Levin1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©Альманах "Еврейская Старина"
Сентябрь-октябрь 2007 года

Эрнст Левин


И посох ваш в руке вашей

Документальный мемуар 2002 года

(К тридцатилетию исхода из СССР)   

(окончание. Начало в №№ 3(39) и сл.)

 

Часть  четвёртая

 

«История с биографией» 

октябрь 1977 г.-июнь 1979 г.

Тель-Авив

 

Глава 5

 

„Проклят, кто превратно судит

пришельца, сироту и вдову!

И весь народ скажет: аминь!

(Второзаконие 27:19)

 

Итак, в защиту Наума никто больше не выступал...

И вдруг после Нового года, в "Круге" №81 от 3-9 января, выступил сам Альшанский! Он читал мораль редактору Георгу Морделю за статью в одном из последних номеров: мол, не пиши о том, чего не знаешь! И при этом снова бессовестно врал... Как говорит русская пословица: "Горбатого могила исправит"...

Я разыскал и эту статью ("Круг"№78, 13-19 декабря 1978 г.). Называется она "Эй, профессор, подай такси!" Мордель пишет о том, как русскоязычная пресса унижается и заискивает перед профессором Б. Левичем и другими знаменитостями из СССР, чтобы они ехали в Израиль, а не мимо него. И есть там такие слова:

За этим чувствуется опытная рука мелких душонок, играющих в большую политику. Лично Биньямин Левич им безразличен. На его месте мог бы оказаться Бевич или Аронсон. Была бы зацепка для бурной деятельности и громогласного биения себя в грудь: "Это я руку приложил! Я! Я! Я!"

Иначе не объяснишь, зачем вытащили в Израиль русскую женщину, полковницу Марью Давидович. Те, кто изводил её увещеваниями, отлично знали, что Марья Карповна сионизмом не интересуется, что в Израиле ей не прижиться (жарко, не та еда, кругом евреи). Но наживали политический (да и не только) капитал.

М. Давидович покинула Израиль и повела себя в Минске благородно: лично не написала ни полстрочки против нас, в то время как наша пресса клеветала на неё вовсю. Как она посмела уехать?! И никто не привлёк к ответственности тех, кто посмел её к нам затащить...

Как видим, имени Альшанского Мордель не упоминает. Но, кроме "Горбатого могила исправит" есть и другая русская пословица: "На воре шапка горит" И он, уже не в первый раз по этой пословице, сам вылезает на сцену!

Я не буду перепечатывать письмо Наума целиком: половина его нудное и напыщенное восхваление собственной мудрости и патриотизма смесь бездарной лжи и дурного вкуса. Но то, что касается семьи Давидовича, приведу полностью:

«В отношении  М. Давидович. Не знаю, кто Вас ввёл в заблуждение.

Когда мне стало известно, что она получила разрешение, я связался с Львом Овсищером по телефону и сказал ему следующее: "Лёва, скажи Маше, чтобы она, пока я ей не сообщу, не выезжала". А я не собирался ей сообщать. Овсищер передал ей слово в слово.

Второй раз я говорил с ней лично и почти дословно повторил, что сказал Овсищеру. Она мне сказала в ответ: "Наум, меня некоторые люди здесь осуждают, я должна ехать". Я ей повторил: "Маша, отказаться от выезда никогда не поздно, сделай это". При моих заявлениях я исходил из того, что евреев она никогда не любила. Она любила "своего жида". Я знал, что Израиль ей не нужен, и она не приживётся здесь.

"Кто, Мария, тебя осуждал?" спросил я её, когда она приехала. "Я ехала с Александром Ароновичем Игольниковым к своей сестре Анне Карповне в деревню. Всю дорогу он меня уговаривал ехать".

Но если бы, дорогой Георгий, Вы соизволили прочитать в журнале "Советиш Геймланд" №10 статью под названием "Вокруг одного письма из Вашингтона", полную ненависти, клеветы и инсинуаций против Льва Овсищера, Вы бы знали точно, что за человек уговаривал М. Давидович ехать в Израиль. Александр Игольников Саня Липавский Минского издания, агент КГБ, длительное время развозил Овсищера, Давидовича и меня на своей машине, в которой был вмонтирован магнитофон. После наших бесед плёнка отвозилась в КГБ. Я абсолютно уверен, что Игольников уговаривал Марию по указанию КГБ.

Ваше заявление, что она вела себя в Минске благородно, не соответствует, мягко говоря, действительности.

Уже в Бресте белорусское телевидение около 6 часов снимало фильм о её "страданиях"  в Израиле,  в  котором  она  играла главную  роль положительного героя, а Овсищер должен был быть отрицательным. Фильм белорусский должен был в какой-то мере повторить московский "Перекупщики душ", после которого вскоре Анатолий Щаранский, Владимир Слепак, Иосиф Бегун, Ида Нудель оказались кто за решёткой, а кто у белых медведей.

Где и когда израильская пресса на неё клеветала? Правда, один из ответственных чиновников меня спросил, стоит ли написать о ней статью, мягкую, с уважением к ней, на что я ответил: "Пусть на здоровье едет в Минск". Если Вы имеете в виду письмо Э. Бермана, то оно носило характер доброго совета. Оно было полно забот о судьбе Л. Овсищера, ибо мы прекрасно знали, что она, прибыв в Минск, будет клеветать на него. А его судьба не безразлична для всех минчан, особенно для его верных друзей. Яков Сусленский написал свою статью с уважением к этой семье.

Когда Вы, уважаемый Г. Мордель, говорите о наживе политического (да и не только) капитала, то здесь явная ошибка, что не следует допускать такому уважаемому изданию, как "Круг". О каком капитале может идти речь? Не о тех ли 30 000 лир, которые с М. Давидович были списаны государством? А в политическом вообще никто здесь не нуждался.

Да, к ответственности трудно привлечь таких виновников, как А. Игольников, по простой причине, что его тут нет. А если бы он был здесь, то наша демократия не позволила бы этого сделать.

Выходит по пословице: "Не суйся в воду, не зная броду". Я советую Вам, дорогой Г. Мордель, на правах хорошего знакомого, быть осмотрительным, не подрывать легкомысленными действиями авторитета Вашего журнала, который, не в пример другим, полюбился читателям.»...

Здесь я опускаю пассаж о профессоре Б. Левиче, который раздумывал в Вене, куда ему ехать дальше, и соизволил, наконец, выбрать Израиль после сердечного приступа у его жены. Приведу из этого пассажа только последнюю фразу, посредством которой Наум пытается "блеснуть литературными дарованиями" (так он год назад писал обо мне):

"Ну, а поскольку Левич приехал, то в венок нашей отечественной науки будет вплетён ещё один прекрасный цветок.

С уважением                          Н. Альшанский".

И вот опять передо мной загадка: то ли это тяжёлая психическая болезнь, то ли просто безграничная наглость?

Когда Кипнис, после отъезда семьи Давидовича в Минск, сказал Науму: "Я ведь говорил тебе, что нельзя их тащить сюда!" тот ответил: "Ты мне говорил?! Это я тебе говорил!".

Попробуй тут поставить диагноз!

Все ведь знают, что именно óн тащил их: и я знаю, и Кипнис, и Ася, и Абрамович, и чиновники, у которых он добивался для семьи Давидовича квартиры и пенсии, и все, кто слышал его речь в аэропорту и собирал для этой семьи деньги... То есть, это факт!

И вдруг он объявляет, что óн как раз отговаривал, а уговаривали, толкали их сюда плохие люди: КГБ и Игольников. Этим он может убедить только в одном: что óн тоже плохой человек и действовал с ними заодно. Если цель КГБ провокация, значит, и он провокатор (ведь "в капитале он не нуждался")! Он нашёл козла отпущения – Игольникова, но ведь это не даёт ему самому алиби, а только соучастника. И почему он "абсолютно уверен", что этот Игольников агент КГБ, ведь следователь ему этого не говорил (как обо мне) на допросах? Допросы, слава Богу, уже пять лет как прекратили! Откуда он узнал, что в машине есть магнитофон, а если знал, то почему ездил? Или об этом сказано в журнале "Советиш Геймланд" №10?

Я не поленился, достал в МИДе копию статьи и сам перевёл её на русский.

В статье на 4-х страницах, без подписи ("вместо редакционного комментария") сказано, что житель Минска Александр Игольников принёс в редакцию письмо американского конгрессмена Уильяма Лемана от 31.1.78, в котором тот сообщает, что Конгресс будет добиваться "Вашего права эмигрировать и воссоединиться с Вашей семьёй, как это гарантировано Хельсинкскими соглашениями". Типичный, заурядный материал пресловутого "Антисионистского комитета советской общественности" о том, какие все эти сионисты и их заправилы нехорошие люди: тунеядцы, спекулянты, фарцовщики, стяжатели; грызутся за лидерство, за иностранные подачки; утаивают для себя общественные деньги и вообще, прислужники и шпионы империализма. Излагается это под видом рассказа бывшего "убеждённого сиониста" Игольникова, у коего "постепенно открылись глаза" и, освободившись от угара, он не покинул свою Родину.

Упоминаются Щаранский, профессор Лунц, А. Лернер, Овсищер, Давидович, Альшанский, Пиндрик, Ключ, Ратнер, Зубарев, Шехтман, Хесс, Ямницкий, Дынов, Затуренский... Но похоже это не на свободный, добровольный рассказ, а скорее на протокол многочасового допроса, когда следователь задаёт конкретные вопросы о каждом человеке, сам формулирует и записывает ответы, а допрашиваемому даёт только подписать.

Ни одного разговора, "взятого с плёнки", в статье нет есть только тенденциозная оценка событий... А "ненависть, клевета и инсинуации" это стиль самого Альшанского, а не советской пропаганды, хорошо умеющей их маскировать.

Игольников же, наверно, никакой не агент КГБ, а просто слабый человек: таких "раскаявшихся сионистов" среди наших "бытовиков" немало. Могли бы на его месте оказаться и Феллер, и Полетика... Интересно только, на чём его поймали и чем прижали?

Как обычно, по ходу чтения я набросал несколько "пунктов" к жалким потугам Наума (ведь я обещал опровергать каждое его враньё!), но писать не торопился. Логичней будет, если ему ответит сам Мордель, которому он адресовал свой хамский выговор.

Встретив Георга во дворе, я поинтересовался, собирается ли он отвечать Альшанскому, на что он в характерной своей манере громко проворчал: "Да не буду я с этой б.....  связываться!"

Мне тоже не хотелось не хотелось "бить лежачего". Ведь его идиотизм был самоубийственным, и "добить" его было просто: Мы же видели, с каким восторгом ты тащил сюда Карповну, а сейчас сам признаёшься: "Я знал, что она не приживётся здесь, ...что, прибыв в Минск, она будет клеветать на Овсищера!" Значит, ты её тащил, чтоб "нажить политический капитал"? Или вместе с КГБ готовил провокацию Лёве Овсищеру?

От раздумий меня избавил случай: вдруг подвернулся живой свидетель того пресловутого телефонного разговора Наума с Минском! Но здесь я должен буду вернуться года на полтора назад.

В сентябре 1977 г. прибыл мой товарищ по "Электроналадке" Натан Кантор с женой, двумя дочками и тёщей. Работали мы в разных отделах, но "еврейские разговоры" вели в коридорах очень часто: с ним, Теодором Берёзкиным и Абрашей Гельфандом. Против каждой из этих фамилий в моём списке благодетелей (после 1-й части книги) красуется пометка "100 руб.". Поэтому мы с Асей тут же снарядили "пикник-бокс", запрягли "Ренушку" и отправились к ним в ульпан. Натана не застали, а Нелла встретила "шпионов КГБ" настороженно и подозрительно она ведь "выросла при Альшанском"! Натана я не видел пять лет, а её никогда. Но когда она присмотрелась к нам, а мы ублажили детей вкуснятиной, она явно смягчилась...

Потом мы привезли Канторов к себе, потом они получили квартиру в Тель-Авиве, мы подружились, стали часто бывать друг у друга и помогать друг другу.

Больше всего Натан заслужил моё уважение тем, что первым из "новых" не убоялся Альшанского, плюнул на "общественное мнение" минского стада и дотошно расспросил меня по всем "пунктам обвинения". И, конечно, он понял, что всё это враньё.

Прочитав в "Круге" №81 напыщенное нравоучение Наума Георгу Морделю, Натан состроил ехидную еврейскую гримасу и сказал: "Врёт. Я же был там у Кункина вместе с Овсищером, когда Наум звонил в Минск. Ничего он не просил Карповну задержаться, а наоборот, торопил скорее ехать!" и Натан рассказал мне всю эту историю. Я говорю: "Ну и прекрасно! Вот и напиши Морделю, как всё было. Я уже сам собирался писать, отдам тебе мои записи, а если не очень гладко получится, могу подредактировать".

Письмо Натана Кантора Мордель поместил в "Круге" №94 за 4-11 апреля 1979 года:

Уважаемый г-н Мордель!

К сожалению, я с большим опозданием прочёл "Круг" №81, где было помещено критическое письмо Наума Альшанского, а затем уже и Вашу статью "Эй, профессор, подай такси!", давшую повод для этой критики.

В указанной статье Вы коснулись неприятной истории с поездкой в Израиль и обратно, которую совершила вдова еврейского активиста из Минска Ефима Давидовича: не следовало тащить сюда эту русскую женщину, но на её приезде кто-то наживал политический капитал.

Показательно, что Вы никого персонально не обвиняли, г-н Альшанский сам "выскочил" со своими опровержениями, совсем как в русской пословице о горящей шапке, обвинил Вас в безответственности и с большим пафосом стал доказывать, что он Марию Карповну в Израиль не звал и даже наоборот.

«Когда мне стало известно, что она получила разрешение, я связался с Львом Овсищером по телефону и сказал ему следующее: "Лёва, скажи Маше, чтобы она, пока я ей не сообщу, не выезжала". А я не собирался ей сообщать. Овсищер передал ей слово в слово... Я исходил из того, что она евреев никогда не любила. Она любила "своего жида". Я знал, что Израиль ей не нужен, и она не приживётся здесь»... Меня неприятно поразила элементарная ложь Альшанского, заключённая в этом утверждении. Я сам из Минска, приехал в Израиль в сентябре 1977 года, хотя еврейское движение стало интересовать меня гораздо раньше.

В 1973-1975 годах для нас, минских евреев, Наум Альшанский, отказник со стажем, как и Овсищер, и особенно Давидович, был авторитетом, его имя отождествлялось с мужеством, уверенностью в правоте своего дела и -- что естественно следует из этого –  с личной честностью.

Ефим Давидович умер, не добившись разрешения на выезд семьи. Дальнейшая судьба его жены и дочери была нам, минским евреям, не безразлична. Мы знали, что в долгой и изнурительной борьбе Мария Карповна, прожившая с мужем  более 30 лет, была ему всегда верным другом, опорой, не раз спасала ему  жизнь во время сердечных приступов. Он называл её своим единомышленником в борьбе против антисемитизма. Многие слышали её смелое выступление на похоронах Ефима Ароновича 26 апреля 1976 г. Она говорила евреям: "Вы должны гордиться тем, что принадлежите к этому народу! Держите голову выше. Не проходите мимо несправедливости и не пропускайте ни одного случая лжи!"

Объективно рассуждая, после смерти мужа ей, пожилой русской женщине, очень привязанной к России, к своим сельским родственникам, прошедшей рядом с Ефимом тяжкие военные испытания и в конце концов схоронившей его ―  следовало отказаться от дальнейшей борьбы за выезд. Я думаю, она уже выполнила свой долг и перед мужем, и перед делом его жизни. И она сама понимала, как трудно будет порвать корни, оказаться одинокой в чужой стране; она постоянно колебалась, мучительно раздумывала, боялась принять решение.

Но, с одной стороны, она не хотела расставаться навсегда с единственной дочерью и внуком, а Соня не могла бросить свою мать. Личная жизнь Сони в России не сложилась; под влиянием отца она осознала своё еврейство, стремилась в Израиль всей душой, и если даже отбросить высокие слова об исторической родине, она с полным основанием надеялась построить здесь свою собственную жизнь как молодая привлекательная женщина и, не в последнюю очередь, как дочь борца за честь еврейского народа. Поэтому Соня настаивала на отъезде, и ей страстно хотелось верить, что мать тоже привыкнет, забудет своё горе и одиночество, что удастся обеспечить ей спокойную жизнь. Немалая "цементирующая" роль отводилась и маленькому Алику, любимому внуку Марии Карповны.

С другой стороны, бесспорно, влияла и минская еврейская среда. Ведь мы всего-навсего люди. Не каждый настолько мудр и дальновиден, чтобы подняться над "общим порывом", отказаться от подсознательного социального эгоизма и видеть в Марии Карповне личность, простое человеческое существо, а не образ: вдову героя, русскую праведницу, воюющую за еврейское дело, для которой "заветы" мужа превыше всего, которая должна ехать, должна везти гроб, должна, должна! А мы все будем на неё умиляться, превозносить на митингах, гордиться её подвигом, как операцией в Энтеббе или победой над ЦСКА и... забывать, что она живой человек! А если и не забывалось это, то мы обычно склонные там, в России, к большей или меньшей идеализации Израиля отмахивались от сомнений: ерунда, мол, там, в Эреце, она получит всё! А кроме всего, кто решится отговаривать Карповну ехать, рискуя стать при этом злейшим врагом Сони и прослыть к тому же "антипатриотом"? Отказывали ей, отговаривали и увещевали её именно власти, вплоть до небезызвестного Альберта  Иванова. Теперешнее утверждение Альшанского, что КГБ уговаривал её ехать дикая чушь. Делать им больше нечего!

Естественно, что в таких сложных условиях решающее трезвое слово должно было прозвучать из Израиля: только там могли учесть все тонкости, от атмосферы в центре абсорбции и бюрократической процедуры получения жилья до такой детали, что Соня и её сын станут здесь незаконнорождёнными "мамзейрим"!

А Израиль в те времена для нас всех олицетворял не кто иной, как Наум Альшанский, регулярно звонивший в Минск за счёт МИДа. И теперь самое время вернуться к тому телефонному разговору, о котором он повествует в "Круге" № 81.

Разговор этот состоялся за неделю до отъезда Давидовичей в Израиль, в субботу 11-го или в воскресенье 12-го сентября 1976 года, на квартире минского еврея Ильи Кункина, уже имевшего разрешение на выезд. Кроме его семьи присутствовали: Лев Овсищер, Соня Давидович, Александр Игольников (которого теперь Альшанский "разоблачает" как агента КГБ), и я; позже пришла также моя жена. Наум говорил минут сорок: сначала с Овсищером, который рассказывал о хлопотах, связанных с эксгумацией тела Давидовича и отправкой гроба; затем с Соней; потом с Ильёй, потом снова с Овсищером.

Понятно, Соня возбуждённая, радостная и окрылённая после разговора, тут же пересказала нам его содержание, а ещё через день-два "алэ йидн" города Минска оживлённо обсуждали все подробности! А говорил Альшанский Овсищеру и Соне приблизительно следующее:

"Что вы там боитесь, что вы медлите? Не волнуйтесь, приезжайте скорее, мы все вас ждём! Всё будет прекрасно. Получите за отца военную пенсию, получите хорошую квартиру в одном доме со мной, я и Клара будем всегда рядом с вами. Гроб Ефима встретят с воинскими почестями, будут генералы, члены правительства, государственные деятели, торжественная церемония"...

И так далее. То есть, Альшанский именно ЗВАЛ Марию Карповну в Израиль. И я не понимаю, зачем отрицать это, зачем искажать факты, известные огромному количеству людей? Ведь ничего дурного в этом нет: все верили в твёрдость её решения, желали ей счастья, тепло провожали и здесь ― в Израиле окружили заботой. Не наша вина в том, что она переоценила свои силы...

Но возникает и другой вопрос. Альшанский утверждает, что он ЗНАЛ заранее, что она, "антисемитка", у нас не приживётся! Если поверить ему, то следует предположить нечто худшее, чем простительная недальновидность: он ЗНАЛ, и всё-таки ЗВАЛ значит, преследовал какие-то тайные цели? Какие же? Корыстные? Провокационные? Нет уж, лучше ему не верить и в этом!

Тем более что в его письме есть немало и других "спорных моментов", кроме указанных. Достаточно прочитать в "Нашей стране" статью "Жалкая участь" о "беспринципных лгуньях" или ознакомиться с речью самого Альшанского о "полковой шлюхе", которую он произнёс на собрании ветеранов войны в Хайфе, чтобы ответить на его лицемерный вопрос: кто и где на неё клеветал?

В общем-то, конечно, не важно: звал или не звал г-н А. госпожу Д. в Израиль. Но мне хотелось восстановить истину. Лгать ─ не хорошо. Бог запрещает это делать. Равно, как и оплёвывать вдов и сирот.

С уважением            Натан Кантор

Тель-Авив,  дэрэх а-Хагана 150/69

 

Глава 6

 

„Хорошо, если ты будешь

держаться одного и не

отнимать руки от другого.

(Экклезиаст 7:15)

 

Следуя этой мудрой рекомендации царя Соломона, не будем забывать, что мой "подопечный" резвился одновременно в двух сферах: в Объединении олим и в Союзе ветеранов. В первой, куда я отношу и моё "шпионство", и "вычёркивание Кипниса из истории", и притаскивание Марии Давидович, и служебные злоупотребления... он к апрелю-маю 1979 года получил ряд чувствительных ударов: от Давида Маркиша с друзьями Цфани, от Нисима Илишаева и вот сейчас от Натана Кантора. Ответить им он не в силах, и его карьеру здесь можно считать законченной.

Но есть вторая сфера, которая публично и "ЕДИНОГЛАСНО" объявила меня клеветником и "пасквилянтом". Судя по рассказам Абрамовича, Галбойза и Винокурова, там тоже назревает раскол и "разоблачение культа личности" нашего героя.

Итак, посмотрим, что же происходило тем временем у "ветеринаров", как Цфания Яковлевич Кипнис насмешливо именовал приехавших из Советского Союза участников "Великой Отечественной" войны. Не всех, конечно, а так называемый "Центральный Совет" основанного Альшанским "Союза ветеранов Второй мировой войны репатриантов из СССР".

Многих Наум подобрал в ЦС вне всякой связи с их боевыми заслугами или деловыми качествами, а как своих подхалимов и подпевал. Дополнительный критерий – повыше воинское звание и побольше орденов и медалей, то есть в ЦС попадали не столько фронтовики (как Кипнис, оставившие армию после войны), сколько кадровые (как сам Альшанский, служивший и до, и после войны и получавший звания и награды за выслугу лет и в честь юбилейных дат). Самые преданные клевреты Альшанского ответственный секретарь Барак и зав. орготделом Винокуров вообще не были ветеранами (они были в годы войны ещё детьми), и Наум, чтобы соблюсти декорум, заявил, что каждый из них был "сыном полка"!

"Непорочное зачатие" Союза состоялось в январе 1976 года, и Альшанский в роли отца-основателя стал готовиться к появлению своего детища на свет. В мае, став секретарём Объединения олим из СССР, он переселил в его штаб-квартиру и свой оргкомитет (Винокурова с Бараком)

23 мая Наум провёл вечер ветеранов у нас в Кирьят Шарете, где избрали холонский комитет ветеранов, потом в Хайфе (председателем назначил Шауля Галбойза). Затем стал подбирать "руководящие кадры" для других городов и делать им рекламу, чтобы гарантировать избрание. Так, 27 августа 1976 г. в "Нашей стране" появилось упоминание о бывшем оветском генерале" Менделе Маршаке.

И наконец, 15 ноября 1976 г. присвоение почетных званий Армии обороны Израиля бывшим советским офицерам, с чего и начался мой разрыв с Наумом и его минскими клевретами.

Однако к его здешним подопечным я в то время относился нейтрально, и только после ЕДИНОГЛАСНОГО ЗАЯВЛЕНИЯ их Центрального Совета этот ЦС стал для нас с Кипнисом "ЦС СВОЛ", а его члены "ветеринарами" и "СВОЛочами".

Тогда в ЦС (более 20 человек) ещё сохранялась преданность отцу-основателю и готовность ЕДИНОГЛАСНО одобрять любое его предложение, но в "правящей тройке" (Альшанский и оба "сына лейтенанта Шмидта" Винокуров и Барак) прежнего единства не было. Уже на учредительном съезде, в июле 1977 г., Наум обзавёлся двумя заместителями (свежеиспечёнными "почётными офицерами АОИ", (а значит, "купленными, благодарными и преданными ему") Гофманом и Подликиным, снял Винокурова с должности зав. орготделом и даже попытался вывести его из ЦС. Поначалу я думал, что они разругались из-за денег, нажитых на автобиографии Давидовича, но позже, из рассказов Абрамовича, Гриши Фейгина и А.И. Галбойза, понял, что дело не только в этом.

Наум погнался за двумя зайцами, из которых Объединение было более жирным: давало ему зарплату и больше простора для махинаций. Но там правила партия труда ("Авода"), а "независимый журнал" и СВОЛ кормились у Флатто-Шарона. Винокуров подбивал Наума сместить Фейгина, а Фейгин называл Винокурова "врагом Израиля №1" и однажды чуть не выгнал его из помещения с помощью полиции... Так что Науму пришлось предать своего дружка-коммерсанта (а возможно, и вступить в партию?).

Винокуров со своим "Шаломом" остался верен ветеранам. Может быть, он не поддался на уговоры Альшанского стать партийным журналистом? Тогда это ещё один плюс Иосифу.

Правда, будь моя воля, я бы всё равно немедленно закрыл "Шалом" за безграмотность, но... мы живём в демократической стране. Как говорят мои земляки-белорусы, "няхай сабе будзе"...

Наум же остался верен советскому "стилю руководства" и вскоре, по выражению Фейгина, "кругом себя скомпрометировал". Последовала описанная выше серия разоблачений; Альшанский перешёл к "активной обороне", но, будучи не в силах отказаться от привычных средств лжи, подтасовок, интриг, шантажа и мести за правду, лишь погубил своё дутое "реноме"...

"Второй заяц" более тощий! обогнал первого: летом 1978 года ветераны устроили заговор и подняли бунт. Знаменательно, что, как донесли "командору", заговор состоялся на квартире Миши Барака, а вдохновителем его был Иосиф Винокуров! Оба "сына полка", "молочные братья" приняли в нём активное участие.

Получив большинство в ЦС, "путчисты" сняли Альшанского с должности председателя СВОЛ за беспринципность, дрязги и интриги. Заодно выгнали двоих его ставленников, введённых в ЦС без всяких выборов: Шмулевича и Гитлина (последнего он успел назначить зав. орготделом вместо Винокурова). Теперь на место Альшанского избрали "почётного генерала" Менделя Маршака, а Иосифу Винокурову вернули прежнюю должность.

Однако единства в СВОЛе не было по-прежнему. Он раскололся на "умеренных" и "радикалов". "Умеренные" признали новое руководство, но "радикалов" (которые сконцентрировались главным образом в Тель-авивском округе) реформа не удовлетворила, и они начали против ЦС СВОЛ войну

Думаю, что негласным вождём радикалов был мой знакомец Арон Лазаревич Абрамович (он же, как мне кажется, автор Устава, в своё время опубликованного Альшанским). Радикалы требовали полной "ликвидации последствий культа личности", в частности:

·                    Выявить и изгнать из руководства всех, кому незаконно присвоены почётные офицерские звания Израильской Армии: Маршака, Гофмана, Подликина и других.

·                    Изгнать мнимых ветеранов, "сыновей полка".

·                    Расследовать незаконные траты общественных денег на личные нужды руководства и привлечь виновных к суду, и т.д.

Самые принципиальные члены ЦС демонстративно покинули его и присоединились к "радикалам": Герой Советского Союза Э. Фельзенштейн, д-р Г.Фонарёв и Роза Гокиелова. К ним же примкнули изгнанные (но тоже назвавшие себя "покинувшими") Гитлин, Шмулевич и... сам Альшанский!

Однако "примкнувшего к ним Альшанского" тель-авивские "радикалы" не оценили, хотя он, всё ещё секретарь Объединения, тоже (своими методами!) действовал против общего врага:

·                    Выбрасывал из публикуемого в газете "Наша страна" Бюллетеня Объединения Олим (чьим коллективным членом является СВОЛ), сообщения о собраниях ветеранов войны;

·                    Отключил телефон в комнатке, предоставленной союзу ветеранов в Объединении;

·                    Потом вообще заставил освободить эту комнатку;

·                    Потребовал от Израильского Союза инвалидов, чтобы и тот выгнал бунтовщиков из своего помещения;

·                    Агитировал за бойкот ЦС и созыв сепаратного съезда и т.д.

28 марта 1979 года окружное собрание в Тель-Авиве включило-таки в свою резолюцию пункт о созыве съезда СВОЛ в апреле-мае 1979 г. (Пленум ЦС назначил его на июль!), более того решено создать для подготовки этого съезда оргкомитет во главе с Фельзенштейном, в который от Тель-авивского округа избраны: Черп, Фонарёв, Гитлин, Клейн, Абрамович, Гокиелова, Шмулевич Обратите внимание на подчёркнутые фамилии это все, кто покинул ЦС – все, кроме Альшанского)! Его не избрали.

Между прочим, я присутствовал на этом и ещё на одном (15.1.79.) собрании тель-авивских ветеранов: мне любопытно было на них посмотреть, и я взял у Морделя удостоверение спецкора "Круга". Это были типичные собрания советских пенсионеров при домоуправлениях. На первом было человек двадцать, на втором – около пятидесяти, но из тех, кто меня интересовал, были только Маршак и Абрамович. Я договорился с ними встретиться и кое-что записал. Для себя, не для "Круга"...

Именно на собрании 15 января я впервые услышал, как говорит Мендель Львович Маршак. Это старый и больной человек с добрым лицом, не умеющий связать два слова по-русски (его родной язык идиш):

"Я хочу преподнести ясность... Между ветинарами получилась раскол... Не отрицаю в том, что... Нами интересуют вопросы... Надо поднять этих районов"...

Позже я довольно долго с ним беседовал. Память у него склеротическая, цепкая к давним событиям и людям. Он уверенно называл знакомых по Берлину и Потсдаму 1945 года генералов и полковников-евреев: Вайзман, Гуревич, Шпаер, Ложкин... Сам себя ни разу не назвал ни офицером, ни генералом. Он был очень влиятельным хозяйственником с широкими связями – знал даже Маленкова. "Сам Косыгин приезжал ко мне шить рубашку!", воскликнул Мендель Львович. Кроме полевой конторы наркомата мясомолочной промышленности, он занимался и снабжением, и конфискациями, и отправкой трофеев...

Четыре раза он ездил в Минск, разыскивал семью, пока не узнал о её гибели. Тайно помогал уцелевшим в Европе евреям проникать через Берлин в американскую зону оккупации (откуда их переправляли в Палестину); всего, по его словам, было спасено около 20 тысяч человек. Тем же занимались более 150 связанных с Маршаком советских офицеров-евреев. За это его в 1946 году приговорили к расстрелу, который заменили десятью годами лагерей: Кемерово, Иркутск (Китайлаг) и др. В 1956 году он был освобождён и в 1959-ом (через Польшу) выехал в Израиль...

Я склонен верить Маршаку, что его посадили именно за сионистскую деятельность, и не склонен верить его землячке Лизе Китайчик, что он осуждён "за нахапанное". Представив себе этого человека во цвете лет, умного, энергичного, предприимчивого, наделённого большой властью (да и русский язык знавшего лучше, чем сейчас, после двадцати лет в Израиле!), я допускаю, что он мог по-разному употребить эту свою власть: мог стать и спасителем евреев, и хапугой, и... тем и другим вместе.

Но вспомнив его горе, гибель жены и двоих детей, увиденные им лагеря смерти и неисчислимые страдания своего народа... я всё же склонен больше верить его версии.

В 1972 году в израильском издательстве "Ам овед" ("Рабочий народ" -  Э.Л.) вышла книга члена Еврейской бригады Хаима Дана "От египетской пустыни до Мюнхена". В ней есть дневниковые записи за 4 декабря 1945 г.: рассказы еврейских беженцев из Польши и Чехии, которые, стремясь в Палестину, добрались до Мюнхена через Берлин и Франкфурт. По словам беженцев, эта дорога открылась только в последние дни усилиями "еврейского генерала Красной Армии в Берлине" Маршака, чьё имя все они произносят и превозносят с огромной благодарностью.

"Все в Берлине знают "хозяйство Маршака" он является настоящим хозяином города. Говорят о нём, о Маршаке, – пишет Хаим Дан, что он еврей с большой душой и помогает нашим братьям-беженцам. Он обеспечивает их всем необходимым и направляет на дорогу в Эрец Исраэль. Вам нечего делать в Европе, говорит он открыто, я и сам бы уехал в Палестину, если бы не моё официальное положение. И он выдаёт им пропуска в Западный Берлин, открывая таким образом новую дорогу с Востока через Берлин и Баварию в Эрец Исраэль"...

Я готов верить всему, что рассказывают беженцы про Менделя Львовича, кроме одного: что он был советским генералом. Хотя теоретически могло быть и это: отправив Маршака на 10 лет в лагеря, советские власти могли уничтожить все документальные следы его воинского звания, вычеркнуть его из истории, как и других "врагов народа". Теперь, познакомившись с М.Л. Маршаком лично, я не верю в это: не могли этому умному и практичному, но абсолютно не образованному пройдохе-еврею присвоить генеральское звание! И всё же... это не значит, что он "самозванец", как утверждает педантичный историк А.Л. Абрамович!

"Генералом" Маршака могла сделать народная молва: любовь и благодарность спасённых им евреев. Так им хотелось чтобы он был генералом! А ему, человеку простому, было лестно, и он не спорил.

Сделать же Маршака "почётным генералом АОИ" захотелось Науму Альшанскому, но совсем из других побуждений вовсе не для того, чтобы воздать ему должное за прошлые заслуги перед евреями. Двое евреев и престарелый Мендель Маршак, и покойный Ефим Давидович, стали популярными народными героями, любимцами масс. Альшанский хотел пристроиться к ним, "под шумок" вырвать и для себя почётное звание. Сам он жертва, но не герой дотянуться до них не мог, поэтому и решил (с помощью доверчивого Миши Барака и, по обыкновению, мошенничая) снизить обоих до своего уровня – бывшего советского офицера, разжалованного за желание выехать в Израиль! И он, выполняя условие, выставленное комиссией министерства обороны, привлёк к своей авантюре ещё пару подвернувшихся участников войны.

Я думаю, что Наум, погрешив, как обычно, против истины, в случае Маршака против справедливости не погрешил. А приведя Абрамовичу "довод" в подтверждение генеральского чина Менделя Львовича ("две женщины видели его в Берлине в военной форме"), он мог и против истины не погрешить! Что стоило Маршаку, "шившему рубашки для Косыгина", заказать и себе китель не хуже генеральского, хотя и без погон? Просто неприлично было бы ему среди тысяч людей в военной форме щеголять, например, в смокинге или габардиновой "тройке"!

31 марта 1979 года я вторично (после декабря 1977 г.) посетил холостяцкую квартиру Арона Лазаревича Абрамовича возле театра "Габима". Впрочем, я так и не спросил о его семье, и эпитет "холостяцкая" всецело связан с видом квартиры, а не с семейным положением хозяина. На этот раз, помня его как словоохотливого рассказчика, я явился во всеоружии, с диктофоном.

Действительно, Абрамович рассказал много интересного, для журнального интервью слишком много! Меня этот многогранный человек интересовал "с трёх граней": как военный инженер; как историк, пишущий книгу об участии евреев во Второй мировой войне, и как ветеран, хорошо знакомый с "ветеринарами" СВОЛ, но не входящий по загадочным причинам в его ЦС.

Всё, что касается его работы над книгой, я передал Георгу Морделю, который этим заинтересовался и провёл специальное интервью с Абрамовичем на эту тему. Оно заняло две страницы в "Круге" № 125 (за 7-13 ноября 1979 г). Неделей раньше тот же "Круг" (№124) поместил открытое письмо Абрамовича ветеранам "Самозванцы помогают антисемитам", которое вместе с ним подписали ещё трое бывших офицеров ветеранов войны.

А сейчас и книга его издана (она называется "В решающей войне: Участие и роль евреев СССР в войне против нацизма"), – "любознаек" могу отослать к этому источнику. В мемуарах же я от силы могу привести отдельные отрывки из нашей долгой беседы:

Арон Лазаревич, вы ведь тоже ветеран войны, а в Центральный Совет не входите? Кем вы были на войне?

Я небольшой ветеран. Был инженер-майором, "зампотехом" артиллерийского дивизиона. Но недолго: отозвали в оборонную промышленность. Завод №2 в Коврове. У Дегтярёва я работал...

Пулемёт Дегтярёва! Вы его делали?

Мы многое делали. Меня за время войны 29 раз представляли к правительственным наградам. Но как заглянут в личное дело сразу отбой! И заменяют премией. Много денег получил...

А что там, простите, в деле?

Судимость. Меня же прямо из института посадили. Освободили в 1939-м, реабилитировали в 1959-м.

А где вы учились?

Харьковский Механико-машиностроительный. Сейчас это Политехнический. На этом же факультете и Гуревич учился, конструктор МиГов.

Во! А в Израиле, в "Таасия авирит" (авиационная промышленность, ивр .- Э.Л.) вы, значит, против этих МиГов самолёты строили?!

Я над гражданскими машинами тоже работал. Например, за самолёт "Аравá" я получил первую премию на конкурсе, в котором участвовало около десяти тысяч конструкторов. Показал, что мы, "олим хадашим", тоже кой-чего умеем! Я получил 5964 лиры.

Хм...

Нет, в 1971 году это была большая сумма. Но главное: это больше, чем получили все остальные, вместе взятые.

Ого! А почему же не 6 000 ровно?

В этом весь фокус. Премии были пропорциональны количеству граммов, на которое данному конструктору удалось снизить вес самолёта! Разумеется, при сохранении прочности... Но хватит о моих премиях. Вы ведь не для того затеяли этот разговор?

Да, я спросил, почему вы не входите в Центральный совет. Ведь даже в вашем Уставе записано, что одна из целей Союза помогать вам материалами для книги, "восстанавливать историческую справедливость"?

Ну, я 20 лет обходился без их помощи. При создании союза они предложили спасибо. Но когда они объявили мне бойкот, я опять прекрасно справляюсь сам.

Бойкот? За что же?

Я был против получения денег от Флатто-Шарона и участия в его предвыборной кампании. Назвал Винокурова "политической проституткой". Вот ветеранам и запретили со мной сотрудничать. Например, "за связь с Абрамовичем" изгнали из руководства Левитина, пригрозили Островскому и Шмулевичу...

Изгнали, пригрозили... Я вижу, вы избегаете упоминать имя Наума Альшанского, который, по-моему, был зачинщиком всех махинаций и интриг...

Альшанский, по крайней мере, действительно ветеран и разжалован в связи с выездом в Израиль, а сейчас там остались одни самозванцы и авантюристы.

А кто их туда набрал? Зачем, при наличии Всеизраильского Союза ветеранов Второй мировой войны, нужен был отдельный СВОЛ для "русских"? Нельзя было создать свою секцию?

Потому что его создатели хотели иметь полную свободу действий, чтоб использовать этот СВОЛ в собственных интересах.

То есть, благородные цели и лозунги использовать для создания тёплого местечка некоторым "пенкоснимателям"?

Что ж, в истории это рядовое явление... Но и обратное явление не менее распространено: изобретут яд, а он оказывается и лекарством. Сварганят для себя гешефт, а люди перехватят и повернут на пользу миллионам... Союз ветеранам нужен: это люди пожилые, нуждаются в помощи, имеют право объединиться. Задумали его для себя мошенники и проходимцы. Но вожди без масс не могут существовать, и они мобилизовали честных но пассивных участников войны на роль статистов. Что ж, спасибо. Мы вскоре раскачались, осмотрелись и... поняли, что к чему. Я надеюсь, что мы с этими самозванцами скоро покончим. У нас чистое дело, и делать его будут люди с чистыми руками.

Мне это напоминает "Контору по заготовке рогов и копыт" помните, из "Золотого телёнка"? Три жулика прибили вывеску, распределили "должности"... Потом их выгнали, а контора продолжала работать заготовлять рога и копыта!

А в роли "детей лейтенанта Шмидта" Паниковского и Балаганова "воспитанники воинских частей" Винокуров и Барак?

Точно! "Молочные братья"! Правда, "командор" Альшанский до Остапа Бендера не дотягивает...

По-моему, идейное руководство там осуществлял Винокуров... С почётными званиями, например...

Нет, это почерк Альшанского: "На чужом горбу в рай". И Миша Барак ему сильно помог...

У нас в Уставе (пункт "1г") одна из задач: "ходатайствовать о восстановлении воинских званий ветеранам, лишённым их в связи с выездом в Израиль". И Наум единственный, который ей соответствует. А Маршак, Гофман, Подликин нынешнее руководство ЦС все самозванцы, аферисты, всех надо гнать.

За них хлопотал и продвигал их именно Наум. Это он, с их соучастием, обманул министра обороны. Да и Устава вашего тогда ещё не было. Его потом уже подогнали под то, что было сделано Альшанским. И, кстати, почему "в связи с выездом в Израиль"? Тогда уж всем подряд надо давать!  Написали бы уж "за активную сионистскую деятельность"...

А как её измерить, эту активность? Каждый сам себя хвалит...

Вот именно! И в первую очередь Наум. Мне кажется, что вы старого Маршака "зицпредседателя Фунта" считаете более виноватым, чем Альшанского?

А как же! Маршак ведь не был генералом! Генеральские звания присваиваются указом Президиума Верховного Совета, с обязательной публикацией. А я раскопал все документы, все архивы и мемуары с 1940 года, с первых присвоений... Он вообще не имел воинского звания гражданское лицо, начальник конторы №2 "Заготскота", сосиски делал для военторга... Фальшивый генерал, фальшивый инвалид (о нём же писали, что он был "несколько раз тяжело ранен", а он инвалидность получил 10%)! И фальшивый сионист осуждён за хищение социалистической собственности.

А Гофман тоже никогда не был майором?

Может, и был: майора не так легко проверить, как генерала. Но сионист он тоже был фальшивый.

Да, я помню, вы говорили, что он был осуждён за спекуляцию. Что-то он возил на своём самолёте, но не евреев...

Чулки он возил из Германии в Советский Союз. Капроновые, нейлоновые, крупными партиями! Все эти самозванцы помогают антисемитам, вредят евреям и Израилю: если, мол, у нас, ветеранов, такие вожди, то остальные уж наверняка воевали в Ташкенте!.. Я считаю, что Ясер Арафат и Меир Каханэ одинаково преступны, но еврейскому народу больший вред наносит Каханэ и его первого надо вешать.

Боюсь, Арон Лазаревич, что в этом я с вами никак не смогу согласиться...

Первая апрельская неделя 1979 года изобиловала мимолётными встречами с новыми знакомцами - "ветеринарами". Они мне довольно быстро надоели... Но мне не хватало какого-то финального аккорда даже двух: чтобы завершить обе истории и с минской сворой Наума, и с его ЕДИНОГЛАСНЫМИ СВОЛочами.

Иосиф Винокуров, человек уклончивый, сказал, что он в том историческом заседании "членов и кандидатов в члены" не участвовал, что к тому времени Наум уже выгнал его из руководства. Пытался напомнить и о том, что не поместил в "Шаломе" его клеветнического письма. "Да-да, помню, прервал я его, – я же предупредил тебя, что оно лживое"...

Единственное, что я от него узнал, это некоторые дополнительные детали, которые упомянул Альшанский в тезисах, вручённых им "горному джигиту" Нисиму Илишаеву:

"Никакой расписки я у Альшанского не просил. Он сам дал мне официальное письмо на бланке Объединения олим из СССР, что мне передаются все права на автобиографию Давидовича... Я её выпустил на свои деньги, одна типография стоила 10 тысяч лир. Потом уже Наум принёс два чека: один от Сохнута на пять тысяч, второй от Леванона ("русский отдел" МИДа - Э.Л.) на десять тысяч. Так что он сам, конечно, ни одной копейки не потратил... Вообще, он всегда использовал свои общественные должности для извлечения доходов. Например, он свои командировки оформлял на двоих включал в них фиктивно Дегтярёва"...

Как они делили деньги за автобиографию, я не выяснял: это же всё-таки не допрос! Да и не надеялся, что услышу правду... Спросил только:

Ну, а как книжка? Разошлась?

Мы выпустили два издания по тысяче экземпляров. Четыреста примерно остались непроданными или так разошлись, на подарки. Так что выручка примерно тысяч тридцать... (по моей прикидке получалось раза в полтора больше - Э.Л.)

А правда, что ваш "заговор" против него, как пишет Наум, состоялся на дому у Миши Барака?

Да, в Кирьят-Шарете, в Холоне.

Я тоже живу в Кирьят-Шарете, мы с ним соседи, выходит?

Да, он живёт на углу, у стоянки такси. Напротив поликлиники...

Назавтра, 5 апреля 1979 года, я захватил с собой кассетный магнитофон с микрофоном и прогулялся до центра Кирьят-Шарета: знакомиться со вторым "молочным братом".

Михаэль Барак, он же Михаил Берман, в отличие от Винокурова, оказался мужиком откровенным, без претензий на "интеллигентность", грубоватым и даже несколько "приблатнённым".

Пара костылей и рябая, будто побитая порохом, физиономия, придавали ему суровый боевой вид. Был он однако общителен и, после того, как мы познакомились, поболтали о жизни по соседству и работе в одной фирме, охотно согласился рассказать о себе и о делах союза ветеранов.

Впоследствии, переписав нашу беседу с плёнки, я оформил её в виде интервью, которое принёс ему просмотреть и одобрить, а затем напечатал в журнале "Круг" №128 (28.11-4.12. 1979).

Сейчас я перепечатываю это интервью из журнала и попутно восстанавливаю в нём то, что вырезано редактором, но сохранилось в моих записях. А кое-что, уже известное читателю, сокращаю.

ИНТЕРВЬЮ ДАЁТ МИХАИЛ БАРАК, пенсионер

"КРУГ": В №124 мы напечатали письмо четверых бывших офицеров Советской армии о самозванцах в Союзе ветеранов второй мировой войны-репатриантов из СССР. Создаётся впечатление, что ваш Союз организация шумная: скандалы, взаимные обвинения... На собраниях Союза слышны крики: "Авантюристы! Самозванцы" В чём дело? Почему ветераны войны, пожилые солидные люди, так расшумелись?

М. Барак: Ветеранов войны в Израиле тысячи. Они в основном молчат, и вообще их дела Союза не интересуют. Шумят несколько человек.

Насколько мне известно, вы тоже были одним из создателей Союза ветеранов и его ответственным секретарём. Вы действительно ветеран Второй мировой войны? Сколько лет вам было в 1941 году?

Десять лет.

И вы воевали?!

Я не воевал. Я был детдомовцем, без отца-матери. Как война началась, мы стали беспризорными. Болтались у железной дороги, в Богушевске, Витебской области; ну, солдаты и сманили нас с собой в эшелон... Кормились мы при воинских частях. Иногда давали нам мелкие поручения. "Юные разведчики", как писалось в пионерских газетах... "Сын полка" этого ещё не было, это потом придумали. И мне объяснили...

А родителей как вы потеряли?

Я родился в Иркутске, в 1931 году. Во время ежовщины, в 1934-м отца и мать арестовали, дали по 25 лет. Потом я узнал, что отца через два года расстреляли. А мать я увидел уже взрослым.

И долго вы находились при войске?

В конце 1944-го меня отправили в первое открывшееся Суворовское училище в Калинин.

В кантонисты, значит... Вы окончили это училище?

Нет. Дисциплина там была очень суровая, мы не привыкли. Собралось нас 11 пацанов и удрали. "Зайцем" на поезде далеко не уедешь назавтра поймали нас. Стали агитировать. Уговорили меня в Нахимовское, в Ленинград.

Егó вы уже закончили?

Нет, там дисциплина ещё страшней. Просился обратно в детдом, он мне уже раем казался...

Что ж вы, ветеран, никак к военной службе не могли приспособиться?

Приспособился в конце концов. Попал в Кронштадт, в школу юнг. Там уж, как фронтовик, лычку носил: старший матрос. Закончил с отличием. В Высшее военно-морское училище ("Дзержинку") поступал вне конкурса.

И окончили?

Нет... С третьего курса ушёл во флот. Служил. В 1956 году примерно поступил заочно в Политехнический...

Но не окончил...

Нет, я надолго в России не задержался. В 1958-ом выехал по "липовым" документам в Польшу, а в 1960-ом в Израиль.

Фиктивный брак, наверно?

Как прибыл сюда через два месяца развёлся с женой...

Выходит, вы далеко не оле хадаш! Сколько же вы это в Израиле? 19 лет?

С 18 февраля 1960 года. Двадцатый год. Тут уж я действительно воевал. Восемь лет отслужил в армии дослужился до майора.

Так вы старый член "Иргун Исраэли шел хаялим мешухрарим" (Всезраильский Союз ветеранов войны – Э.Л.)! Чем же объяснить, что вы с таким рвением взялись за проблемы "ветеранов-олим", этой сепаратной организации, против создания которой возражал Всеизраильский Союз?

Чем объяснить? Глупостью моей и доверчивостью. Задурили мне голову, что нужен отдельный русский Союз ветеранов-олим.

Я для краткости буду говорить "СВОЛ" можно?

Давайте. А он был нужен только Альшанскому с Винокуровым для их личных целей.

Когда вы с ними познакомились?

Весной 1976 года, на собрании ветеранов в Кирьят-Шарете. У нас здесь 200 ветеранов войны; как "русский", я многих знаю. Всегда готов помочь землякам, новым олим... И свободен, я ведь можно сказать, в расцвете сил стал инвалидом на костылях...

Ранение? Или как это случилось?

В Хеврат хашмал, на монтаже. Упал с высоты, с лестницы. Ноги почти не работают...

Отдел техники безопасности отвечает...

Конечно. Имею полную пенсию от фирмы, полное содержание машины. Свободный человек не дай Бог никому... В общем, все условия для общественной работы. Ну вот, я сразу и вызвался помогать Науму Альшанскому, который тогда организовывал этот СВОЛ. Он, конечно, за меня руками и ногами уцепился!

Почему так?

Ну как же! Во-первых, я уже сколько лет в стране! Он же иврита не знает: бэ-мэ... А я и язык знаю, и людей, особенно военных, до самых высоких чинов. Лично знаком со многими, все ходы и выходы знаю. Во-вторых, свободен, бензина не жалею всю страну с Альшанским и Винокуровым исколесил, как "рэхэв цамуд" ("прикреплённая машина" - Э.Л.)! Вожу Наума бесплатно, а как он там в Объединении за командировки отчитывается не моё дело! Кроме того, я ему не конкурент. Он мне рассказывал про войну, про свои 13 орденов, про свой сионизм в Минске, про "группу полковников"... А я что? Я в ту войну пацаном был...

То есть, на руководство Союзом ветеранов вы не годитесь?

Конечно. Зато меня "осчастливили" сделали ответственным секретарём, поставили над "рядовыми ветеранами" бывшими фронтовыми офицерами. Мне как бы и лестно, и я как бы Альшанскому обязан за это. А если не угодил, всегда можно сказать: "Какой он к чёрту ветеран сын полка несчастный, да и то, наверное, липовый, пороху не нюхал, гнать его в шею"! точно, как сейчас Альшанский говорит про Винокурова.

Ну уж пороху, я думаю, вы здесь нюхали не меньше, чем Наум там за 4 года Великой Отечественной...

Что я себе простить не могу это что из-за меня ему присвоили звание "почётный подполковник Армии обороны Израиля"!

Из-за  вас?

В 1976 году, когда привезли гроб Ефима Давидовича, была создана комиссия по похоронам: полковник Моше Коэн, два майора, я как переводчик Наума, и ещё он привёл Эдика Бермана, он всюду его с собой таскал. Во время разговора (это было в кабинете Давида Притáля) позвонил Моше Яáри из министерства обороны (или Генштаба?). Он сказал, что есть закон 1954 (или 1956?) года, по которому офицерам других армий, разжалованным за сионизм, можно присваивать почётное офицерское звание Армии Обороны Израиля. Яáри подготовил комиссию министерства обороны, и через два дня нас туда пригласили. Наум привёл своего сына и ещё одного, не помню...

Эдик Берман говорил, что он был на этой комиссии.

Да, скорее всего. Председатель Мордехай Ниф. Ещё были три или четыре полковника, юридический советник министерства обороны и начальник кадров. Ну и я, конечно, как главный переводчик и пробивная сила. Комиссия решила присвоить Давидовичу посмертно почётного полковника (алуф-мишнэ). Объявили это, хотели уже закончить и тут Наум меня толкает: "Миша, а как же я, шепчет, как со мной?". Я встаю, как дурак, и председателю (я его хорошо знаю): "Мота, а как же с Альшанским? Он такой же герой, у него пенсию забрали, ему тоже надо дать звание"! Мордехай Ниф стал было мяться: это отдельный вопрос, его надо особо решать... А я вижу такое дело, упёрся как бык и чуть ли не кулаком по столу: "Нет, говорю, это то же самое! Я из этой комнаты не выйду, пока вы не решите с Альшанским"! А Мота и юридический советник меня хорошо знают... Ладно, говорят, если Михаэль так просит...

Спросили Наума, он говорит: "буду достоин, я Фимы лучший друг, вместе боролись, я им в Верховном Совете бросил свои ордена"...

Поспорили немного, какое звание давать. Наум хотел такое же, как Давидовичу, но я честно объяснил им, что в СССР он был подполковник на одну "даргý" ("ступень" - Э.Л.) ниже, и они постановили дать ему почётного подполковника (сган-алуф). Но им неудобно было из всей алии, из тысяч офицеров награждать единственного Альшанского кто там знает, он самый заслуженный или нет, так они посовещались и сказали: вы, мол, подберите, если у вас есть, ещё пару бывших офицеров, репрессированных и разжалованных за сионизм, и мы тогда всем вместе вручим, устроим "тэкес" (торжественную церемонию - Э.Л.)

И подобрали?

На следующее заседание Альшанский привёл ещё двоих своих знакомых: Менделя Маршака, земляка из Минска, и Леонида Гофмана. Маршака представил на почётного генерала АОИ (сейчас он вместо Наума стал председателем СВОЛ, а Наум вместе с другими заявляет, что он самозванец, генералом никогда не был).

А в самом деле был?

Этого я не знаю. Кто на комиссии давал свидетельские показания, тот и отвечает. А Гофман, бывший лётчик, из Киева – получил почётного майора. Всем троим выдали свидетельства и знаки различия 15 ноября 1976 года, вместе с вдовой Давидовича. Потом, попозже, ещё Григорий Подликин получил. И все они возглавили ЦС СВОЛ: Альшанский Председатель, Гофман и Подликин заместители, а сейчас вместо Альшанского Маршак.

А вы ответственный секретарь. А второй "сын полка", Иосиф Винокуров?

Зав. орготделом. Должность тихая, но влиятельная...

Маршака и Гофмана тоже разжаловали за подачу на выезд?

Нет, их по суду. Сразу после войны, в 1946 году, кажется. Они говорят, что за сионистскую деятельность.

В чём же она заключалась в те времена?

Говорят, помогали евреям перебираться в Палестину.

Они были фронтовыми офицерами?

Нет. Маршак по снабжению, а Гофман работал в "правительственной эскадрилье". Возил самое высокое начальство.

И на своём самолёте вывозил евреев на Запад, что ли?

Во всяком случае, он так рассказывал. Он представил комиссии статью из "Маарива" (израильская "вечерка" - Э.Л.), где об этом было написано.

С его слов, конечно... А Маршак?

Маршак сказал, что был уже приказ присвоить ему генерал-майора, но через 3 дня его арестовали. Сослался на двух женщин, знавших его в Берлине: на свою секретаршу и одну из штабной канцелярии. Ещё показал две книги, где его называют "еврейский генерал Красной Армии, который давал еврейским беженцам из Польши и Чехии пропуска в западный Берлин". Он говорил, за это его и посадили.

Эти книги изданы в СССР?

Нет, конечно, здесь, в Израиле...

Ясно. А из-за чего у вас произошёл конфликт с Наумом?

Тоже на почве работы в Союзе ветеранов. Альшанский всё время его предавал, так как сидел на двух стульях: зарплату получал там, в Объединении Олим ("Там я имею кусок хлеба!") и выслуживался перед партией "Авода". Врал и лицемерил всё время и во всём. Я решил: "сам его породил, сам и убью" и поставил вопрос о перевыборах председателя ЦС. За это меня стал бойкотировать бывший друг Гарик Шульц: "Ты снял Наума!"...

Ну, хватит, подумал я, интервью закончено. Пора переходить к тому, ради чего я к нему пришёл:

Миша, вопрос не для печати можно сказать, личный. Года полтора назад я поместил в "Неделе" статью: как изуродовали автобиографию Давидовича. Наум написал в ответ такое гнусное, лживое и клеветническое письмо, что и "Неделя", и даже сам Винокуров, которого Наум защищал, не захотели его печатать. А ваш ЦС СВОЛ на специальном заседании его одобрил и выпустил "Заявление", в котором меня оклеветал и оскорбил. Скажите, действительно было такое "пленарное заседание" в полном составе?

Да, помню, на нём были все, кроме Винтера: 21 или 22 человека. Члены ЦС, кандидаты и ревизионная комиссия.

И они читали мою статью, обсуждали её? Сравнивали тексты из книжки и из рукописи?

Нет. Может быть, дома кто-нибудь и читал. Но вообще мало кто этим интересуется и разбирается. Наум написал и ответ, и заявление ЦС, а остальные только проголосовали. Тогда все ведь Альшанскому ещё верили. Или старались с ним не ссориться.

Но он хоть доказывал, что моя статья клеветническая, что я в ней "оскорбил всех участников войны-репатриантов из СССР"?

Я не помню, чтоб он говорил что-нибудь о самой статье...

А о чём же?

В основном, об её авторе. Он говорил: "Его отец был майором КГБ (или полковником не помню) в течение 25 лет и вышел там на пенсию. Он продавал евреев... Самого Левина отпустили в Израиль сразу, а других задерживали. Вышел в коридор начальник и сказал: вот, мол, Левин умнее вас, так он уедет. Все знают, что Левин был связан с ними"... Он особенно напирал на то, что, мол, "я дал Левину автобиографию на два часа, а он, сволочь, украл... Я ему предлагал участвовать в издании, он не захотел, а теперь со стороны поливает"!

Всё враньё... Гарик Шульц, ваш бывший друг, знает, кто кому и что предлагал... Что ж, спасибо за интересный рассказ! И поздравляю с "выздоровлением"!

 

Вырезка из журнала "Круг" №128 (28.11.-4.12. 1979).

 

Повторяю: интервью с Бараком, которое вы только что прочитали, появится в журнале лишь 28 ноября, как и написано под вырезкой. А разговор наш состоялся ещё 5 апреля (он ещё на плёнке), так что опять вы весной знаете то, что случится только поздней осенью! А пока, в первую апрельскую неделю, мне и без этого знания уже смертельно надоели и минская свора Альшанского, и его ЕДИНОГЛАСНЫЕ СВОЛочи. Не хватало лишь "финального аккорда", чтобы поставить последнюю точку (или, как кучеряво выразился Эдик Берман в своей статье, "красиво крикнуть на весь мир")!

Вот и Цфаня Кипнис давно уже подбивает меня вернуться к любимому занятию стихотворным переводам, деликатно намекая, что обожаемый им еврейский поэт Ицик Мангер, умерший десять лет назад, уже переведен на все языки, кроме русского!

К счастью, последнего аккорда мне пришлось ждать недолго: в воскресенье 22 апреля 1979 года газета "Наша страна" в своём выпуске № 2294 напечатала следующее объявление:

 

Состоялось расширенное заседание Рабочей группы Центрального Совета Союза ветеранов 2-й мировой войны – репатриантов из СССР в Израиле, с участием председателя ЦС, зав. орготделом, руководителей окружных комитетов и большой группы членов ЦС из Иерусалима, Хайфы, Беэр-Шевы, Тель Авива, Холона, Сдерот...

ПОСТАНОВИЛИ:

1. Согласно пункту 4 Устава Союза ветеранов 2-й мировой войны-репатриантов из СССР в Израиле, исключить из состава ЦС и членов Союза Наума АЛЬШАНСКОГО за действия, противоречащие Уставу, целям и задачам Союза.

2. Принять к сведению, что в Иерусалиме проведено отчётно-выборное собрание, на котором избраны новый состав комитета и делегаты на Второй съезд Союза.

Председателем Иерусалимского комитета вновь избран Иосиф НУДЕЛЬМАН.

В Беэр-Шеве собрание состоится 24 апреля в клубе "Бней-Ор".

3. Обязать Орготдел провести собрания по округам и городам центра страны, согласно графику и по согласованию с окружными комитетами.

4. Организовать празднование Дня Независимости государства Израиль и 34-й годовщины разгрома нацизма в первых числах мая с.г. ― по округам.

5. Открыть счёт в банке и объявить сбор средств на сооружение памятника в Иерусалиме в честь 200 тысяч воинов-евреев, погибших в борьбе с нацизмом.

6. М. МАРШАК вновь обратился к ЦС с просьбой об освобождении его от обязанностей председателя ЦС Союза.

 Просьба отклонена.

Л. ГОФМАН, и.о. председателя ЦС Центрального Совета Союза ветеранов II мировой войны репатриантов из СССР в Израиле.

Ясно, что мне было бы достаточно и одного первого пункта. Теперь я мог поставить хорошую жирную точку и стал сочинять ядовитое письмо "ветеринарам войны". Но не спешил увлёкся переводами из Мангера, был загружен на работе и дотянул до середины мая, когда наш "феникс" вдруг снова возник из пепла!

 

Глава 7

 

„Зло причиняет себе, кто

ручается за постороннего!

(Притчи Соломона 11:15)

 

Вы будете смеяться, как говорят одесские евреи, но письмо Натана Кантора, на которое вроде и ответить уж нечего, всё-таки не осталось без ответа! На этот раз Альшанский мобилизовал совсем свеженького репатрианта из Минска, который не знал Наума ни там, ни здесь; не знал о его подвигах в Израиле, но знал: есть такой герой алии! И покладистый Мордель в "Круге" №100 (16-22 мая 1979 г.) напечатал очередной "шедевр":

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО

ГОСПОДИНУ НАТАНУ КАНТОРУ

Уважаемый г-н Кантор!

В журнале "Круг" № 94 было опубликовано Ваше письмо о... Впрочем, не совсем понятно о чём. И главное, не совсем понятно зачем.

Существует в России один жанр устного народного творчества, называемый ОБС, то есть Одна Баба Сказала. Оказывается, в Израиле бывшие советские евреи внесли значительный вклад в развитие этого жанра, и ныне он занимает почётное место в русскоязычной литературе.

Одно из свидетельств этому – Ваше открытое письмо. Тот сказал, другой сказал, третий... Какая разница, кто и что говорил? Существует факт, что Мария Карповна Давидович приехала в Израиль и уехала отсюда. Что ж, бывает! Не прижилась она здесь, и не надо! Она имела полное право уехать из Советского Союза, имела право и вернуться. Имеется, правда, версия, согласно которой сценарий этой прогулки был разработан в КГБ. И, надо сказать, версия, не лишённая смысла. Кому, как не КГБ, выгодны были появившиеся в связи с этой историей многочисленные статьи в газетах и журналах, направленные против Овсищера? Кому, как не Советским властям, выгодна была вся дикая и нелепая ложь об Израиле, опубликованная в этих статьях? И уж кому-кому, а Вам-то должно быть известно, что именно Игольников был одним из ближайших "друзей" семьи Давидовичей, что именно Игольников "случайно" оказался в Крыму рядом с Марией Карповной и Соней Давидович незадолго до их отъезда, что именно он отвозил вдову Давидович прощаться с родными непосредственно перед отъездом. А кто такой Игольников, теперь известно, пожалуй, всем.

Вы убеждены:  "Теперешнее утверждение Альшанского, что КГБ уговаривал её ехать дикая чушь. Делать им больше нечего"! Не нам с Вами судить, что делать и чего не делать КГБ. Но, видимо, не надо обладать большим умом, чтобы  предвидеть появление ещё многих Игольниковых в Советском Союзе, Рубенчиков в Америке и Давидовичей в Израиле как саморазоблачающихся, так и разоблачаемых. Нет, наверное, ни одной службы госбезопасности в мире, которая бы устояла перед соблазном использовать такой канал, как олим и ношрим.

Однако не это главное. Главное зачем написано Ваше письмо. Зачем Вы обливаете грязью Наума Альшанского? Зачем Вы позволяете себе оскорбительные намёки о каких-то корыстных и даже провокационных его интересах?

Вы объясняете это так: "...мне хотелось восстановить истину. Лгать не хорошо. Бог запрещает это делать. Равно, как и оплёвывать вдов и сирот".

Я в стране только полтора месяца, а Вы уже полтора года. Поэтому Вам, быть может, лучше знать, что угодно, а что не угодно Богу. Однако, уверяю Вас, оплёвывать активистов алии из Советского Союза занятие не более достойное.

Альшанского я видел всего лишь один раз и не имею права судить о его достоинствах и недостатках. Но я могу и хочу сообщить Вам, равно как и всем прочим энтузиастам жанра ОБС, мнение Льва Овсищера, высказанное им при прощании со мной на вокзале города Минска: "Альшанский не дипломат. Он солдат и всегда говорит то, что думает. Многим это не нравится. Но я знаю Наума и ручаюсь за его абсолютную честность и преданность Израилю. Мне стало известно, что в Израиле пытаются обливать грязью многих активистов советской алии. Невероятно! Можно пережить непрекращающуюся клевету в советской прессе, бесконечные издевательства КГБ, постоянную угрозу ареста, но знать, что в Израиле идёт кампания, параллельная советской, это выше человеческих сил".

Через неделю в Израиль приезжает дочь Овсищера. Она может подтвердить достоверность этих слов. Впрочем, Вы и сами признаёте, что имя Альшанского олицетворяло для всех минских евреев Израиль (и продолжает олицетворять, позволю себе дополнить).

В Израиле, слава Богу, демократическая пресса, и никто не может указать, что следует и что не следует печатать, что должно и что не должно писать. Но я спрашиваю Вас, господин Кантор, я спрашиваю всех остальных желающих пописывать в газеты и журналы, неужели Вам интересно это "копание в грязном белье"?

Лично меня тошнит от всего этого и, наверное, даже бы вырвало, если бы от многолетнего знакомства с советской действительностью у меня не пропал рвотный рефлекс.

Лично я считаю, что существуют куда более достойные области применения сил, нежели развитие жанра ОБС.

Лично я не желаю жить прошлым. Я приехал в своё государство и хочу трудиться на его благо. Именно на благо, а не во вред, что вольно или невольно делаете Вы, господин Кантор, своим письмом. А если уж вспоминать о прошлом, то только потому, что там, в этом прошлом, остались люди, которые страдают. Я никогда не забуду своего прощания с Овсищерами и Хессами в Минске, с Марьясиными в Риге и с Лернерами в Москве. Я до конца дней своих не забуду слёзы на их глазах. И сколько  я буду жить, столько я буду делать всё, что в моих силах, чтобы вырвать этих людей из мёртвой хватки КГБ. И если Альшанский, пусть он даже плохой,  делает довольно много для помощи этим людям, а Вы, господин Кантор, пусть Вы в тысячу раз лучше его, ничего не делаете, то, честное слово, не Вам обливать его грязью.

Я мог бы, наверное, без особого труда собрать доказательства абсолютной беспочвенности Ваших оскорбительных намёков в адрес господина Альшанского. Но сделать это – значит оказаться вовлечённым в победоносное шествие того же жанра ОБС. Не хочу! И заклинаю Вас, господин Кантор, заклинаю всех остальных вовлечённых в подобные базарные склоки: Одумайтесь! Ваша публичная деятельность на этом поприще идёт в одной плоскости с публикациями советской прессы, следовательно, она наносит вред Израилю. Направьте лучше свою энергию на борьбу с "ношрим", на исход Лернера и Овсищера, на вызволение из застенков Щаранского, на славу и процветание нашего государства.

С уважением ― Моше Иванковский.

 

Натан Кантор – пострадавший за правду

 

Итак, Кантор благородно подсказал Альшанскому путь к достойному отступлению: "Ведь мы всего-навсего люди..." писал он. Мол, признайся, что ошибался (как Винокуров этому "Крайдману"), не строй из себя сверхчеловека! Мы же все верили, что вдова Давидовича горячая сионистка. А не в силах признаться, так промолчи хотя бы, и дело с концом! Ведь пойман с поличным, есть свидетели и в Тель-Авиве, и в Минске. Но Наум маньяк "последнего слова": кто последний гавкнет, тот и победил. И он ловит нового олимчика Мойше Иванковского, плачется ему и несёт Морделю новое письмо в свою защиту. Хотя могло быть и наоборот: Мойше сам явился к Науму по поручению Овсищера. В любом случае он изящно уселся в галошу. В восторге от собственного остроумия, он ни к селу, ни к городу приплёл "жанр ОБС" и оскорбительно приписал его Кантору свидетелю-очевидцу! А ведь именно Мойше и выступил в этом жанре, только вместо "Одна Баба Сказала" у него "Овсищер Бедный Сказал". А бедный потому, что Альшанский его четыре года обманывал, повествуя о своих подвигах, "честности и порядочности", о том, как его преследуют и оплёвывают. И сейчас когда весь Израиль знает, что Наум лжец, клеветник, мошенник и казнокрад Иванковский представляет и Овсищера лжецом, цитируя его: "Я знаю Наума и ручаюсь за его абсолютную честность и преданность Израилю".

Под письмом Иванковского стоит приписка Морделя:

ОТ РЕДАКЦИИ: Публикацией открытого письма г-на Моше Иванковского мы заканчиваем  дискуссию по поводу приезда в Израиль и отъезда семьи Давидович и той роли, которую сыграл в этой истории г-н Н. Альшанский.   Пора поставить точку.

Ну уж нет! Оставить за ними последнее слово?! Да ни в коем случае! Точку буду ставить я.  И я поместил в "Нашей стране", самой читаемой русской газете Израиля, следующую заметку:

РЕПЛИКА

ПО ПОВОДУ ПИСЬМА МОШЕ ИВАНКОВСКОГО

В ОДНО ИЗ РУССКОЯЗЫЧНЫХ ИЗДАНИЙ

Чем свежее "оле хадаш", тем охотнее он учит нас жить. Вот и Моше прямо с порога трещит неоперенными крылышками: "Заклинаю вас! Одумайтесь! Не смейте публично разоблачать лжецов и мошенников, если они были когда-то активистами алии".

Жаль только, что он не посвящает нас в процессуальные тонкости. Как далеко простирается иммунитет активиста? Можно ли его уже "оплёвывать", когда он становится "йердуном", (по советскому стандарту ― изменником Родине)? Или раньше, когда он, к примеру, бросает беременную жену? А если один бывший активист клевещет на другого бывшего активиста? Дозволяется ли изобличать клеветника?

"Ни-ни-ни! – ужасается Мойше, – не копайтесь в грязном белье! Скрывайте наши язвы, не выносите сор из избы, чтобы не радовались наши враги, чтобы не использовал этот материал всевидящий и всесильный КГБ!".

Увы вам, Мойше Иванковский. Вас ожидают многие разочарования. В нашей стране депутата Кнессета можно вполне гласно посадить в тюрьму по подозрению в лихоимстве, а премьер-министр может потерять свой пост за невинное нарушение финансовой дисциплины. При этом ему не помогают прошлые заслуги, например, пост начальника генштаба в победоносной Шестидневной войне и генеральское звание. Звание генерала нашей Армии, заметьте, а не подполковника малодружественной державы.

Хорошо это или плохо? Мне кажется ─ хорошо. Ведь лживый тезис о "мельнице наших врагов" (доводимый до абсурда, до замалчивания статистики преступности и даже стихийных бедствий) придуман режимом, боящимся собственного народа: замазать ему глаза, чтобы не взбунтовался!

Если мы, даже уехав оттуда, будем жить с вечной трусливой оглядкой на КГБ, молча терпеть проходимцев, позволять им плодиться, развращать и разрушать нас изнутри, вот тогда именно наши враги и возрадуются! Вот тогда и пойдём мы прямой дорогой к культу личности всяких мерзавцев, а не к "славе и процветанию нашего государства", о коих вы так трогательно печётесь.

С пожеланием успешной абсорбции ― д-р Ш. Фридман.

Свою реплику я отнёс в редакцию "Нашей страны", 1 июня 1979 года. В тот же день я зашёл в "Шалом" и вручил Винокурову письмо для ЦС СВОЛ:

ЦЕНТРАЛЬНОМУ СОВЕТУ СОЮЗА ВЕТЕРАНОВ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ – РЕПАТРИАНТОВ ИЗ СССР В ИЗРАИЛЕ

Господа!

В своё время в статье „Как редактировали Ефима Давидовича“ я критиковал посмертное издание автобиографии моего товарища по еврейскому движению в СССР. Сравнив многочисленные параллельные цитаты из рукописного и печатного вариантов, я показал, что авторский текст при редактировании был изменён, местами дополнен ― что совершенно недопустимо в автобиографии, ― искажён в смысловом и ухудшен в литературном отношении.

По поводу этой статьи ваш ЦС, никак не связанный с вопросами литературной критики, созвал „Пленарное заседание членов, кандидатов в члены и членов Ревизионной комиссии“, на котором „обсудил и ЕДИНОГЛАСНО принял“ заявление, в котором вы именуете мою статью пасквилем (по-русски это значит „клеветническое сочинение с оскорбительными намёками“), а меня ― пасквилянтом, оскорбившим всех проживающих в Израиле участников Второй мировой войны ― репатриантов из СССР“.

В этом же заявлении ЦС одобрил „Открытое письмо Э.Левину“, написанное Наумом Альшанским и содержавшее ложь, оскорбления в мой адрес и клеветнические намёки на мои связи с КГБ.

Подобные обвинения нуждаются хотя бы в минимальной аргументации.

Поэтому я требую указать мне те места моей статьи, которые содержат клевету или оскорбление всех ветеранов, а также те факты моей биографии, которые дали вам основание меня шельмовать. Со своей стороны, я готов вам содействовать, предоставив открытому заседанию ЦС всю доступную мне документацию и отвечая на любые вопросы.

После того, как вам не удастся обнаружить „состав преступления“, я очень рассчитываю на ваше публичное извинение в печати.

Эрнст ЛЕВИН, Холон, Рамат-Аголан 37/13.

И это, друзья, ─ конец всей истории. Приходится кончать её фразой, к которой я так привык в СССР, что она уже стала почти родной:

"ОТВЕТА  НА ЭТО ПИСЬМО  Я  НЕ ПОЛУЧИЛ".

Мюнхен, апрель 2002 г.

 

Эпилог

 

В 1981 г. Кипнис познакомил нас с корреспондентом радио "Свобода", искавшим литсотрудника для Белорусской службы. Ася написала на пробу два скрипта (радиозаметки) по-белорусски, начитала на магнитофон и послала кассету в редакцию.

Скрипты понравились, их пустили в эфир дважды и пригласили Асю для собеседования, теста и трехнедельной стажировки на рабочем месте. В июле у меня был отпуск, и мы, взяв с собой пятилетнюю Коську, вылетели в Мюнхен (Гога служил в армии). Остаток отпуска решили провести в поездке по Италии.

Двух недель стажировки оказалось достаточно, чтобы Асю выбрали кандидатом на штатную должность из всех претендентов. Я сидел в гостинице с дочкой, но и мне редакция давала "домашние задания": переводить с английского на белорусский статьи из американских газет или писать скрипты по-белорусски на материалах советской прессы. Я с этим вполне справился, и мне предложили тоже пройти двухнедельную стажировку в редакции. Теперь уже Косиньку пасла Мамка.

Таким образом, мы весь отпуск просидели на "Свободе", хорошо подзаработали на гонорарах и отбыли домой: ждать официального приглашения на работу и оформления виз.

В 1982 году, после смерти Цфани ז''ל и окончания ливанской войны (мы уже могли спокойно оставить нашего сержанта Гогу в Холоне) нас с комфортом перевезли в Мюнхен, в дивную, полностью меблированную служебную квартиру, где уже стояли ящики с половиной наших книг, одеждой и некоторой утварью, доставленные авиабагажом...

Все мои дневники, архивы и письма за 1971-1982 годы тоже были при мне; я их даже разобрал, скопировал и подшил в папки. Таким образом, я мог написать книжку о нашем исходе из СССР уже к его десятилетию, а не к тридцатилетию.

Мешала этому загруженность работой на радио. Она исчезла лишь в 1995 г. – после краха "Империи Зла" и переезда "Свободы" в Прагу. Мы остались в Мюнхене с выросшими детьми, я завёл себе компьютер, кое-как научился работать на нём, стал переносить туда свои документы и придавать им "книжный" вид, но особого вдохновения не испытывал. Ну, расскажу я своим деткам, как добивался выезда, похвалю Кипниса и Давидовича, ругну бессовестного карьериста Альшанского, которого помог развенчать...

А что же мне писать о банде землячков-сплетников, попортивших мне столько крови? Что послал их к чёрту, но они остались при своём мнении? Плакать и доказывать всем, что я не верблюд?

Первая искра вдохновения сверкнула в ноябре 1996 года, когда я узнал, что Лундин был агентом КГБ. "Ага, – торжествовал я, – а вы-то, идиоты, думали, что Левин!" Я даже решил сделать Гришку центральным "героем" книжки, назвав её "Полтора шпиона" или вроде того. Но фактов о его минской деятельности было мало; против кого и с какой целью она велась – неясно... "Детектив" не состоялся.

Я продолжал писать свой "мемуар", но чувствовал: всё-таки в нём чего-то не хватает! Получается описание событий и интуитивная их оценка, а "причинно-следственную связь" я так и не могу нащупать.

И вот сейчас, когда рукопись я окончил, набрал на компьютере, сделал пробный принтерный экземпляр и дал ему отлежаться – пытаюсь всё же осмыслить и сформулировать какой-то вывод.

·           Как указывал Ильич, в каждой нации есть две нации. Я с ним согласен и скажу больше: в каждой партии есть две партии, в каждом лагере два лагеря и т.д.

·                    Возьмём, к примеру, лагерь политзаключённых. Зэки бывают типа А (конформист) и типа Б (диссидент). Зэк А – либерален: и придурком устроится, и опером не побрезгает, и помиловку с радостью подпишет – лишь бы выпустили! Зэк Б – враг режима, склонен к протестам и голодовкам, с "кумом" не сотрудничает, написать прошение о помиловании, чтоб досрочно освободили, отказывается. Это категория более престижная, и зэк А старается при случае, под неё "косить" – мол, и я такой же!

·           Или, скажем, "Партия-Наш-Рулевой". Членам её тоже можно присвоить одну из двух категорий: член А (гибкий) или член Б (стойкий). Оба в 1970 годы в коммунизм уже не верили, а только "косили" под верующих. У членов А, низших функционеров или "рядовых коммунистов", партбилет только довесок к должностной характеристике, двигатель по службе. Они более гуманны и демократичны. А вот члены Б партийные вожди (которых Давидович на бюро ЦК КПБ в 1972 г. называл фашистами) пострашнее! С одной стороны, в их карьере хватает преступлений, а на зубах – крови, как и у всей советской власти (они же и были "советской властью")! С другой стороны, они обеспечивали себе земной рай всем достоянием ограбленного народа, и за этот рай готовы были перегрызть глотку каждому, кто "подрывает международный престиж СССР" (например, раскрывает его тотально-нацистскую суть) и является, значит, врагом советской власти.

·                    Или взять наше движение за выезд в Израиль в 1971-73 годы. Нас тоже можно было разделить на два сорта: А ("демократы") и Б ("сионисты "). "Демократ" это еврей-оптимист, который всё ещё верит, что в СССР возможна демократия и равноправие наций, и готов на смертный бой против государственного и народного антисемитизма, за светлое будущее евреев в "семье братских народов" то есть, против режима. Еврей А для СССР − злейший "враг ": ведь он хочет изменить наш строй! И "если враг не сдаётся − его уничтожают"!

·                    Мы с женой, как и многие другие, давно уже перешли из категории А в категорию Б. Это значит, потеряли веру в утопию; решили, что станем своими только в Израиле, и его судьба стала нашей судьбой. СССР, его режим и его будущее перестали нас интересовать. Даже попав в "отказники и активисты алии", мы боролись не против режима, а только против его бюрократии: ведь решение выпустить евреев в Израиль "Партия и Правительство" уже приняли! То есть мы, евреи-сионисты, вроде бы "лояльны к СССР": да пропади он пропадом, нам это безразлично!

·                    Еврей А в Минске был только один: полковник в отставке Ефим Давидович то ли по присущему ему "безумству храбрых", то ли по безвыходности: статус "носителя военных секретов" и тяжёлая сердечная болезнь не оставляли ему надежд на выезд. Он не мог, в отличие от нас, оставаться безразличным к судьбе этой страны, начал войну против антисемитизма, одного из главных устоев советской власти ("которого у нас нет"), против её антиизраильской политики – стал врагом, не сдавался и подлежал уничтожению, для чего и было затеяно "дело №97".

·                    Ему подсунули в друзья отца и сына Лундиных (у которых мы с ним и познакомились). Позже Кипнис не мог вспомнить, кто предложил передать с ним в Израиль запись беседы Давидовича с членами ЦК: возможно, и сам Лундин, агент КГБ. Знал Гриша и об оставленном Цфаней Ефиму оружии. Микроплёнку при обысках не нашли, но палачей это не смутило: шестимесячные допросы человека с тремя инфарктами – это приговор к "смерти в своей постели". Ефим продержался до закрытия "дела" и ещё три месяца! Потом – 4-й инфаркт, восемь месяцев болезни, разжалование в рядовые и лишение пенсии... Стальная воля единственного среди нас "еврея А", солдата чести, воевавшего против "КП СС", подарила ему еще один девятимесячный раунд – до пятого инфаркта...

P.S. Поставив последнее многоточие, я повздыхал над грустными событиями почти тридцатилетней давности и опять задумался над вопросом, давно не дававшим мне покоя. Почему, несмотря на страстные протесты в двух моих статьях, вся израильская печать, радио и сами олим упорно называли Давидовича "активистом алии", "героем войны, разжалованным за желание выехать в Израиль", хотя такого желания он не высказывал!? Его подвиг был гораздо смелее и значительней...

Затем я подошёл к зеркалу, взглянул на себя с укоризною и сказал: "Дуррак. Идиёт. Почему, почему?" Потому что у Израиля с Союзом были правила игры! Бороться за репатриацию разрешалось, а называть Советский Союз нацистским и антисемитским государством – ни в коем случае! Дипломатия...

Ведь говорил же мне это 30 лет назад умный еврей Леонард Шрётер, которому я посвятил эту книжку!

Э. Левин, апрель 2002 г.

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

От автора

В 2002 году, когда я кончал эту книгу воспоминаний, кроме 30-летия нашего исхода из Советского Союза, исполнилось 20 лет со дня смерти Цфании Яковлевича Кипниса – одного из главных моих героев. Я решил в память о нём перепечатать из старого журнала свой очерк-некролог, написанный в Израиле 20 лет назад к его "шлошим" (30-му дню со дня кончины). Почти всё из этого очерка уже пересказано в книге и читателю известно. Но уж простите не могу удержаться и оставить этот документ пылиться в моём архиве.

 

Последнее фото с Цфаней (февраль 1982, Бат Ям)

 

ЦФАНИЯ-ГЕДАЛИЯ КИПНИС ז''ל*[1]

(1905-1982)

(перепечатка из журнала "Круг" №258 от 26 мая 1982 года)

26 апреля 1982 года скончался Цфания Яковлевич Кипнис, художник еврейских театров, один из последних представителей подлинно еврейской творческой интеллигенции России, наш дорогой друг и старший товарищ.

Он ушёл из жизни, как и шёл по ней: легко и стремительно, никого не предупреждая, никого не отягощая заботами о себе, без болезней и страданий. Вышел утром из дому как всегда, по делам и умер в пути, мгновенно, от разрыва сердца.

Наш Цфаня (он всегда просил называть его просто Цфаня) прожил почти 77 лет, но никто и не подумал бы назвать его стариком. Он запомнится нам молодым: небольшой изящный человек с красивой сединой, с юношески порывистыми движениями, с чудесными еврейскими глазами на живом, подвижном лице. Таково и чувство нашей утраты: безвременно умер молодой человек, полный неистощимой жизненной энергии.

Он принадлежал к редкой категории людей, начисто лишённых фальши, наделённых естественным, а не "принципиальным" благородством.

Человек безошибочного вкуса, влюблённый в жизнь и красоту: обаятельнейший собеседник, неутомимый пешеход-ходатай по чужим делам, душа застолья и даже галантный кавалер! мы надеялись, что счастье общения с ним продлится по меньшей мере ещё лет двадцать. Судьба решила иначе.

Жизнь Цфании Кипниса отразила историю евреев России.

Он родился в Житомирской области, в семье, соблюдавшей еврейские традиции; рос в местечке, учился в гимназии на иврите. Пережил погромы. С юности включился в национальное движение, был организатором комитетов "Гашомэр Гацаир" и "Гехалуц" в городах Украины. Когда власти запретили в 1922 году сионистскую деятельность продолжал работу нелегально.

В возрасте 18 лет был арестован и брошен в тюрьму: он стал одним из самых молодых узников Сиона.

Позже, став художником, он всё своё творчество связал с еврейской жизнью, с колоритом местечка. Кипнис работал почти во всех еврейских театрах страны, в редакциях, издательствах, Союзе художников, Худфонде... Киев, Харьков, Москва, Биробиджан, Хабаровск, Минск...

Он тяжело переживал кризис еврейской культуры в СССР: запрещение языка иврит, отмирание языка идиш, закрытие школ, театров, газет; подавление национальной общественной жизни. Многие его соратники пали жертвами произвола. Их родных и близких Цфаня, не в пример многим, всегда поддерживал преданно и бесстрашно.

Наверно, самым удивительным в нём было сочетание крайней деликатности и такта с бескомпромиссной твёрдостью. Он был на редкость доброжелателен. Его глаза мгновенно схватывали тончайший поворот мысли, оттенок чувства собеседника; наполнялись состраданием и тревогой при каждой вашей неудаче, неприятности, болезни: в них вспыхивала готовность немедленно куда-то бежать, помогать, отдать всё. Они становились виноватыми, если вы совершали глупость или бестактность и тут же радостно вас прощали. Но... ох, каким упрямым он умел быть, наш Цфаня! И храбрым. Речь не о том, чтобы выплеснуть кружку пива в морду высокопоставленного антисемита (бывало и такое), речь о его гражданском мужестве, которое граничило с "безумством храбрых"...

Участники войны против нацизма, как правило, охотно говорят о своём фронтовом прошлом: вспоминают, а некоторые и завышают, свои воинские звания, пересчитывают боевые награды (иногда невинно причисляя к ним юбилейные медали и послевоенные ордена за выслугу лет в кадрах). Из Цфани же такие сведения приходилось вытаскивать чуть ли не клещами.

А он прошёл от Минска до Берлина, был начальником штаба пехотного батальона, ушёл из армии в 1946 году в звании капитана с четырнадцатью орденами и медалями! Ни разу в послевоенные годы он своих боевых наград (посмеивался: "бляшки") не надевал, и уговорить его было невозможно.

Когда Кипниса представили к ордену Богдана Хмельницкого, он сказал: "Нет! Этим именем меня в детстве пугали. Я не притронусь к ордену погромщика и людоеда"! Характер Цфани хорошо знали его командиры. Дело замяли вручили ему другую награду.

По приказу маршала Г.К. Жукова Кипнис создал в Германии два памятника советским солдатам. И в те годы "всенародной любви к вождю" он отказался поместить на цоколе памятника цитату из Сталина, вообще упомянуть его имя. Ни уговоры, ни угрозы не помогли он воспроизвёл на постаменте простые слова с надгробья воинов древней Спарты:

"Прохожий, передай Родине, что мы погибли, сражаясь за Неё".

Кипнис-художник был беспощадно требователен к себе и другим. Даже холсты, кисти и краски он признавал только самые лучшие: понятия экономии, окупаемости для него не существовали. Стоило режиссёру или издателю отступить от эскизов и Цфаня просто отказывался от авторства, от подписи, от гонорара за готовую работу таков был его стиль.

Он был снисходителен к бездарности, но халтурщиков глубоко презирал. Он много писал, но работал "за закрытыми дверями", без конца добивался совершенства, отказывался от выставок.

Он многое не окончил, и картин его при жизни почти никто не видал.

Цфании Яковлевичу было сорок с небольшим, когда он однажды сказал: "Ну вот, теперь я могу умереть спокойно". Это было в день провозглашения независимости государства Израиль.

В 1957 году он специально поехал в Москву на фестиваль молодёжи, чтобы самому увидеть, коснуться рукой посланцев своей страны. Он говорил с израильскими спортсменами на иврите, они пели ему через окно автобуса израильские песни, он сохранил полученную от них дорогую реликвию: монетку в 10 прутот с еврейскими буквами. Возвращение в страну предков стало его мечтой, но тогда она ещё выглядела несбыточной. Ещё не ушла в прошлое смерть тирана, которую Цфаня, верный себе, отпраздновал открыто, в московском ресторане, с немногими уцелевшими друзьями. Чудом его тогда не посадили (все дружно отговорились чьим-то "днём рождения"), но в 24 часа вышвырнули из Москвы.

А за полгода до этого погибли в застенках МГБ ближайшие друзья Кипниса еврейские поэты, писатели, деятели искусства. Товарищи по Еврейскому Антифашистскому комитету, соратники по борьбе за сохранение национальной культуры. Все последующие годы Кипнис посвятил памяти этих своих друзей, заботе об их близких, оформлению и изданию их произведений напряжённой и бескорыстной работе до последнего своего дня. Цфаня умер, готовя к изданию серию книг и альбомов еврейских авторов, расстрелянных ровно 30 лет назад в августе 1952 года. Она должна была выйти в свет к скорбному юбилею.

Год печальных юбилеев нынешний 1982 год. Десять лет назад, 29 ноября 1972 года, в купе вагона МинскВена Цфаня поднял с друзьями бокалы за возвращение в Эрец Исраэль. Но доехал он только до пограничной станции Брест. В таможне его без всякого обвинения арестовали (поводом к "инциденту" послужили записанные на иврите адреса евреев, просивших прислать им вызовы) и продержали полгода в следственной тюрьме минского КГБ. Ему было тогда 67 лет. На счету его было два инфаркта. Он стал на этот раз одним из самых пожилых узников Сиона.

В начале семидесятых годов Кипнис чувствовал себя в неоплатном долгу перед молодым поколением советских евреев за то чудо, до которого так он говорил ему дали возможность дожить: чудо пробуждения еврейского самосознания, национальной гордости, чудо возвращения на Родину, о котором его ровесники не смели даже мечтать. И он оплачивал этот "долг" с безграничной щедростью, отдавая свою энергию, здоровье и время. Именно Цфаня взял на себя изнурительное хождение по инстанциям, добиваясь разрешения еврейской художественной самодеятельности, добиваясь переноса с уничтожаемого кладбища на новое братской могилы евреев жертв нацизма; он вёл разумеется, бесплатно кружки иврита и спешил на другой конец города к своим ученикам с пунктуальной точностью, бросив все свои дела. Кипнис размножал бесценные экземпляры доходивших до нас учебных пособий, всегда был готов организовать традиционный праздничный вечер, провести пасхальный Сэдэр, прочесть лекцию по еврейской истории, культуре, литературе.

Только Кипнис мог выполнить надписи на лентах траурных венков слова библейских пророков на языке Торы он помнил их с детства. Весной 1972 года мы собрались, чтобы возложить эти венки к братской могиле в бывшем гетто. Это тоже был скорбный юбилей тридцатая годовщина массовых расстрелов. Нас окружили работники КГБ и милиции: сверля взглядами, фотографируя, докладывая что-то по радио неведомому центру. Один из них влез на надгробие сапогами и предупредил о недопустимости "выступлений, а также молитв: здесь вам не синагога!"

Толпа зашумела, начиналась перебранка "беспорядки", к которым и стремился провокатор. Но мудрый Цфаня маленький и тщедушный вышел вперёд и так посмотрел на него, что тот мгновенно стушевался и растворился в толпе. А Кипнис в наступившей тишине на прекрасном иврите прочёл поминальную молитву...

Отказников, "активистов алии" хорошо знали за границей: им постоянно звонили, устраивали митинги в их защиту, требовали их выпустить. Кипниса не знал никто: он не был отказником. Он наш Учитель казался, по-видимому, лёгкой добычей: "слабый, больной и никому не известный старый еврей". Да ещё и сионист-рецидивист с полувековым стажем! Его и выбрали в качестве жертвы...

Странным он был сионистом, наш Цфаня. Он никого не агитировал ехать на историческую родину наоборот: увидев малейшие колебания, сомнения, боязнь покинуть призрачные "горшки с мясом", он говорил: "Оставайтесь! Поверьте мне, здесь вам будет лучше". Он признавал право на Израиль только за теми, у кого не было колебаний.

Единственная дочь и внучка оставались в России. Жена хрупкая и болезненная женщина стояла перед мучительным выбором. У Цфани не было колебаний. В 67 лет он подал на выезд один. Много слёз и бессонных ночей протекло, пока жена приняла решение: она едет с ним, без дочери и внучки, без родных, в пугающую неизвестность... Опять ожидание, новый вызов, новая подача, исключение из Худфонда, из Союза художников, публичное поношение, трусливые оглядки бывших собратьев по искусству, тревожное предугадывание будущего.

Кипнисам повезло: всего за два-три месяца они получили разрешение. Ещё месяц ушёл на сборы: из ОВИРа в ЗАГС, из домоуправления на товарную станцию; сдача квартиры, выписка, отправка багажа (это значит книг, альбомов, холстов, кистей и красок) бегом, бегом! в Москву за транзитными штемпелями на визы; сдать "на хранение" боевые ордена, заказать билеты, попрощаться с родными и друзьями...

Двое пожилых людей провели этот месяц в крайнем физическом и нервном напряжении, на пределе всех жизненных сил. Им позволили наконец свободно вздохнуть, сесть в поезд и доехать... до пограничной станции Брест!   Тонкий психологический трюк какого-то профессионального садиста...

Жену увезла в Минск дочь, поселила в свою квартиру.

Цфаню на "чёрном вороне" доставили в подземную тюрьму минского КГБ.

Шесть месяцев в одиночной камере. Никаких свиданий. Изнурительные ночные допросы. Днём не спать! Круглосуточный ослепляющий свет. В городе обыски, допросы: привозят "свидетелей" из Киева, Бреста, Хабаровска... Шьют "уголовное дело 97".

В предъявленном Кипнису обвинительном заключении перечислено: "Создание и руководство подпольной сионистской антисоветской организацией; незаконное преподавание языка иврит, изготовление и распространение учебников; активное участие в антиправительственных демонстрациях; активная деятельность в нелегальных сионистских организациях "Гехалуц" и "Гашомэр гацаир" в 20-е годы на Украине, а также пропаганда в своём художественном творчестве реакционных идей еврейского буржуазного национализма".

За эти "преступления" ему грозили семь лет лагерей, причём начальник следственного отдела цинично заметил: "А больше ему и не потребуется"!

Друзья подняли на ноги общественность в Израиле, США, Англии, Германии... Член Кнессета Шмуэль Тамир повёз материалы о Кипнисе в Вашингтон Генри Киссинджеру, тот в Москву Андрею Громыко. 29 мая 1973 года "дело" было закрыто. 13 июля 1973 года Цфания Яковлевич Кипнис с женой прибыли в Израиль.

Цфаня приехал не "умирать на Святой земле", а работать снова, как когда-то, ставить еврейские спектакли в еврейском театре, украшать еврейские книги еврейским орнаментом. Чёрное на золоте, белое на серебре, домишки, домишки, козочки, павлины, а вокруг рамочкой затейливое кружево библейского Божественного шрифта, который был так дорог его сердцу...

В Израиле он был встречен почестями и цветами как заслуженный "асир Цион", искренне изумился этому и объяснил репортёрам: "Я по профессии художник, а не арестант!" и больше в этой роли его никто никогда не видел. Его видели, знали и любили в театрах Тель-Авива и киббуца "Дгания Алеф", в издательствах и типографиях, в кругах израильской творческой интеллигенции, среди хранителей традиций еврейской культуры на языке идиш.

Цфаня свободно владел ивритом смолоду, но идиш его был великолепен! Это была его религия, его отечество, знакомое до последней золотой паутинки мудрости и народного юмора.

Кипнис дружил со многими еврейскими поэтами, писавшими на языке идиш, но влюблён был в Ицика Мангера, мечтал оформить и издать первую в истории книгу его стихов на русском языке. Только благодаря Цфане появился на свет первый десяток русских переводов. Но когда переводчик захотел посвятить их своему бесценному консультанту и вдохновителю, Цфаня буквально разбушевался и не позволил даже упомянуть своё имя в предисловии. Как всегда, уговорить его было невозможно...

Цфания Кипнис прожил свою жизнь широко и щедро не заметив вокруг суетливых хлопот о благосостоянии и престиже, не заразившись тщетой, не научившись практичности, счастливо обойдя болезни.

За два дня до смерти, спросив у меня "Как здоровье?" (а я на 29 лет моложе него), Цфаня от моего встречного вопроса только отмахнулся с улыбкой: у него со здоровьем никаких проблем! Давление? Понятия не имеет! А от старых инфарктов никаких следов: даже на рентгене не видно! И мы, его друзья, порадовались этому с немалой долей эгоизма: потерять нашего "Кипа" это было бы слишком тяжко...

Была у Цфани одна забавная привычка: свои наручные часы он всегда ставил на десять минут вперёд. Недоумевающим по этому поводу он, посмеиваясь, объяснял: это я на всякий случай, чтобы не опаздывать, не подвести кого-нибудь.

И Цфания Яковлевич никого не подвёл за всю свою жизнь.

26 апреля 1982 года это случилось, пожалуй, в первый раз.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

АВТОБИОГРАФИЯ ЕФИМА АРОНОВИЧА ДАВИДОВИЧА

(перепечатка с машинописного оригинала)

Родился 2 мая 1924 года в Минске. Детские годы мои прошли в одном из переулков района Комаровка, в переулке Казакова. Позднее, когда я читал Шолом-Алейхема, мне казалось, что, описывая Касриловку, он имел в виду наш переулок.

Я хорошо помню этот переулок моего детства с его двумя рядами небольших деревянных домишек, не мощёный, с его оставшимися до сих пор мне дорогими людьми. В первом доме переулка жил интеллигентный старик писарь Мумвес, в последнем огромный род Софы Калапучихи, жены слепого, с больными ногами Симон-Лейба очень набожного и честного старика. Это был переулок сапожников, портных, фурманов, кузнецов, продавцов, парикмахеров. Жил среди них и один коммунист столяр Лейзер Роговин, как и почти все обитатели переулка Казакова малограмотный человек. Его два взрослых сына служили в НКВД. Это по их доносу сослали в Сибирь семью мясника Файвы Рудермана и ещё несколько наших соседей, и тем самым спасли им жизнь к началу войны эти люди оказались вне досягаемости немецких фашистов. Это сыновья Лейзера Роговина в начале 30-х годов пересажали в тюрьму почти всех взрослых мужчин переулка и требовали от них отдать золото государству. Среди этих арестантов был и мой отец; был даже слепой, кривоногий старый старик Симон-Лейб Калапуч глава огромного, почти всегда голодного рода. Главной кормилицей этой семьи была Софа Калапучиха, торговавшая на конском базаре, рядом с нашим переулком, холодной водой по 1 копейке за стакан летом и горячим чаем зимой. Она ставила на базарный стол самовар огромных размеров, а под юбку, чтобы не замёрзнуть, "файер-топ" (огненный горшок).

Отец мой Арон был солдатом-ветераном. Военная служба его продолжалась 10 лет, с 1913 по 1923 год. Участвовал в двух войнах: Первой мировой и гражданской. В годы мировой войны он достиг за храбрость самых высоких для еврея в царской армии отличий был награждён Георгиевским крестом и произведён в ефрейторы. К концу гражданской войны он был тяжело ранен в ногу, лечился в госпитале в Моршанске Тамбовской губернии и вернулся домой в 1923 году на костылях. Он, как и мой дедушка, был фурманом. Несмотря на ранение, он был необычайно сильным человеком, поднимал и грузил огромные тяжести. Чтобы прокормить семью, он очень много работал. Он постоянно был в работе днём возил различные грузы, ночью за очень низкую плату работал сторожем в типографии. Там он и спал на бумагах. Эта ночная работа нужна была ему не столько для денег, сколько для "легальности" советская власть не терпела человека, не закреплённого официально за государственным предприятием.

Моя мать Шейна-Бася была умной, но совершенно неграмотной женщиной. Она управляла умелой рукой семейным кораблём, занималась воспитанием четверых сыновей. Когда требовалось расписаться, она ставила крестики. Позднее, начав учиться в школе, я научил её двум русским буквам: "Д" и "А", и она ставила их вместо крестиков.

Вся жизнь отца и матери была посвящена детям. Они, как и большинство евреев того времени, стремились дать детям образование, вывести их в люди и дождаться от них радости. К глубокому моему сожалению, эти честные простые люди так и не дожили до исполнения своей светлой мечты...

Родным языком в нашем доме был идиш. Всех нас называли нашими настоящими еврейскими именами. Меня звали Файве, братьев младших: Моше-Хаим, Авром-Иче, Лейзер. Я очень благодарен своим родителям за это много лет спустя, в пятидесятилетнем возрасте я с лёгкостью овладел грамотой на идиш; мне значительно легче, чем многим моим сверстникам, изучить иврит.

В большинстве домов моих товарищей с детьми говорили по-русски, хотя их родители очень плохо знали этот язык. Русскому языку они обучить своих детей, естественно, не могли. Добились они, правда, одного прочного "успеха" большинство моих сверстников совершенно не знает идиш.

Когда я начинал учиться, в Минске наряду с русскими, белорусскими, польскими школами были и еврейские школы. К сожалению, в еврейскую школу я не попал. Мои родители считали, что по содержанию все эти школы равноценны, и в этом были, пожалуй, правы. В еврейских школах обучали по тем же программам, что и в других. Специальных еврейских предметов не преподавали. А в нееврейских школах изучали произведения Шолом-Алейхема и некоторых советских еврейских поэтов и писателей.

При определении меня, а позднее и моих братьев, в школу мама исходила из "географического" принципа: какая школа ближе, чтобы, "не дай Бог, грузовик не переехал её сына" по пути в школу. Поэтому я, Моше-Хаим и Авром-Иче попали в белорусскую, а Лейзер, самый младший так как мы к этому времени переехали из переулка Казакова на Широкую улицу (не такая уж она была широкая!) в русскую школу.

Учился я в школе хорошо, с большим увлечением. Очень рано начал читать. Чтение стало моей физиологической потребностью в течение всей жизни. Даже на фронте, когда позволяла обстановка, даже в госпитале, находясь в тяжёлом состоянии с инфарктом, даже в тюремной камере КГБ я всегда читал.

У нас в Минске была многочисленная родня как по линии матери, так и по линии отца, так как они и их предки коренные минчане. Все они были ремесленники и фурманы малограмотные или вовсе неграмотные люди. А я, когда учился в третьем четвёртом классе, стал конкурентом писаря Мумвеса. Мумвес писал для обитателей нашего переулка письма их родным в Америку или в Красную Армию, различные прошения и другие бумаги. Жители переулка и все наши родные относились к нему с большим почтением как к "учёному человеку". За каждую бумагу Мумвес брал гонорар 1 рубль (в то время это были очень небольшие деньги). В возрасте 10 11 лет я стал писать для родных и знакомых нашей семьи письма, прошения и т.п. По отзывам знающих людей, я это делал мастерски. Гонораром служила похвала, высказанная матери: что у неё необычайно одарённый сын, вырастет и может стать большим учёным может быть, даст Бог, даже станет писарем таким, как сам Мумвес.

В годы моего детства и ранней юности я антисемитизма не чувствовал. Это был "золотой век" советского еврейства. В нашем еврейском переулке жили также русские и польские мальчики, с которыми я дружил. В нашей белорусской школе директором была Рива Абрамовна Каплан, завучем Софья Рафаиловна Ценциппер, большинство учителей были евреи. Так как в Минске в то время преобладало еврейское население, то и мои товарищи по школе в большинстве были евреи. Однако были и неевреи. Даже малейшего признака национального антагонизма или недоброжелательства не чувствовалось.

Помню, как в начальных классах нам учительница объясняла, что такое дружба народов. Она говорила: в классе у нас дети разных национальностей, вот такие-то евреи (называла по фамилиям), такие-то русские, такие-то поляки, такие-то белорусы. А вот такие-то татары. Все вы одинаковые, между вами нет никакой разницы. Вы дружите, вы любите и уважаете друг друга вот это и есть дружба народов.

К сожалению, об этом могут вспомнить лишь люди старше 50-ти лет. Сейчас этот вопрос в школах объясняют по-другому. Говорят, что героические вьетнамцы борются за свободу, негры Анголы в большой беде, и мы пришли им на помощь. Славные палестинцы ведут героическую борьбу против израильских агрессоров. Сирийцы готовятся к освобождению захваченных сионистами земель, и мы им даём оружие, обучаем их армии вот это дружба народов. Главный враг дружбы народов евреи-сионисты. Далее учительница зачитывает детям цитаты из книги Владимира Бегуна о том, что еврейские погромы прогрессивное явление, что евреи оплели своей грязной паутиной весь мир, стремятся задушить всё прогрессивное и установить своё мировое господство. В заключение такая учительница призывает к бдительности, строго глядя на своих немногочисленных еврейских учеников и учениц.

В результате такого воспитания еврейские дети чувствуют себя отверженными, зачумленными, глубоко несчастными. Многие из них негодуют на родителей, что те евреи. Сын моей подруги детства Раи Дукарской Толя, будучи в пионерском лагере, записался русским, отчество вместо "Исаакович" записал "Владимирович" и просил маму (а у Раи броская еврейская внешность) не приезжать к нему в лагерь. Дочь моего товарища по службе, полковника Льва Униговского, Мариночка, будучи в 4-м классе, однажды пришла из школы очень мрачная. Отец стал выяснять, что случилось, что с ней. Вместо ответа Мариночка строго спросила отца: "Скажи, папа, я еврейка или нет?" Он ответил: "Да, ты еврейка". Мариночка спросила: "Почему я еврейка?" Лев Униговский ей объяснил, что он еврей, мать Мариночки еврейка, и потому и Марина еврейка. Девочка с дикими воплями "не хочу быть еврейкой!" забилась в истерике. Для приведения её в чувство вызвали скорую помощь.

Под влиянием подобного разъяснения детям современных принципов "дружбы народов" был убит и Гриша Туник 16-летний школьник, сын партизана. Его убили одноклассники. Они сидели в засаде, ждали другого еврейского мальчика, который их якобы чем-то обидел. Не дождались того мальчика, увидели Гришу и убили его. На вопрос судьи, имели ли они убийцы что-либо против Гриши, те ответили отрицательно. "Почему же вы его в таком случае убили?" спросил судья. "Ведь он тоже еврей", заявили мальчики-убийцы. Таких случаев можно привести очень много. Но все они происходили уже не в "золотой век", не в годы моего детства.

В связи с надвигающейся войной правительство в 1939 году приняло новый закон о всеобщей воинской повинности, сыгравший в моей жизни немаловажную роль. Согласно этому закону, окончившие 10 классов средней школы сразу призывались в возрасте 18-ти лет в армию, отсрочка для учёбы в институте отменялась. Несколько моих товарищей и я решили перейти на учёбу в техникум с тем, чтобы после окончания военной службы не оказаться без специальности и не быть вынужденными для продолжения учёбы снова сесть на шею своих небогатых и замученных непосильным трудом родителей. Меня приняли сразу на второй курс политехникума. В те годы студентам стипендии не выплачивали, а наоборот, за учёбу надо было платить. После первого же семестра я стал отличником, и мне выплачивали стипендию как отличнику. Таков был тогда порядок. Это была огромная радость для родителей. Они радовались не столько деньгам, сколько чести соседи платили за учёбу своих детей, а их старший сын получал стипендию. Начали сбываться предсказания наших родственников и знакомых, которым я писал в раннем детстве заявления и письма, что я буду "большим человеком и, быть может, даже таким, как сам писарь Мумвес".

За 10 дней до начала войны я и несколько моих товарищей были посланы на практику в район Бреста, почти у самой границы с немецким вермахтом. Таким образом, к 22 июня 1941 года я оказался вне Минска и уже больше никогда не увидел своих родителей, братьев, почти всех родственников, погибших в минском гетто. Немцы захватили Минск на пятый день войны, 27 июня, и очень мало кому удалось бежать на восток, "эвакуироваться", как это тогда называлось. Из моих родных ни один человек не эвакуировался. В живых после войны осталось всего несколько человек. Мой старший двоюродный брат Генех Давидович, которому к началу войны было 35 лет, на второй день был призван в Красную Армию и рядовым солдатом прошёл боевой путь от Гродно до Москвы и от Москвы до Будапешта, был несколько раз ранен, но остался жив. Умер он в возрасте 65 лет в 1971 г. в Минске. Его жена Малка, которой посчастливилось уйти в партизанский отряд, тоже осталась жива и сейчас с дочерьми живёт в Израиле.

В живых также остались ещё два двоюродных брата Лазарь и Миша Давидовичи, которые в разные годы уехали из Советского Союза. Все остальные, целый род был замучен фашистами в гетто.

В ту деревню, где я был на практике под Брестом, немцы пришли через шесть часов после начала войны. Их моторизованные колонны следовали почти парадным маршем по шоссе на Минск. Главный инженер, руководитель нашей группы, объявил нам, что мы все свободны и можем распорядиться самостоятельно своей судьбой. Кроме меня, в этой группе был ещё один еврей Лёня Словин. Главный инженер посоветовал нам пересидеть несколько дней в лесу считал, что это местный, частичный успех немцев, и через несколько дней конница Будённого проследует через нашу деревню в Берлин. Тогда так считали почти все советские люди, убаюканные лживой сталинской пропагандой. Мы сразу почувствовали отчуждение своих товарищей, студентов-неевреев. В составе нашей группы был секретарь комсомольской организации техникума Рабус, очень активный молодой человек. Он любил часто выступать с докладами. Даже в частных беседах он непрерывно цитировал товарища Сталина и товарища Махлина секретаря горкома комсомола. Был большим патриотом. Когда пришли немцы, этот ортодокс заявил: "Нам, братцы, бояться нечего. От советской власти мы ничего хорошего не видели. И, кроме того, мы не евреи". Всё-таки политграмота не совсем прошла мимо него.

Хотя нам было всего лишь по 17 лет, мы поняли, что конница Будённого не придёт сюда через несколько дней. Но не были мы и пророками. Мы считали, что немцы дойдут до старой границы (она проходила в 30 км западнее Минска) и там будут остановлены на долговременных укреплениях, создававшихся годами.

Только в 1956 году я узнал, что Сталин, который не верил никому, поверил договору с Гитлером и приказал демонтировать эти укрепления они были превращены в овощехранилища. Но мы в первые дни войны в эти укрепления верили и решили просёлочными дорогами, обходя немцев, пробраться в Минск. Мы с Лёней Словиным двинулись на юг, дошли до северной Украины, пришли в город Луцк. Луцк ещё удерживала Красная Армия, но должна была сдать его с часу на час. Об этом нам сказал один командир.

В одном из последних товарных поездов мы поехали на восток. Ехали несколько дней через всю Украину, ни в одном городе нам не разрешили выйти из поезда. Так мы доехали до станции Готня, недалеко от Курска. Это в первые дни войны был ещё глубочайший тыл. Через эту станцию продолжалось регулярное пассажирское сообщение по довоенному графику. Там мы купили билеты и пассажирским поездом приехали в г. Оршу, осуществляя свой план добраться домой, в Минск.

В Оршу мы приехали 29 июня, через два дня после падения Минска. Но об этом никто не знал. Сводки сообщали о боях "на направлениях...", о подвигах отдельных солдат и командиров, и узнать из них линию фронта было невозможно. В сторону Минска шли только воинские эшелоны, и один лейтенант согласился взять нас с собой. Но в это время среди многочисленных беженцев из Минска мы встретили отца Лёни Словина, который нам сообщил, что в Минске уже два дня немцы. Неделю мы прожили в Орше и когда немцы подошли к городу, уехали на восток.

13 июля 1941 г. небольшая группа минчан прибыла в г. Сызрань на Волге. В их числе был и я. Там мы и остались. Каждый устроился на работу, кое-как разместились по уголкам у местных жителей. В нашей группе были старики и мальчишки, мужчины и женщины. Всех объединяло общее горе, у всех семьи остались в Минске в руках у фашистских палачей. До войны никто друг друга не знал. Среди нас был 50-летний скорняк Берл Брейтман, 35-летняя Берта Сонкина с семилетней дочкой Фирой, пожилой портной Эля Ботвинник, Лёня Словин с отцом, я 17-летний паренёк и другие минчане. Там я впервые почувствовал национальную неприязнь со стороны коренных жителей к нам, пришельцам, там я впервые ощутил и еврейскую солидарность и взаимопомощь. Мы все помогали друг другу, кто чем мог.

Каждый вечер, каждую свободную минуту мы старались быть вместе. Эти осколки, оставшиеся от больших семей, очень много дали мне для познания жизни, для познания национального характера моего народа. Общаясь с ними до призыва в армию в 1942 году, я усовершенствовал свою практику в разговорном идиш, кое-что познал из еврейской истории и традиций.

Со всеми этими людьми я продолжаю на протяжении 35 лет поддерживать тёплую дружбу. Кое-кто из них впоследствии нашёл некоторых своих близких, кое-кто после войны обзавёлся новой семьёй.

Самым несчастным оказался Берл Брейтман. У него в гетто погибли жена и трое детей, старший сын Яша погиб на фронте при штурме Варшавы. В живых осталась младшая дочь Алла, эвакуированная из Минска с пионерским лагерем. Потом она отыскалась в детдоме. Жизнь Аллы сложилась трагически. Она тяжело больна, диабет привёл к необходимости ампутировать правую ногу до колена, она оглохла и ослепла. В таком состоянии она живёт уже многие годы. 84-летний Берл Брейтман ухаживает за своей беспомощной больной дочерью. А сам он тоже еле дышит... Горя людского, горя еврейского очень много.

В 1942 году началась моя 27-летняя военная служба. После призыва меня отправили в город Куйбышев в училище, где готовили младших офицеров для фронта. Потребность в них была огромная, и училища того времени работали ускоренно. Я учился 9 месяцев. Были и такие школы младших лейтенантов, которые готовили выпуски за 6 месяцев и даже за 3 месяца. Занимались мы по 12 часов в сутки как правило, в поле и на стрельбищах. Классными были только политзанятия два раза в неделю по два часа. На этих занятиях мы отдыхали и в тепле дремали. Кроме того, два часа полагалось самоподготовки. Служба в училище была тяжёлой. Выходных не было. В выходные дни мы отправлялись строем за Волгу в лес, за 15-20 км от города, там каждый курсант взваливал на плечо полутораметровое полено дров и нёс в училище. Дрова эти использовались для приготовления пищи, а казармы даже в самые лютые морозы зимы 1942 года не отапливали. Но холодно не было. Нас было так много, что помещение согревалось нашим дыханием.

Учёба требовала большой выносливости, так как состояла почти из одних тяжёлых физических упражнений разного рода, необходимых на войне. Все курсанты были 18-летние юноши со средним образованием. С трудностями в училище я справлялся лучше многих моих товарищей-свёрстников. Помогало мне в этом унаследованное от отца крепкое здоровье, мои занятия спортом в школьные годы и страстное стремление не дать повода для насмешек надо мной как евреем, что тогда уже становилось модным. Учился я хорошо.

Воспоминания об этих девяти месяцах у меня на всю жизнь остались неприятные: я почти всегда был голоден, почти всегда на морозе, почти круглые сутки под зорким контролем сержантов Дутбаева, Кравчука и других людей малокультурных, тупых и мелочных. Это были классические унтер-офицеры, так хорошо описанные А.И. Куприным.

В мае 1943 года мне присвоили первичное офицерское звание младшего лейтенанта и отправили на фронт командиром стрелкового взвода. Фронтовая служба моя началась в прославленной гвардейской дивизии, которая в то время вела бои на Курской дуге. Я очень быстро подружился с товарищами-офицерами, заслужил уважение своих солдат, каждый из которых по возрасту годился мне в отцы. Я помню свой первый бой, первую атаку. Я командовал своими солдатами строго по Боевому уставу пехоты 1942 года (БУП), они чётко выполняли команды, и мне казалось, что мы на полевых занятиях в училище. Никакого страха я не испытывал: я был уверен, что меня не убьют. Эта уверенность оставалась у меня до конца войны.

Хочется несколько слов сказать об атаке. Это очень трудное дело. Солдат знает, что он идёт почти на верную смерть, что в лучшем случае его ранят. Он должен подавить естественный для любого человека инстинкт самосохранения, заставить себя идти в огонь. Командиру бывает зачастую легче идти в атаку легче не потому, что он в большей безопасности, чем солдат. Вся энергия командира, все его устремления, как правило, сосредоточены на том, чтобы поднять своих солдат в атаку, повести их за собой, выполнить поставленную задачу и сохранить как можно больше людей в живых. Дело это очень не лёгкое. Поэтому думать о личной безопасности командиру некогда. Я говорю о настоящем командире, а не о трусливом хлюпике. Попадались и такие. К счастью, я ни одного такого еврея не встречал на войне.

Атака во время наступательных операций это была моя повседневная работа, моя обязанность. А в обороне сидеть в 100-150 метрах от немцев и отражать атаки их пехоты и танков. Если уничтожить танки нам не удавалось, мы от них отсекали пехоту и пропускали вражеские танки над собой. Их уничтожением занималась уже находившаяся в глубине артиллерия. Я остановился на кратком описании атаки и действий стрелковых подразделений в обороне, так как этим я и занимался до самого конца войны. Это был очень тяжёлый и опасный труд, и никаких романтических эпизодов я рассказывать не собираюсь, хотя их было и немало.

Дело не в них, а именно в этом повседневном воинском труде пехотинца. Атака это дождь, и атакующий "сухим" остаётся очень редко: или его убивают, или ранят.

Я был ранен пять раз. Первое тяжёлое ранение я получил в ходе контрнаступления на Белгородском направлении 10 августа 1943 года. Я был ранен в левую ногу осколками мины. Один из них попал в мягкие ткани, другой в кость. В медсанбате дивизии меня оперировали в полевых условиях. Раненых поступало очень много, и врачи были вынуждены работать быстро, конвейерным методом. Естественно, что операции проводились без предварительного рентгена. Я лежал на столе, и врач, ища осколки, всё больше и больше резал ногу. Операция проводилась без наркоза. Боль была страшная. Моими героями в то время были Артур из романа Войнич "Овод" и Павел Корчагин из романа Николая Островского. Я считал недостойным воина и мужчины стонать или кричать, все усилия направлял на преодоление боли. Врач минут сорок резал мою ногу, пока нашёл осколки. Я ни разу не застонал. Когда ногу бинтовали после операции, врач сказал своим ассистентам и сёстрам: "Смотрите, молодой паренёк, а ни разу даже не застонал, сумел преодолеть боль. А вот тот еврей, здоровый молодой мужчина, кричал, хотя рана у него пустяковая". У меня не было уже сил сказать им, что и я тоже еврей (внешность у меня не характерная).

Лечился я в городе Мичуринске Тамбовской области (отец за 20 лет до меня лежал в военном госпитале в Моршанске той же Тамбовской губернии).

Рана моя долго не заживала. В этом госпитале я подружился со старшей медсестрой Марией, ставшей моей невестой. После окончания войны, в ноябре 1945 года мы поженились и живём уже более тридцати лет в большой дружбе. Все эти годы она была всегда и в радости, и в беде рядом со мной. Она мой единомышленник в борьбе против чёрных сил мракобесия и антисемитизма. Маша опытная, высококвалифицированная медсестра не раз спасала мне жизнь во время сердечных приступов.

Не долечившись до конца, с заклеенной пластырем раной на ноге, я добился выписки из госпиталя и уехал на фронт. Обычно офицеров из тыловых госпиталей выписывали после выздоровления и направляли в резервные полки, где они ждали назначения на фронт по 2-3 месяца. Я обошёл это правило, так как считал, что в войне с фашистами мы, евреи, должны быть впереди. Кроме того, как и все последующие годы, я стремился своим личным поведением опровергнуть лживые выдумки о евреях, отсиживающихся в тылу, в Ташкенте, на тёплых и доходных местах.

В последующие годы я воевал на Украине, в Польше, которую прошёл от восточной до западной границы, в Германии и в день Победы, 9 мая 1945 года участвовал в штурме столицы Чехословакии Праги. Был командиром стрелкового взвода, роты, заместителем командира батальона, то есть, как у нас это называли, "чернорабочим войны". В день Победы я был 21-летним капитаном, награждённым тремя орденами и многими медалями.

Победа была большим радостным событием для всех, но на душе лежала большая тяжесть. В каждом освобождённом городе и местечке был свой малый или большой Бабий Яр. Я прошёл всю Украину, всю Польшу места, где прежде была еврейская жизнь, и встретил только двоих оставшихся в живых евреев. Мальчика лет семи мы подобрали на дороге в Волыни. Это был маленький скелет, обтянутый синей кожей, с мёртвым взором в глазах, который изредка сменялся выражением испуга. Жизнь чудом теплилась в этом тщедушном тéльце. Он почти ничего не отвечал на вопросы. Но когда я с ним заговорил на идиш, глаза его потеплели, и он рассказал мне страшную, но очень обыкновенную для тех времён историю гибели своей семьи.

Вторым я встретил много времени спустя 45-летнего, опрятно одетого еврея из Львова. Встретил я его недалеко от этого города. Он мне рассказал, что вся семья его погибла во львовском гетто, а его самого за хорошую оплату прятал поляк в деревне восточнее Львова.

Больше я не встретил ни одного уцелевшего еврея до самого конца войны. Сведений я не имел, но был уверен, что общая судьба не миновала и моих близких в Минске.

"Золотой век" советского еврейства закончился с началом войны. Это моё личное мнение. Некоторые люди постарше считают, что это произошло гораздо раньше и особенно чётко определилось, когда Сталин и Гитлер стали "братьями навек" с 21-го августа 1939 года, дня заключения советско-германского пакта. Но я пишу не исследование, а излагаю свои личные впечатления. Пишу о том, что я сам видел и что сам чувствовал. Я лично почувствовал антисемитизм с началом войны, в июне 1941 года. Выражался он прежде всего в том, что ни среди населения, ни в Красной Армии  не велось абсолютно никакой  контрпропаганды против гитлеровского звериного антисемитизма. Исключение составляли лишь статьи знаменитых в то время писателей-евреев Ильи Эренбурга, Василия Гроссмана и некоторых других.

Впоследствии Эренбург писал, как сталинский сатрап А.С. Щербаков, начальник главного политуправления армии и секретарь ЦК, запрещал печатать его статьи с упоминанием гитлеровских зверств против евреев и героизма воинов-евреев на фронте.

Уже тогда евреи не допускались на самые высокие командные посты, хотя ещё было немало уцелевших от сталинской резни талантливых военачальников. Единственным исключением был, пожалуй, генерал Я.Г. Крейзер с самых первых дней войны, ещё со времени боёв под Борисовом показавший незаурядный талант полководца. Он почти всю войну командовал армией. Правда, на более низких ступенях командной лестницы было немало евреев: командиры дивизий, полков и батальонов. Среди них мне был знаком лично командир прославленной стрелковой дивизии Герой Советского Союза генерал Б. Д. Лев. Много евреев было в "мозговом тресте" войны в оперативных отделах и на должностях начальников штабов. Начальником оперативного отдела штаба дивизии, в которой я воевал, был майор Грузенберг, сочетавший глубокий ум аналитика, высокую военную подготовленность и личную храбрость. На такой же должности воевал и мой друг по академии Лев Униговский (тот самый, дочь которого уже в наше время впала в истерику, удостоверившись, что она еврейка).

Начальником штаба нашей дивизии был полковник Зильпер, человек высокой военной культуры. Позднее его сменил полковник Бревдо тоже еврей. Начальником штаба нашей армии был генерал-лейтенант Самуил Рогачевский. Примерно так же обстояло дело и в других дивизиях и армиях. Об этом впоследствии мне рассказывали товарищи, об этом я читал при изучении военно-исторических документов. На переднем крае было много младших офицеров и солдат-евреев. И очень мало было евреев-политработников: выполнялась директива черносотенного верховного политического шефа армии А.С. Щербакова.

Не могу не отметить, что евреи на переднем крае не старались подчёркивать своё еврейство. Это объяснялось как боязнью немецкого плена, так и опасением получить пулю в спину от начавших чувствовать уже тогда полную безнаказанность антисемитов. Был у меня одно время начальником старший лейтенант Лев Злотников, бывший бухгалтер из еврейского колхоза в Крыму. Он был очень храбрым и умным человеком. Многие его считали белорусом (родился он в белорусском местечке под Могилёвом). Мне он под большим секретом сообщил, что он еврей, хотя я и так определил, кто он. Таких офицеров и солдат было немало. Я их не осуждаю. Тем более что свой грех Лев Злотников искупил мученической и в то же время героической смертью.

Он вёл в атаку своё подразделение при штурме Золóчева. Я был рядом с ним. Немцы вели по нам шквальный ружейно-пулемётный и миномётный огонь. Мы стремились выйти из зоны огня броском вперёд, на врага. Во время атаки мина из батальонного миномёта попала в Злотникова. От него остался лишь пистолет и несколько клочков гимнастёрки, всё остальное разнесло без следа.

К. Симонов в романе о войне "Солдатами не рождаются", в котором он, на мой взгляд, правдиво и талантливо описал события (писался роман в период хрущёвской оттепели), лаконично, но верно подчеркнул это явление. В романе есть очень храбрый и человечный полковой комиссар Бережной, которому Симонов уделяет немало страниц. Среди прочего, есть там и такая фраза: "Между прочим, Бережной по документам был еврей, но в дивизии об этом почти никто не знал".

Помню, через несколько дней после победы к нам в полк стояли мы тогда в лесу возле Праги приехал буфет военторга. Привезли вино, водку, папиросы, колбасу и прочие деликатесы. Возле машины военторга как-то стихийно собрались отдельной группой офицеры-евреи нашего полка: командир батальона майор Саша Койфман, зам. командира батальона капитан Ноях Бендерский, командир миномётного взвода лейтенант Исаак Клейман, командиры стрелковых взводов лейтенанты Крымский и Куперман; я и другие, всего человек 20-25. Во время боёв мы редко видели друг друга: каждый был на своём участке. Нас как-то стихийно потянуло друг к другу. Мы забыли о буфете и оживлённо беседовали. К нам подошёл русский офицер начпрод полка капитан Мурашов, бывший до войны секретарём одного из старых обкомов комсомола. Он нас осмотрел и сказал: "Смотрите-ка, сколько вас! Стало тихо и вы появились. Что-то я вас не видел во время боёв". Ноях Бендерский ему ответил, что во время боёв он и не мог нас видеть мы были на передовой, а он пил спирт в полковом тылу и закусывал ворованным салом. Этот разговор может показаться неправдоподобным, но так это было.

Я отнюдь не хочу этим сказать, что все евреи были на передовой, а русские сидели в тылу. Конечно, подавляющее большинство солдат и командиров на переднем крае были русские. Это вполне естественно. Были и представители почти всех других советских народов. Но антисемитизмом были заражены почему-то именно те, кто отсиживался в армейских тылах или вовсе не был на фронте. Это они были самыми ярыми распространителями легенды о том, что евреев на войне не было, что евреи защищали Ташкент. С такими я и в последующие годы встречался всё время. Это был мой коллега по академии Иван Челышев, просидевший всю войну в тыловой части во Владивостоке; это был мой сослуживец по штабу округа Кузьма Черняк, всю войну выслуживавшийся и подхалимничавший перед начальством в Забайкалье, чтобы его не послали на фронт; были и другие.

Подавляющее большинство моих русских фронтовых товарищей на переднем крае не было заражено ядом антисемитизма. Я с душевной теплотой всегда буду вспоминать Вадима Гурченко, Ивана Лелеко, Ивана Вербняка, Сергея Дехтярёва и многих других. Особенно мне был духовно близок лейтенант Володя Шахтарин из города Горького. Мы были настоящими друзьями, нам всегда было интересно друг с другом. Мы командовали соседними взводами в одной роте. Во время атаки мы всегда старались быть рядом. Володя очень любил поэзию. Часто даже во время атаки он декламировал мне стихи. В последнюю минуту его жизни мы тоже были вместе. Мы шли в атаку, Володя читал вслух Есенина, на середине строфы его сразила немецкая пуля. Он умер через несколько минут у меня на руках...

Сегодня я не поручусь, что все мои благородные товарищи времён войны сумели устоять под бешеным напором антиеврейской пропаганды.

В ноябре 1945 года мне удалось впервые после войны попасть в Минск, и мне стала достоверно известна трагедия моей семьи крупица в огромной катастрофе евреев Европы.

Я решил остаться в армии и стать кадровым офицером.

Первые послевоенные годы я служил на севере. Эти годы совпали с первой большой антисемитской кампанией: борьбой против "безродных космополитов", убийством Соломона Михоэлса, введением негласных процентных норм и чисткой аппарата от евреев. Вместе с тем, это был период большой радости для меня и моих товарищей: 1947-1948 годы годы создания и провозглашения еврейского национального государства Израиль. В те годы у нас даже мысли не появлялось, что это государство имеет прямое отношение к нам, что мы когда-нибудь сможем жить в этой стране. Это были радость и счастье, не связанные ни с какими личными практическими расчётами. Мои близкие друзья и я, если бы это тогда было возможно, с большим энтузиазмом поехали бы добровольцами на войну против арабских агрессоров. Но хочу ещё раз подчеркнуть, что мысли об окончательном переезде в еврейское государство у нас тогда не возникали.

В части, где я тогда служил, сложился дружеский кружок из пяти молодых капитанов-евреев. Самому старшему их нас Яше Окуре из Киева было тогда 27 лет, самому младшему мне 23 года. В нашу компанию входили также Ноях Бендерский из Бердичева, Яша Шварцман из Одессы и Макс Симкин из белорусского местечка Кормá.

Дружили и наши жёны, придававшие интернациональный колорит нашему кружку. Моя жена русская, у Окуры армянка, у Шварцмана украинка, у Бендерского и Симкина еврейки. Мы собирались вместе по праздникам, выходным дням. Веселились, пели песни.

Однажды в 1947 году на день Советской Армии мы собрались все у Яши Шварцмана, который снимал комнату у русской женщины. Это было в городе Череповце. Ноях Бендерский хорошо играл на гитаре и пел еврейские песни. Шутки ради он перед каждой песней объявлял: пою английскую песню "Мехатэйнэстэ", итальянскую "Варничкес" и т.д.

В этот вечер он пел очень много. Присутствовавшая хозяйка была потрясена знанием такого большого количества иностранных языков у яшиных друзей.

Вдохновлённый кампанией против "безродных космополитов", заместитель командира по политчасти Костерной-Марков решил отличиться: нашу безобидную компанию фронтовых друзей представить в виде подрывной организации. Это был 1948 год. Он написал донос в особый отдел дивизии. К нашему счастью, этот отдел возглавлял тогда подполковник Дизик один из последних евреев в этом ведомстве (вскоре и он был изгнан оттуда). Дизик не дал хода этому грязному доносу.

Вскоре я уехал в академию, а моих друзей-капитанов рассеяли по разным гарнизонам.

Я поступал в Академию им. Фрунзе старейшую, прославленную командно-штабную академию Советской Армии. Был 1949 год, год "потока приветствий и подарков отцу народов" в честь его 70-летия, год накала антисемитизма в стране. Процентные нормы соблюдались строго. Попасть в академию еврею было почти равнозначно преодолению верблюдом игольного ушка. Но я его преодолел. Из 500 принятых офицеров нас было четыре еврея. Думаю, что приняли меня потому, что по числу набранных баллов я был в первом десятке из нескольких тысяч абитуриентов; немалое влияние оказали мои многочисленные боевые награды и нашивки за ранения, а также то, что я был самый молодой из поступавших 25 лет.

Окончил я академию с отличием в ноябре 1952 года. В соответствии с приказом Сталина, окончившие с отличием имели право выбирать место службы и должность, пользовались ещё целым рядом привилегий. Но это был период наивысшего накала антисемитизма в стране уже были арестованы кремлёвские врачи-евреи, готовилась акция по "окончательному решению еврейского вопроса" в Советском Союзе. Я об этом тогда ещё ничего не знал, но обстановка была зловещей.

Военно-научный отдел академии, который в то время возглавлял генерал Пётр Григоренко (впоследствии известный борец за права человека), рекомендовал меня, как показавшего во время учёбы большие способности к военно-научной работе, зачислить в адъюнктуру. Я был включён в кандидатские списки, но несколько позже без объяснения причин вычеркнут из них.

Однако даже в то зловещее время местное военное начальство не решилось нарушить приказ Сталина о привилегиях окончившим с отличием, и я единственный из четырёх евреев-выпускников был назначен на службу в Белорусский военный округ преподавателем на Курсы усовершенствования офицеров. Остальные трое, и в их числе мой друг Лев Униговский, никаких назначений не получили, сидели в резерве. Только после мартовского чуда 1953 года и реабилитации "врачей-убийц в белых халатах" эти три еврея получили назначения в войска.

Четыре года я работал преподавателем на Курсах усовершенствования офицеров. Эта работа мне полюбилась, и я чувствовал полное удовлетворение. Мои бывшие слушатели-офицеры до сих пор, через 20 лет относятся ко мне с большим уважением и вниманием.

Вместе с тем, это было очень тяжёлое время для советских евреев и для меня в том числе. Газеты ежедневно публиковали антиеврейские фельетоны, очищался от евреев государственный и партийный аппарат, заводилось множество уголовных дел, где основными обвиняемыми были евреи. В армии как, по-видимому, и в других местах, шло разоблачение евреев, "незаконно присвоивших себе" русские имена. Помню приказ о моём сослуживце майоре Хайкине. В приказе констатировалось, что Хайкин совершил подлог, присвоив себе имя Евгений Исаакович, в то время как по архивам его родного местечка установлено, что его зовут Зелик Исаакович. В приказной части было предписано именовать Хайкина впредь Зеликом Исааковичем и арестовать на 10 суток с содержанием на гауптвахте за обман партии и народа. Такие приказы нам зачитывали дюжинами каждую неделю. Шло разоблачение "подпольных" евреев тех, что по документам числились русскими, украинцами, узбеками, якутами, японцами или малайцами. Всё это должно было ко дню "Х" выявить ясную картину, кто есть кто, чтобы ни один еврей не ускользнул.

Антисемитская клевета и самые нелепые выдумки о еврейском народе и о каждом еврее в отдельности считались тогда главным признаком лояльности и преданности "величайшему полководцу всех времён и народов, величайшему гению и корифею".

Офицерские курсы усовершенствования, где я работал, не были, конечно, исключением. Помимо официального антисемитизма сверху, каждый черносотенец изощрялся как только мог. Бредни о крови христианских младенцев для мацы, о заражении раком русских людей минскими евреями – зубными врачами, о самоубийстве знаменитого профессора медицины М.Н. Шапиро, жульнически ускользнувшего от справедливого гнева народа (он прожил после этого ещё 20 лет и умер под 90) вот некоторые темы разговоров в наших преподавательских комнатах во время перерывов. Однажды пожилой полковник, фронтовой ветеран, украинец Медянник, человек честный и справедливый, сказал во время одного из таких разговоров, что ведь это сплошные бредни. Такие же разговоры он слышал в годы своего детства в Киеве, во время процесса Бейлиса. Конечно, он не отрицает вины врачей-убийц: об этом написано в газетах. Но не может же весь еврейский народ отвечать за нескольких преступников. А если вспомнить войну, продолжал полковник  Медянник, евреи воевали храбро, среди них не было ни одного предателя, а вот среди русских, украинцев, белорусов предателей было немало.

Никто ему не возразил. В преподавательской воцарилась тишина и царила до самого ухода офицеров на занятия. В этот же вечер нас, преподавателей, срочно собрали в клубе, и начальник политотдела полковник Т.А. Булгаков нас проинформировал, что коммунист Медянник освобождён от должности секретаря Парткомиссии курсов, выведен из состава этой комиссии, и вопрос о его дальнейшей судьбе будет решён в ближайшее время. Причиной всех этих кар, посыпавшихся на Медянника, полковник Булгаков назвал неправильное, антинаучное понимание ленинско-сталинской национальной политики дружбы народов и вредное, антипартийное разъяснение её массам. Конечно, Медянника ждала тяжкая участь. Но, к счастью, это происходило 3 марта 1953 года. Через два дня ушёл из жизни наш вождь и учитель, наступили новые времена, и дело полковника Медянника было предано забвению. И в наши дни, когда я встречаю этого честного старого солдата, мы вспоминаем это событие и говорим о многих подобных, творящихся сегодня.

Во времена хрущёвской оттепели острота еврейского вопроса слегка притупилась, евреи вздохнули свободнее. На эти годы приходится расцвет моей военной службы, мой наиболее творческий период.

Я был командиром механизированного батальона, а позднее заместителем начальника штаба танковой дивизии. Считался образцовым офицером: успешно, даже блестяще, выполнял самые сложные задачи и поручения. За своё трудолюбие (приходилось зачастую работать сутками без отдыха, не зная выходных) и творческую инициативу (любое дело делал с большим увлечением) я пользовался большим уважением и любовью товарищей. Начальники меня ценили; при переводе на другую работу отпускали очень неохотно.

Командиром нашей танковой дивизии был генерал В.И. Сынгилин, человек с большим военным образованием; честный, но страшно боявшийся вышестоящего начальства. Однако уже много лет спустя после нашей совместной службы, когда меня начали преследовать за активную борьбу против антисемитизма, он, будучи минским облвоенкомом, ходил по различным партийным и государственным инстанциям и требовал, чтобы меня оставили в покое! Более того свыше двух лет  генерал В.И. Сынгилин оказывал сопротивление давлению КГБ и не соглашался писать ходатайство Председателю Совета Министров СССР о моём разжаловании в рядовые и лишении пенсии. Это с его стороны был очень смелый шаг, акт гражданского мужества.

В 1961 году меня перевели на работу в штаб округа. К этому времени я уже был известен в кругах руководства как талантливый штабной офицер и толковый организатор. Перевод в штаб округа для меня, еврея, даже в те довольно либеральные годы считался большим поощрением. В течение короткого времени я и в штабе округа стал ведущим офицером.

Помимо основной работы, немало моих статей по вопросам оперативного искусства и обучения войск было опубликовано в центральной и окружной военной печати. Написано мною и более десяти кандидатских диссертаций. Более десяти генералов стали с моей помощью кандидатами военных наук.

Как способного штабного офицера, сравнительно молодого по возрасту, меня назначили командиром образцового полка. Это был один из лучших полков в Советской Армии. Неоднократно я, во главе этого полка, открывал в Минске военные парады в дни государственных праздников.

Служба моя была весьма почётной, но очень тяжёлой. Рабочий день мой продолжался по 15, а иногда и по 18 часов в сутки.

К этому времени, к 1964 году я достиг той вершины, которой мог тогда достичь офицер-еврей. Я был полковником, командиром одного из лучших полков Советской Армии, пользовался широкой известностью в войсках.

Я точно не знаю, какие ограничения существуют для советских граждан в других отраслях деятельности, но офицерам-евреям с конца 40-х годов и поныне запрещено: служить в войсках за пределами СССР, бывать в заграничных командировках, быть назначенным на должность командира или начальника политотдела дивизии, учиться в академии Генерального штаба и ряд других ограничений.

Когда мой сослуживец, командир танкового полка полковник Аркадий Иванович Гусаров, русский, был в 1967 году зачислен кандидатом в академию Генштаба, армейский отдел ГБ "разоблачил" его: Иван Гусаров не родной, а приёмный отец Аркадия. Было установлено, что его настоящий отец еврей, умерший, когда мальчику было 7 месяцев. Отдел ГБ не только не постеснялся нарушить советский закон, охраняющий тайну усыновления, но добился и строгого наказания Аркадия Гусарова "за обман партии и государства". Конечно, после разоблачения его неарийского происхождения полковник Гусаров в академию не попал. Двери этой академии плотно закрылись для евреев ещё в 40-е годы и, думаю, никогда больше не откроются. Не может быть присвоено еврею и звание генерала.

Правда, во времена хрущёвской "оттепели" один еврей Кац получил генеральское звание, но больше такой оплошности не будет. Думаю, что сегодня в Советской Армии служат не более двух-трёх генералов-евреев, получивших свои звания ещё в войну, на фронте, где таких генералов было не менее ста пятидесяти...

От всех этих невесёлых событий меня отвлекала большая работа, повседневные заботы о порученном деле, постоянная физическая и умственная нагрузка.

В результате нервного и физического перенапряжения в течение многих лет 6 ноября 1966 года, после ночной генеральной репетиции октябрьского парада в Минске со мной произошёл инфаркт миокарда.

Мне тогда было 42 года, врачи называли мой инфаркт "молодым". Он был средней тяжести, и перенёс я его сравнительно легко. Через 4 месяца я снова приступил к службе. Меня перевели на более спокойную работу в отдел вневойсковой подготовки и военно-учебных заведений округа. Я там исполнял инспекторские функции. Правда, меня постоянно привлекали также к разработке и проведению войсковых учений и другим мероприятиям большого масштаба.

В 1967 году постановлением правительства была введена начальная военная подготовка школьников и учащихся других средних учебных заведений. Это совершенно новое дело в Белорусском военном округе пришлось организовывать мне. В передовой статье "Красной Звезды" центрального органа Министерства обороны отмечалось, что лучше всего организовано это дело в Белоруссии, благодаря моей творческой инициативе, настойчивости и глубокому знанию вопроса. Это был один из последних этапов моей работы на закате военной службы.

Сохранился в памяти один незначительный эпизод моей военной службы, совпавший по времени с большим историческим событием мирового значения.

Шестидневная война на Ближнем Востоке застала меня в Борисове.  Там группа офицеров штаба округа, в числе которых был и я, проводила тактическое учение с танковым полком: форсирование реки Березина по дну. Полковое учение мы начали 6 июня 1967 года и закончили в день, когда в руках Армии обороны Израиля находились весь Синай до Суэцкого канала, Иерусалим, Иудея, Самария и Голанские высоты. О ходе войны на Ближнем Востоке в первый день мы знали лишь по лживым арабским сводкам, которые публиковались в советских газетах, и по корреспонденциям не менее лживых советских спецкоров. Начиная со второго дня, мы небольшая группа офицеров штаба округа стали получать правдивую информацию о происходящем от начальника политотдела местной дивизии, который регулярно слушал "Голос Америки", "Би-би-си" и другие западные станции.

Трудно словами передать мою тревогу и переживания накануне и в первый день Шестидневной войны, а потом огромную радость ошеломляющей победы еврейского народа над арабско-фашистскими агрессорами. Антисемиты были страшно удручены. Каких только небылиц они ни придумывали, чтобы принизить победу Израиля! Мол, воевали не евреи, а солдаты стран НАТО; план операции разрабатывали не израильские, а американские и английские офицеры; экипажи танков и самолётов состояли только из наёмников; египтяне, сирийцы и иорданцы по 12 часов в сутки молились прямо на поле боя, и их резали во время молитвы, как овец, и прочие несуразицы.

Закончилась Шестидневная война на Ближнем Востоке, и в тот же день, также успешно, закончилось форсирование Березины нашим танковым полком. Мы возвращались с учения домой, в Минск. В машине, кроме меня, было ещё два полковника из породы евреененавистников и один подполковник, работник разведуправления объективный и приличный человек. Естественно, всю дорогу из Борисова в Минск шло обсуждение не нашего полкового учения, а Шестидневной войны.

Я в течение ряда лет слушал радио Израиля, западные радиостанции и чётко представлял себе военно-политическую обстановку на Ближнем Востоке. Мне с лёгкостью удалось развеять все бредни черносотенных полковников, а мои цифровые выкладки и данные о соотношении сил между арабами и евреями совершенно их ошеломили. Подполковник-разведчик не принимал активного участия в споре, но полностью подтвердил все приведенные мною данные, ссылаясь на официальные источники советской разведки. Растерянность после Шестидневной войны в черносотенных советских кругах была так велика, что о моих высказываниях не последовало доноса, а если он и был то хода ему не дали.

Это было не первое моё выступление с критикой официальной политики руководящих кругов по еврейскому вопросу. За несколько лет до этого, в Гродно, я в присутствии большого числа старших офицеров резко критиковал дискриминацию советских евреев, осуществляемую по секретным инструкциям руководства. В подведомственной мне сфере я всегда самым решительным образом пресекал антисемитизм и другие формы расизма, но какой-то серьёзный вклад, действуя таким образом, я внести, естественно, не мог.

Что касается национальной политики советской власти в послевоенные 30 лет она выкристаллизовалась с полной определённостью. Это воинствующая политика великодержавного русского правительства.

Первым и самым главным критерием при характеристике человека, при определении, куда его допустить и куда его не допустить, является его национально-расовое происхождение. Солью земли, вершиной пирамиды являются русские, или, как называли их до революции, великороссы. Это товар высшего качества, люкс. Близко к ним и почти так же полноценны и полноправны украинцы и белорусы. Но и они зачастую вынуждены чувствовать свою не стопроцентную полноценность. Все остальные народы Кавказа, Средней Азии, Волги, Прибалтики каждый имеет своё строго определённое место в "нерушимой братской семье народов". Чем древнее народ, чем богаче его история и культура, его вклад в мировую цивилизацию тем больше его не любит руководство и "старший брат, великий русский народ". К грузинам и армянам в центральной России относятся с неприязнью и враждебностью. Однако более нелюбимы армяне. Со снисходительной доброжелательностью относятся к якутам, эвенкам и другим малым народам Севера и Дальнего Востока, которых "старший брат облагодетельствовал" и поэтому чувствует гордое удовлетворение своим "благородством". В самом низу этой иерархической лестницы стоят евреи, ответственные за всё.

Этим я вовсе не хочу сказать, что большинство русских заражено духом шовинизма и антисемитизма, что русские в экономическом отношении пользуются какими-либо преимуществами. Это далеко не так.  Русские люди  в центральных  областях России живут гораздо беднее, чем многие окраинные народы. Но ни одного русского человека, независимо от его личных достоинств и пороков, никогда в этой стране не оскорбляли и ни в чём не ограничивали из-за национального происхождения.

            Я никогда не испытывал недобрых чувств к русскому народу так же, как и ко всем другим народам планеты. Русский народ мне близок. Я родился и вырос на его земле, воспитывался на его культуре, в любви объяснялся, как об этом писал Юлиан Тувим, на русском языке. Я всегда помню, что русский народ дал не только аракчеевых, игнатьевых, пуришкевичей, марковых, ежовых, рюминых, тимашук и никулкиных. Из русского народа вышли декабристы, народовольцы, Горький, Короленко. Сегодня этот народ дал миру самого его благородного сына Андрея Сахарова.

Я верю придёт время, и русский народ осудит своих моральных отравителей, как это сделал немецкий народ после 1945 года.

Я также твёрдо верю, что место каждого честного еврея в строю своего народа, в борьбе за возрождение и укрепление своей древней родины. Каждый еврей сегодня солдат чести.

Всё это я глубоко чувствовал, и всё это меня глубоко волновало все послевоенные годы.

25 ноября 1968 года произошёл второй сильный сердечный приступ, закончившийся обширным инфарктом миокарда. В результате этого инфаркта я стал нетрудоспособным человеком и уволился с военной службы. Все эти годы я тяжело болел, инфаркты следуют один за другим с неравными промежутками времени. Вместе с тем это годы моей активной борьбы против антисемитизма, за честь и права еврейского народа.

После убийства в 1971 году в Минске профессора Михельсона всемирно известного уролога моя борьба против антисемитизма приняла систематический и организованный характер. Я начал писать письма-протесты в партийные и советские органы, в газеты и журналы. Ответом на это явилась кампания травли вначале по партийной линии. В возрасте 20 лет, на фронте, я вступил в партию. Я верил тогда, да и годы спустя, в её идеалы. Лишь прожив целую жизнь, я понял, что всё, записанное в партийных документах, сплошная ложь. Первичная парторганизация, состоявшая из отставных офицеров, а подавляющее большинство отставных офицеров известны в Советском Союзе как реакционеры-сталинисты приняла решение исключить меня из КПСС за антипартийную деятельность, возбудить ходатайство о лишении воинского звания полковника и пенсии, о предании суду за антисоветскую агитацию и пропаганду.

Полтора года шло разбирательство моего персонального дела в партийных инстанциях, и завершилось оно заседанием бюро ЦК Компартии Белоруссии высшего органа республики в октябре 1972 года. Встретившись лицом к лицу с партийными чиновниками всех рангов, вплоть до высших руководителей Белорусской республики, я окончательно лишился всех иллюзий. Эти волки в элегантных костюмах, пошитых в специальных ателье, окончательно раскрыли мне глаза. Я им всем, и руководителям республики в том числе, говорил правду, называл их собственными настоящими именами. Я неопровержимо доказал, что они на деле являются самыми обыкновенными фашистами.

В этот период сложилась наша боевая дружба с Наумом Альшанским, Львом Овсищером и некоторыми другими евреями Минска, смело и открыто вступившими в бой с фашизмом.

С 1 декабря 1972-го по 29 мая 1973 года КГБ в Минске фабриковал антиеврейское "Уголовное дело №97", обвиняемыми по которому были художник Кипнис и я. Об этом деле немало написано на Западе. В частности, в Нью-Йорке вышли документальная брошюра "Террор в Минске" (1973), книга Леонарда Шреттера "Последний исход", в которой 17-я глава посвящена борьбе минских евреев за свободу и делу №97 (1974), и ряд других изданий.

В мае 1973 года дело №97 было прекращено. Борьба против антисемитизма за честь и права еврейского народа продолжается.

Одним из ярких моментов этой борьбы стал еврейский антифашистский митинг в районе бывшего гетто 9 мая 1975 года. Об этом митинге также опубликовано немало материалов на Западе.

Я считаю борьбу против антисемитизма за светлые идеалы нашего национального движения долгом перед памятью жертв нацизма, перед своими близкими, замученными в гетто, перед своим народом, перед самим собой.

P.S. Страницы 1-25 я написал в период с 26 февраля по 1 марта 1976 года. 1-го марта в результате очередного сердечного приступа случился новый инфаркт миокарда. В связи с этим, находясь в тяжёлом состоянии, я кратко, конспективно и отрывочно продиктовал последние несколько страниц своей жене.<...>. Я не уверен, будет ли интересно многим людям читать моё жизнеописание, не обольщаюсь я и в отношении мастерства изложения. Единственное, о чём я могу сказать с полной уверенностью, – во всём, написанном мною, нет ни одного слова неправды.

Ефим ДАВИДОВИЧ

4 марта 1976 года, гор. Минск

 

 

 

 

 

От редакции:

 

Книга Эрнста Левина «И посох ваш в руке вашей»  вышла из печати.

Купить книгу можно через магазин "Biblio-Globus USA",

послав чек или money order на имя “Biblio-Globus USA” по адресу:

Biblio-Globus USA, PO Box 35848, Brighton, MA 02135 USA

Стоимость книги $20 (для резидентов Массачусетса добавляется налог $1).

Стоимость пересылки в США $3.50.

Пересылка за пределы США дополнительно $8.

Магазин постарается выполнить заказ в кратчайшие сроки.

Сайт магазина www.biblo-globus.us/

Вопросы по телефону 1-800-901-2905

или по e-mail info@biblio-globus.us



[1] * ז''ל читается "заль" сокращ. "зихроно левраха" (благословенна память его).


   


    
         
___Реклама___