VKagan1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Июнь  2007 года

 

Виктор К. Каган


Маленькие истории

 

(Из книги "Воспоминания. Статьи и рецензии")

 

Прямая речь передана всегда точно по смыслу, но часто не дословно, и ее можно рассматривать просто как форму изложения. Такой прием был узаконен еще в макьявеллиевой "Истории Флоренции".

 

Шахматная история

 

Арон Нимцович – теоретик и аналитик, чьи идеи и разработки  прочно вошли в шахматную практику, гроссмейстер, считавшийся претендентом на титул чемпиона мира - не участвовал в Московском турнире 1935 г, на который были приглашены почти все выдающиеся шахматисты того времени. Отсутствие Алехина и Боголюбова было понятно, причин и не скрывали: их не пригласили по политическим причинам как эмигрантов. Но почему не участвовал Нимцович?

Дошел слух, будто он отверг приглашение, сказав, что прожил жизнь в демократической стране, и не поедет в страну диктатуры. Тетка Нимцовича, старинная приятельница моей матери, утверждала, что это клевета, что он еще мальчишкой увлекался революционной литературой. Я не смог проверить слуха, но все больше склоняюсь к мысли, что так оно и было.

Довод тетки не опровержение, а, напротив, косвенное подтверждение слуха.

Другое такое подтверждение - замечание М. Таля, будто "в ситуации на шахматной доске Нимцович ориентировался куда лучше, чем в великих социальных потрясениях свидетелем которых был". Политической деятельностью Нимцович не занимался, и в предисловии к "Моей системе", не затрагивающей никаких нешахматных проблем и переизданной через треть века после смерти автора, это замечание выглядит неуместным. Но оно понятно, если учесть, что Таль адресовался к шахматистам, которые могут судить об отношении Нимцовича к советскому режиму, зная об инциденте в 1935 году.

Еще косвенное доказательство - выпад Капабланки в дни турнира. Большой спорт - это часто еще и большие дрязги. Но, видимо, не только личная неприязнь, но и еще более желание сделать приятное гостеприимным хозяевам руководили профессиональным дипломатом Капабланкой, когда он в интервью и затем в лекции заявил, будто Алехин не имеет морального права считаться чемпионом мира, поскольку отказывается играть с ним реванш. Такое предположение подкрепляет заявление одного из гостей, более угодливого, будто Алехин уподобился Маршаллу, номинальному чемпиону Америки, которого давно уже перестали считать серьезным шахматным бойцом. И в той же лекции Капабланка сказал, будто Нимцовича можно не считать претендентом на шахматную корону после проигрыша матча Штальбергу.

Хорошо помню, как возмущалась этим заявлением тетка Нимцовича. Запомнился и ее рассказ (правда, по другому поводу) об одном матче племянника.

Ему было не то пять, не то семь лет - я точно не запомнил. Отец привел его к своему знакомому, чемпиону Риги. Сели за шахматы. Арон выиграл первую партию и проиграл вторую. Тогда он сказал:

- Маэстро, эти две партии еще ни о чем не говорят. Первую вы играли плохо: думали, что играете с мальчишкой. Вторую я играл небрежно: решил, что вы слабый игрок после того, как вы проиграли первую. Теперь мы знаем друг друга, и третья партия уже действительно покажет, кто из нас сильнее.

Третью партию Арон выиграл.

По-моему, этот рассказ говорит об интеллекте даже больше, чем о шахматном даровании. И он, пожалуй, сильнейшее косвенное доказательство, что слух в 1935 году был верен.

 

Мудрый

Покойный Д.М. Стонов, рассказавший мне эту историю, кажется, знал его лично. Он был скромным коммивояжером фирмы "Ундервуд" и был очень далек от политики. В начале революции бедствовал, но потом сумел снова связаться с фирмой и стал предлагать пишущие машинки советским учреждениям. Торговля пошла бойко, комиссионные были хорошие, и он скоро разбогател. И тогда он сказал домочадцам:

- Чтобы вот так, из ничего, на ровном месте человек вдруг стал богатым - это ненормально. Это не может кончиться добром. Из этой страны надо бежать немедленно.

И уехал с семьей в Палестину.

Пять историй

 

Первые четыре я слышал "в круге первом" Три - от Б.Н. Телеснина, бывшего артиллерийского офицера, одну - от С.С. Рузова.

Барон и ротмистр

В Михайловском артиллерийском училище юнкера были разбиты на подразделения как в армии. ** (Телеснин назвал известную аристократическую фамилию, но я ее не запомнил) был из остзейских баронов и, конечно, заядлый монархист. В его отделении был поляк, участник подпольной эсеровской организации. Про организацию он, понятно, не говорил, но своих политических взглядов не скрывал, и его отношения с ** были резко враждебными.

Организация провалилась. Поляка арестовали, его тумбочку обыскали, и юнкеров, его соседей, стали вызывать в кабинет начальника училища, где сидел жандармский ротмистр. Моя очередь оказалась вслед за **. Мы подошли к кабинету почти одновременно, и я услышал весь разговор через неплотно прикрытую дверь.

- Господин **, вы ведь из рода баронов **? Не сомневаюсь, мы с вами найдем общий язык.

- Господин ротмистр, в нашем роду все служили верой-правдой царю и отечеству, но шпионов и доносчиков не было никогда. Разрешите идти.

Принципы принципами, но ведь еще и то: юнкера в училище жили "не по уставу, а по традиции", и поведи барон себя иначе, ему бы житья не стало.  

Санитарный обоз
 

Командиром нашего артиллерийского полка был Николай Николаевич Бенуа из того же рода, что и знаменитый художник. Однажды в офицерском собрании он произнес такую речь:

- Господа, мы получили заявление офицера Иванова, который просит перевода в наш полк, так как в этом городе живут его родители и жена. Имеется письмо от офицерского собрания полка, где служит Иванов. Его рекомендуют как хорошего товарища и хорошего офицера. Но есть деликатное обстоятельство, которое вы должны иметь в виду при баллотировке. Отец Иванова - жандармский полковник. По традиции мы дважды в год устраиваем балы, на которые приглашаем офицеров со всеми членами их семей. По традиции же присутствие жандармских чинов в нашем собрании категорически не допускается. И мы должны подумать заранее, как будем выходить из ложного положения. Мы не сможем не пригласить полковника Иванова: это было бы оскорблением нашего товарища по полку. В таком случае не исключено, что он сочтет возможным придти. А мы не можем допустить, чтобы в нашем собрании присутствовал жандарм.

Сына жандармского полковника, конечно, забаллотировали.

Через несколько дней я был приглашен к Бенуа на квартиру на чашку чая. Такие приглашения получали время от времени все офицеры полка. Во время разговора я высказал недоумение, что он, монархист, так неприязненно относится к жандармерии, как-никак важной опоре существующего строя.

Бенуа рассмеялся:

- Вас удивляет, что я, не революционер и даже не либерал, занял такую позицию в случае с Ивановым? Все очень просто: понимаю, что санитарный обоз вещь полезная, даже необходимая, но обедать за одним столом с говночистом - не хочу.

 

Два жениха

 

В ** полку (Телеснин точно назвал полк, но я не запомнил) офицерам по традиции не полагалось жениться на еврейках. Случилось, что двое офицеров увлеклись девушками-подругами, которые обе были еврейками.

Один сказал в офицерском собрании, что делает предложение еврейке, и попросил рекомендацию для перевода в другой полк. Ему дали хорошую рекомендацию.

Другой спросил, оставят ли его в полку, если он женится на еврейке? Нет. Тогда он не будет делать предложения.

- Будете ли вы делать предложение - дело ваше, но из полка уходите немедля. Не хотим иметь в своем кругу подлеца.

 

 

Траур

 

Когда Курлов был генерал-губернатором, на него было совершено покушение. Гимназист бросил бомбу, но Курлов успел ее отшвырнуть. Гимназистка стреляла из пистолета, но Курлов успел схватить ее за руку. Отец девушки, генерал, ходатайствовал о помиловании, и смертную казнь ей заменили каторгой. Гимназист отказался просить помилования, и был повешен. Он был из нашего класса, и мы решили в день казни не отвечать уроков.

Первым был урок физики. Учитель никого не стал вызывать. Вторым был урок истории, которую вел директор. Первые несколько вызванных как-то отговорились. Дошла очередь до меня.

- Почему ты не можешь отвечать урок?

- Вы сам знаете, почему.

- Забирай ранец и уходи. Ты исключен из гимназии.

Не успел я открыть дверь - весь класс, как один человек, вскочил из-за парт и вышел за мной в коридор. Директору пришлось отменить распоряжение. И вот ведь что: в классе было несколько сыновей монархистов, членов "Союза русского народа". Они никак не сочувствовали казненному. Но и они вышли вместе со всеми.

 

Дурак

 

В конце второй мировой войны, в начале демобилизации, А.С. Шайкевич, бывший мой сослуживец, слышал, как генерал говорил лейтенанту, на которого поступила жалоба от солдата:

- Так вот, выгоняю тебя из армии. А знаешь почему? Потому, что ты дурак. Дураков мне в армии не надо. Уж если захотел поживиться из ротного котла, так умей делать, чтобы солдат на тебя не жаловался

 

Глазами зэка

 

Статья С. Юрьенена "Кубанские казаки" (МИГnews №8) напомнила о моем знакомстве с этим фильмом...

Я был тогда на шарашке. Раз в неделю нам показывали кино, и я до сих пор помню почти физическое ощущение удушья после просмотра этой бесконфликтной комедии. Я решил разобраться, в чем тут дело, и когда фильм привезли вторично, снова пошел его смотреть. И мне стало ясно, что это пастораль из жизни крепостных пейзан, причем создатели легенды о счастливой колхозной жизни то и дело проговариваются, что их пейзане на самом деле - крепостные.

Действие комедии разворачивается на ежегодной праздничной ярмарке в районном центре сразу после уборки урожая (и, разумеется, сдачи заготовок). Передовая доярка из одного колхоза влюблена в передового же конюха из другого колхоза и хочет выйти за него замуж. Председатель не хочет примириться с потерей ценного кадра и дает своему (тоже передовому) конюху ответственное задание увлечь доярку, чтобы она не ушла в соседний колхоз. Должен ли будет конюх еще и жениться на ней в случае успеха своей миссии, остается неясным. Моральный кодекс строителя коммунизма не мешает конюху принять деликатное поручение, но материальное положение этого передового труженика не позволяет ему повести доярку за свой счет не в ложу Большого театра, а всего лишь в кино. Председатель принимает все расходы на счет правления и тут же, безо всяких там коллегиальностей, решает накупить музыкальных инструментов для колхозного кружка самодеятельности, в котором участвует доярка. Сцена в магазине достаточно выразительна. Продавец рассыпается мелким бесом, лебезит перед председателем, который держится барином как представитель более высокого сословия. Все усилия тщетны: Джульетту никак не удается отвратить от Ромео. Но в противоположность знаменитой трагедии события развиваются вполне благополучно. Председатель идет с жалобой к секретарю райкома. Улаживание личных отношений через посредство партийной организации - характерная черта советского образа жизни. Партия заняла тут место, принадлежавшее ранее церкви. Секретарь райкома отнюдь не отбрасывает самой возможности вмешиваться в частную жизнь свободных советских граждан. Но он объясняет председателю, что доярка ведь не в Америку собралась, а в наш же соседний колхоз (не договорил: "в моем районе", а что сказал бы, будь район тоже соседним?), и тот моментально осознает свою ошибку. Вдобавок "Капулетти" породняются с "Монтекки": параллельно развивается и благополучно завершается роман между председателем колхоза, где работает доярка, и председательницей колхоза, где работает полюбившийся ей конюх.     

Помню, мы с Л.И. Толстобровым (прототип Хороброва из "В круге первом" Солженицына) тогда единодушно решили, что главная причина отвращения к фильму не вранье, "сказочность", а то, что он во многом правдиво показывает советскую жизнь. То есть диссонанс между стремлениями авторов и результатом их усилий.

*** 

            Спустя много лет вновь возник разговор о «Кубанских казаках». Собеседник был моим единомышленником, но фильм ему, наоборот, очень нравился. Мы согласились, что я зря принял слишком всерьез музыкальную комедию, сделанную вполне в традициях жанра, хотя в положении зэка это было естественно. Окончательно сразил меня его довод, что авторы, быть может, хотели показать сущность советского режима, а я стало быть принял за «диссонанс» ловкий  обход цензуры. 

***

            С. Юрьенен приводит свидетельство режиссера и киноведа О. Ковалова:

люди, которые на своей шкуре испытали все прелести тоталитарного режима, люди, которые признавались в том, что их родители были репрессированы, люди, которые сами сидели в лагерях, неожиданно писали о том, что они были счастливы и жили именно так, как показано в этом фильме Пырьева. Более того, попытки сказать нечто правдивое о жизни человека в послевоенной сталинской империи вызывали не только ожесточение у подобных зрителей, но и настоящую ненависть – не к сталинизму, а к тому, кто посмел сказать о нем хоть одно дурное слово

            Причин этому, по-моему, несколько. 

 Тут сказывается и тоска об ушедшей молодости. Многие не отдают себе отчета, что им сейчас плохо просто потому, что они состарились. С другой стороны "что пройдет, то будет мило" /Пушкин/. Когда мы, бывшие зэки, вспоминали наше житье на шарашке и в лагере, со стороны можно было подумать, что там жилось хорошо и весело. Но агрессивная реакция объясняется в первую очередь тем, что те, кто чувствует себя сейчас плохо, не имеют мужества увидеть, что сами так или иначе участвовали в создании коммунистического "рая" в годы молодости. Зачеркнуть прошлое для них значит зачеркнуть свою прежнюю жизнь, чего они сделать не в силах. И потому сейчас они его приукрашивают и идеализируют. Невольно вспоминаются слова Ленина, что раб, приукрашивающий и оправдывающий свое рабство, это «вызывающий чувство законного омерзения и негодования холуй и хам".

И эти люди вызывают в лучшем случае жалость. Но ни малейшего сочувствия.

 

О Василии Гроссмане

Василий Семенович Гроссман был человеком высокой совести, а среди литераторов это качество встречается гораздо реже, нежели талант

      И. Эренбург. Речь на гражданской панихиде.

            ...

До войны Гроссман был вполне советским писателем. Находясь под обаянием лозунгов революции, он писал о хорошем, увиденном в советской жизни. Так делали тогда почти все писатели, в том числе и те, кто давно понимал, что к чему, как, скажем, Эренбург. Для писателя это была единственная возможность работать не в стол, пробиться к читателю. Но Гроссманом двигали не такие конъюнктурные соображения, а искренняя вера в справедливость советского строя.

Отказ от взглядов и оценок, усвоенных в молодости, дается очень нелегко. Он приходит в результате тяжелых столкновений с жизнью и требует напряженной работы мысли и совести. Знаю это по своему опыту.  Вспоминаю рассказ бывшей советской разведчицы Н.М. Улановской как она и ее муж, резидент разведки, приезжая на короткое время из заграничных командировок, даже от своих друзей слушать не хотели об арестах в СССР. А когда не видеть происходящего стало невозможно - целый год не могли думать ни о чем другом, выясняя для себя, когда же началась измена прежним высоким идеалам – и в конце концов пришли к выводу, что в 1917 году.

Высокая совесть Гроссмана вынудила его тоже пройти нелегкий путь. Он пытался было оставаться советским человеком, угодить властям: написал предисловие к "Черной книге", выдержанное в советском духе с цитатами из Сталина и словами о "дружбе советских народов", полностью умолчав о пособниках гитлеровцев из местного населения; подписался под письмом с требованием расправы с "врачами–убийцами"; три года переделывал роман "За правое дело" и письменно каялся за него в 1953 г. когда травлю подняли "братья–писатели". Против Гроссмана выступали те, кого он тогда еще считал своими, и у него, рвавшегося на фронте в самые опасные места, не было опоры для духа. Отрыв от своих, обрекающий на одиночество – одно из самых тяжелых столкновений с жизнью.

В романе "Жизнь и судьба" Гроссман прекрасно показал, как сломался физик Штрум. Администрация института, где он заведовал лабораторией, организовала против него травлю, его выдающуюся работу затоптали – он держался и не выступил с покаянием, которого от него требовали. Его уволили. "Администраторы и партийные деятели, казалось ему, и в кругу своей семьи говорят о чистоте кадров, подписывают красным карандашом бумаги, читают женам вслух "Краткий курс истории партии", а во сне видят временные правила и обязательные инструкции".

Но вдруг Штруму позвонил Сталин - и все мгновенно переменилось. Директор "приехал к нему домой внимательный, любезный, с расспросами о здоровье, с шутливыми и дружескими объяснениями, предающими забвению все, происходившее". Люди, недавно старавшиеся погубить его, "радостно здоровались с ним, заглядывали ему в глаза взором, полным преданности и дружбы. Особенно удивительно было то, что эти люди были действительно искренни" (замечательно подмеченный тонкий штрих!). В лабораторию моментально оформили сотрудников, приема которых он раньше не мог добиться, а уволенной лаборантке оплатили вынужденный прогул. Все его пожелания тотчас выполнялись, и это казалось так естественно. "Неожиданно эти люди [директор, его заместитель, начальник отдела кадров, секретарь парткома] открылись Штруму с другой, человеческой стороны", и он почувствовал себя в их среде своим. И у него не хватило духа оторваться от этих ставших ему своими людей, "противопоставить себя коллективу", отказаться поставить подпись под гнусным письмом – отповедью английским ученым. Прошел огонь и воду, а пройти медных труб не смог. Их "вот эта дружественность и доверчивость сковывали его, лишали силы", а потом совесть жгла за проявленную слабость. Гроссман, впрочем, показывает одним штрихом, что это падение Штрума было закономерно.

"- Папа, послушай, - сказала Надя, - (...) Почему ты не попросил его [Сталина] о дяде Мите и о Николае Григорьевиче?

- Да что ты говоришь, разве мыслимо? - проговорил он.

- А по-моему, мыслимо. Бабушка сразу бы сказала, я уверена, что сказала бы.

- Возможно, - сказал Штрум, - возможно."

 Недаром в "освобожденной" Западной Белоруссии, как мне известно, членов партии преследовали за "бытовое сращивание" с местным населением.

Высокая совесть Гроссмана неумолимо привела его к пониманию, что "да, сталинский режим не лучше гитлеровского" (Солженицын). И не допустила "бытового сращивания", примирения с ним, когда после наступления "оттепели" "За правое дело" трижды вышло отдельным изданием, а в 1955 г. Гроссмана к его 50-летию наградили орденом Трудового Красного Знамени. В это время он уже работал над главными своими книгами: "Все течет" и "Жизнь и судьба".

            В обеих книгах действующие лица показаны "изнутри". Вот характерный эпизод из "Жизни и судьбы". К секретарю обкома Гетманову, назначенному комиссаром танкового корпуса, пришли проститься перед его отъездом в армию близкие люди, в том числе шурин и свояк, работник "органов". "При семейных встречах был Машук скромным, милым, любящим шутку человеком, а все же чувствовали Гетмановы какое-то напряжение, слушая его мягкий, вкрадчивый голос, глядя на темные, спокойные глаза и бледное, длинное лицо. И сам Гетманов, чувствуя это, не удивлялся". Перелистывая альбом с фотографиями, Машук так выразительно поднял брови, что все потянулись к альбому. Гетманов был снят в обкомовском  кабинете, над ним портрет Сталина. Лицо Сталина было разрисовано цветными карандашами.

            "- Ну что за мальчишка, - воскликнул Гетманов и даже по-бабьи как-то всплеснул руками.

            Галина Терентьевна расстроилась, повторяла, оглядывая гостей:

            - И ведь знаете, вчера перед сном говорит: "я дядю Сталина люблю, как папу".

            - То ж детская шалость – сказал Сагайдак...

            - Нет, это не шалость, это злостное хулиганство, - вздохнул Гетманов.

            Он посмотрел на Машука пытливыми глазами. И оба они в эту минуту вспомнили один и тот же довоенный случай, - племянник их земляка, студент-политехник, в общежитии стрельнул из духового ружья по портрету Сталина.

            Они знали, что болван-студент дурил, не имел никаких политических, террористических целей. Земляк, славный человек, директор МТС, просил Гетманова выручить племянника.

            Гетманов после заседания обкома заговорил с Машуком об этом деле.

            Машук сказал:

            - Дементий Трифонович, ведь мы не дети – виноват, не виноват, какое это имеет значение... А вот если прекращу это дело, завтра в Москву, может быть, самому Лаврентию Павловичу сообщат: либерально Машук отнесся к тому, что стреляют по портрету великого Сталина. Сегодня я в этом кабинете, а завтра – я лагерная пыль. Хотите взять на себя ответственность? И о вас скажут: сегодня по портрету, а завтра не по портрету, а Гетманову чем-то этот парень симпатичен, или поступок этот ему нравится? А? Возьмете на себя? (...)

            И сейчас Гетманов, пытливо глядя на Машука, повторил:

            -  Нет, не шалость это.

- Да ну уж, - проговорил Машук, - парню пятый год, возраст все же учитывать надо".

Мы видим, что и Машук, и Гетманов люди незлые, но поведение их диктует не совесть, а система и положение, которое они в ней занимают. Конечно, их это нисколько не оправдывает. "Всех учили. Но зачем ты оказался первым учеником, скотина такая?" (Е. Шварц. Дракон). Эпизод  мне напомнил, что на Ленинградской пересылке я встретил немца, который получил 25 лет за выстрел не то по бюсту, не то по портрету. Я тогда вспомнил знаменитую историю со шляпой Геслера. Этот наместник приказал вывесить свою шляпу на площади и чтобы все прохожие ей кланялись. А Вильгельм Телль не поклонился...

Таким образом, роман выносит приговор системе, а не отдельным людям, и в этом его главная сила. Монолог гестаповца Лисса, который старому большевику Мостовскому крыть нечем, показывает, что природа гитлеровской и сталинской систем одинакова. Вспоминаю кинофильм "Нюрнбергский процесс". Там есть слова (цитирую по памяти, но ручаюсь за смысл):

- Если бы это было чем-то вроде извержения грязевого вулкана... Но ужас в том, что чудовищные злодеяния творили обыкновенные нормальные люди...                          

В 1960 году у Гроссмана были, по-видимому, порожденные "оттепелью", иллюзии в отношении советского режима и собратьев по перу: он отправил рукопись романа "Жизнь и судьба" в журнал "Знамя". Редакторы переслали ее в КГБ. Роман был арестован, но автора "органы" еще не посчитали врагом. Не помню то ли писатель Д.М Стонов, то ли его жена мне рассказывали, что Гроссмана вызвали в КГБ и предложили продолжить работу над романом, не вынося рукописи из специально отведенной комнаты на Лубянке, чтобы не случилось утечки за границу, как было с "Доктором Живаго". Предложение не вдохновило, он им не воспользовался.

            "Все течет" Гроссман уже не пытался публиковать в СССР. Этот роман был издан во Франкфурте-на-Майне в 1970 г., через семь лет после его смерти, и сразу переведен на несколько языков.

"Жизнь и судьба" была издана в 1981 г. в Швейцарии, в 1983 г. в Париже, где была премирована как лучшая иностранная книга года, а в 1988 г. – и в СССР. Так подтвердились слова Воланда "рукописи не горят" и завершилась посмертно писательская биография Василия Гроссмана.


   


    
         
___Реклама___