно декларируют характер его эротических склонностей.

Мишель, как  Вагнер называл Бакунина, поразил композитора при первой же их встрече - он говорил возвышенно и блестяще, уверенно рассекая воздух крупной ладонью с красивыми длинными пальцами. Рядом с этим гигантом Рихард чувствовал себя совсем крошкой, и сердце его сжималось в комок и расширялось до невозможности, готовое взорваться. Перед ним был подлинный Зигфрид - могучий, прекрасный, синеглазый, не знающий страха…

Сам Рихард хорошо знал страх, и потому бесстрашие Мишеля так его увлекало.

Но самая интригующая подробность крушения этой романтической связи приходится на финальный момент, когда революция была разгромлена и революционная армия в панике отступала из Дрездена. Был объявлен розыск главарей революции – саксонская королевская полиция рыскала по всем дорогам в надежде их схватить. И Вагнер предал своего возлюбленного Зигфрида, заманив его в Хемниц, где зять Вагнера был начальником полиции. За эту услугу зять помог самому Вагнеру бежать в Веймар, где его уже поджидал его старый друг Франц Лист, отец его будущей жены, Козимы.

Арестованный в Хемнице Бакунин был приговорен к смертной казни и выдан русскому царю Николаю Первому.

Только после смерти царя Николая, больной и обессиленный семилетним тюремным заключением, Бакунин был сослан в Сибирь, откуда умудрился бежать в Европу. Там он поселился в Лугано, на берегу Люцернского озера, в получасе езды от виллы Трибсхен, подаренной Рихарду Вагнеру влюбленным в него Баварским королем Людвигом.

Несколько лет прожили эти бывшие друзья почти рядом, не сделав ни одной попытки встретиться.

Выводы, к которым я пришла в результате этого расследования, раскрыли новый виток в биографии Рихарда Вагнера. К счастью, все фигуранты этой истории уже давно отошли в мир иной, а не то мне бы досталось не меньше оплеух, чем за книги «Без прикрас» и «Содом тех лет».

 

7. Кстати, о роли женщин в истории. Во многих странах сегодня правительства возглавляют женщины – и ничего, вроде справляются. Как, по-вашему, пригоден этот «матриархат» для Израиля? 

Это естественно, что женщины сегодня  часто возглавляют правительства, – ведь  они  во многих областях превосходят мужчин интеллектуально, потому что их система восприятия информации многоканальна. Женщины более терпеливы и мыслят более упорядоченно и логично. Какой-то недалекий мэйл-шовинист изобрел глупый термин «женская логика», и этот термин прижился, а жаль!  Побольше бы такой логики мужчинам, которым амбиции и эгоизм зачастую полностью затемняют разум! Обратите внимание на мусульманский мир, где женщина вообще не имеет голоса, – много они достигли? А что до Израиля, так наши еврейские женщины ничуть не хуже остальных, чтобы не сказать нескромно «лучше». Я думаю, что человечество изрядно выиграет, когда женщины возьмут управление миром в свои руки, оставив мужчинам футбольные стадионы.

---

   

---