Gorobec1
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Гостевая Форумы Киоск Ссылки Начало
©Альманах "Еврейская Старина"
Июль-август 2007 года

Борис Горобец


Секретные физики Лейпунские

 

 

От редакции. В этом году выходит из печати очередная книга Бориса Горобца «Трое из Атомного проекта. Секретные физики Лейпунские (Москва, Изд-во УРСС, 20 печ л. С илл.,  фотографиями, Приложениями.

Мы публикуем ее Аннотацию, Вводную главу, рассказывающую о большой еврейской семье Лейпунских, которая в начале и середине XX века дала физике (главным образом, ядерной)  трех выдающихся ученых: академика Александра Ильича и профессоров Овсея Ильича и Дору Ильиничну Лейпунских.

Кроме того, помещаем во многом уникальный рассказ о сверхсекретных  институтах системы НКВД «А» и «Г», образованных под Сухуми при участии и под кураторством А.И. Лейпунского, в которых работали немецкие ученые и специалисты, мобилизованные для форсирования нашего Атомного проекта. В 1950 г. эти литерные институты слились, образовав Сухумский физико-технический институт, один из крупнейших научных центров, работавших по атомной энергетике. Материалы представлены записками Н.Ф. Лазарева, начальника лаборатории СФТИ, проработавшего в этом институте с 1951 по 1992 год.

 

Аннотация 

Б.С. Горобец.  Трое из Атомного проекта (секретные физики Лейпунские). Научно-историческое издание. /Под ред. И.О. Лейпунского. – М.: УРСС; 2007/. 

Рассказано о творчестве и жизненном пути трех замечательных советских физиков-ядерщиков из одной семьи – братьях А.И. и О.И. Лейпунских и их сестре Д.И. Лейпунской. Все трое внесли крупный вклад в работы по Атомному проекту СССР. Их имена – в первом секретном списке награжденных орденами за успешное испытание советской атомной бомбы в 1949 г., который был подписан лично Сталиным.

Украинский академик А.И. Лейпунский был директором и научным руководителем крупнейших физических институтов СССР – Украинского физико-технического института в Харькове, Института физики в Киеве и Физико-энергетического института в Обнинске (который ныне носит его имя). Его группе физиков, первой в СССР и второй в мире, удалось расщепить атомное ядро, он выдвинул и реализовал концепцию реактора на быстрых нейтронах (бридера) и теплообменного контура с жидкими металлами, был научным руководителем создания энергетических ядерных реакторов для флота и космических аппаратов.

Профессор О.И. Лейпунский (Институт химической физики) – основоположник способа синтеза алмазов, применяемого сейчас во всем мире. Он один из создателей научно-методической базы радиометрии и дозиметрии проникающих излучений, автор (совместно с Я.Б. Зельдовичем) теории внутренней баллистики реактивных пороховых снарядов («Катюш»), разработчик современных видов твердого топлива для ракет.

Профессор Д.И. Лейпунская – заведующая лабораторией в секретном НИИ-9, работавшем над проблемой извлечения плутония из урана, а позже – лабораторией во ВНИИ ядерной геохимии и геофизики, где разработала метод количественного нейтронно-активационного анализа  для поиска и разведки полезных ископаемых. Рассказано также об известных ученых  сталинской эпохи: Л.Д. Ландау, Н.Н. Семенове, Ф. Хоутермансе, Л.С. Полаке и других, близко связанных с героями книги.

 

Общее начало: семья Лейпунских

 

В начале ХХ века на востоке Царства Польского, входившего в Российскую империю, жила бедная и многодетная  еврейская семья Лейпунских. Глава семьи Илья Исаакович Лейпунский (1872-1936) отец будущих знаменитых ядерщиков, отслужив в царской армии, работал десятником (по-нынешнему – бригадиром рабочих) на строительстве шоссейных и железных дорог. Жена Ильи Исааковича Софья Наумовна Лейпунская (Шпанина) (1885-1961) была сиротой, ее воспитывали родственники, которые обеспечили ей возможность закончить прогимназию. Россия в то время интенсивно строила дороги, и потому семья железнодорожного техника-строителя  часто переезжала с места на место. 

7 декабря 1903 г. в семье Лейпунских родился первый сын, которого назвали Александром. Это случилось в деревне Драили Сокольского уезда Гродненской губернии, на территории Польши. Вскоре семья переехала в г. Белосток. Александр поступил в гимназию, правда, не сразу. Хотя он успешно сдал вступительные экзамены, но не был принят из-за превышения процентной нормы приема евреев. Ему пришлось заниматься дома самостоятельно. Через год он снова поступал в гимназию и на этот раз был принят, причем без потери учебного года благодаря домашней самоподготовке. 

Затем у Софьи Наумовны и Ильи Исааковича родилось еще пятеро детей: Яков (1906), Овсей (1909), Дора (1912), Елизавета (1918) и Наум (1921). Наряду с этим, в семью были взяты еще четверо детей, оставшихся сиротами после смерти двоюродной сестры Софьи Наумовны. Двоих младших звали Салик и Дора, так что в семье росли две сестры по имени Дора и два мальчика, откликавшихся на имя Салик – позже одного из них стали звать Овсеем, а другого Исааком. Отец этих сирот, двоюродный брат Ильи Исааковича  в 1905-06 гг. входил в силы самообороны еврейской общины, во время погромов он и его товарищи оказывали вооруженное сопротивление погромщикам и их покровителям из местной полиции. Такая деятельность в России строго преследовалась, он скрывался от полиции, некоторое время прятался у Софьи Наумовны и Ильи Исааковича  в Белостоке и в 1906 г., нелегально перейдя несколько границ, уехал в Америку. До 1923 г. вестей от него не было.

Тяжелая материальная жизнь семьи сочеталась с атмосферой доброты, трудолюбия, честности, взаимопомощи, духовности и культуры. Наум умер еще мальчиком. В 1914 г., с началом Первой мировой войны, учреждение Военно-дорожного ведомства, где служил И.И. Лейпунский, было эвакуировано из Белостока в Ярославль. В самые голодные годы Гражданской войны (1918-1922) г.г. Илья Исаакович самоотверженно  трудился, чтобы прокормить огромную семью с 10-ю детьми. Работал не только на железной дороге, но и на лесозаготовках.

Желая помочь семье, Саша вместе с отцом работал в это время в Рыбинске. Он начал работать в 14 лет, сначала посыльным, потом рабочим. Успевал какое-то время посещать философский кружок, за что как-то даже был задержан ЧК и провел под арестом несколько дней, пока не выяснилось что деятельность кружка, в общем-то, Советской власти не угрожает.

Часть семьи оказалась в Ярославле во время Ярославского мятежа и сопровождавших его еврейских погромов. Их спрятали у себя православные соседи. Время было голодное, и младшие дети ходили по деревням, меняя вещи на продовольствие. При всем царившем в то время безвластии и беззаконии противоборствующие стороны детей не трогали.

В 1919 г. 15-летний Саша поступил в механический техникум и одновременно на химический завод в Рыбинске. Преподавание в техникуме велось на высоком уровне, изучалась даже высшая математика. В 1921 г. Александр окончил техникум и перешел на своем заводе уже на должность помощника мастера.

В 1921 г. по командировке Губпрофсвета Александр поступает в Ленинградский Политехнический институт на физико-механический факультет. Выбор не был случаен. До Рыбинска доходили сведения, что в Ленинграде создано учебное заведение, в котором учат физике по-новому – ее изучают с целью создания новых видов техники мирового уровня. Это отвечало идеологической установке Александра – «техника для социализма».

Сашины брат и сестра также поступили вслед за ним на «физмех Политеха» и окончили его. Правда, Овсей под влиянием брата Якова поступает по приезде в Ленинград в экономический техникум. Первая практика в бухгалтерии завода «Светлана», показала ему, что работа бухгалтера и экономиста – не его призвание и  в 1926 г. он поступает на первый курс Ленинградского «физмеха»

Перед войной этот «физмех» был так же знаменит и играл примерно такую же роль, как впоследствии Московский физтех. В результате Александр, Овсей и Дора стали физиками, Яков стал экономистом, доктором наук, Елизавета стала историком и долгие годы работала старшим научным сотрудником в Издательстве Большой Советской энциклопедии.

После окончания Гражданской Войны  в Россию из Америки приехал отец приемных детей, который предложил детям вернуться с ним в Америку. Двое старших детей согласились и уехали вместе с отцом, а двое младших – Салик (Исаак) и Дора остались в семье Лейпунских.             Исаак  стал врачом и переехал по распределению в Воронеж, где и прожил всю жизнь, за исключением военного времени, которое  военврач Лейпунский провел в действующей армии с первого до последнего дня.

До 1935 г. между русской и американской частями семьи поддерживались связи, посылки из Америки с лекарствами и продовольствием помогли пережить голодные годы с карточными рационами. Но после 1935 г. переписка с заграницей стала крайне опасной и потому прекратилась. Остались только семейные предания, согласно которым в те времена американские Лейпунские занимались деревообработкой и проживали в районе Кливленда.    

Яков неплохо понимал процессы, происходившие в стране. В 1935 г., вскоре после убийства Кирова он на некоторое время исчез из Ленинграда, и когда за ним однажды ночью пришли (первая волна Ленинградских арестов коснулась  главным образом гуманитариев) вместо него в квартире застали только его брата Овсея. Но команды брать физиков не было, и Овсея оставили досыпать.

 

А.И. Лейпунский

 

Еще в студенческие годы Александр женился на самой красивой девушке их курса Антонине Федоровне Прихотько. Она была из семьи терских казаков. Через много лет А.Ф. Прихотько стала Героем Социалистического Труда, украинским академиком, директором Киевского института физики. (Знавший лично обоих супругов профессор-физик А.А. Рухадзе говорил, что А.Ф. была «абсолютно железной женщиной».) В их семейной жизни с А.И. были трудные и даже очень тяжелые периоды, особенно в те месяцы 1938 г., когда А.И. оказался под арестом. Но они с самого начала создали  нерушимую семью, в которой все любили друг друга.  Это подчеркивает в своей записке, присланной для данной книги в 2006 г., их дочь Нина Александровна, археолог, живущая в Киеве.

О.И. Лейпунский женился в 1939 г. на Александре Ильиничне Хейфец. Она была биологом по образованию, одно время работала над проблемой создания пищи на основе биомассы, получаемой из головоногих (червей). Ее отец Илья Яковлевич был Ленинградским юристом, специалистом по авторскому праву. Он был также участником международных комиссий по расследованию  фактов еврейских погромов на Украине в годы Гражданской войны. Мать, Гита Алексеевна Флакс, в молодости входила в боевую организацию эсеров, но еще до 1914 г. вышла из революционного движения, а в 1930-е гг. работала учительницей. Брат Ильи Яковлевича Яков Гуральский был профессиональным революционером, агентом Коминтерна; как специалист по уличным боям в 1920 годы пытался помочь Э. Тельману совершить революцию в Германии, воевал в Испании, в промежутках между «командировками» преподавал в Институте Красной профессуры. После войны он вернулся в СССР из Латинской Америки, был арестован, освобожден в 1954 г. и умер вскоре после освобождения.

Супруги О.И. и А.И. Лейпунские прожили всю жизнь в любви и согласии. Их сын Илья окончил МИФИ, затем много лет работал в Институте химической физики, защитил кандидатскую диссертацию; ныне работает в отделившемся от ИХФ Институте энергетических проблем химической физики, кстати, в той же комнате, в которой с 1947 по 1960 г. работал его отец.

В начале 40-х годов О.И.  всерьез занялся альпинизмом. Он – участник рекордных зимних переходов через перевалы Главного Кавказского хребта, организатор альпинистских лагерей на Кавказе. До начала войны О.И. каждое лето проводит на Кавказе в качестве инструктора, а затем – начальника учебной части одного из центров альпинистской подготовки офицеров Красной Армии. В 1940 г. под его руководством более 500 курсантов учились покорять Эльбрус в условиях непогоды. После войны О.И. попал снова на Кавказ только в 1958 году. Его сын Илья вспоминает, что в каждом альпинистском лагере у отца находились друзья и добрые знакомые, среди них были легендарные альпинисты Е.  Белецкий и В. Сасоров. Вплоть до 1972 г. каждое лето О.И. хотя бы месяц проводил в Кавказских горах.

Д.И. Лейпунская вышла замуж в 1935 г. за своего одноклассника Льва Петровича Кононόвича, происходившего из семьи земской интеллигенции Ярославской губернии. Мать Льва была земским врачом, отец – дорожным инженером, специалистом по строительству мостов. Л.П. Кононович стал военным инженером, провоевал всю войну, с 1941 года. В мае 1945 г., уже после капитуляции Германии он погиб в перестрелке с вооруженными остатками немецко-фашистских фанатиков.

После войны Д.И. Лейпунская вышла замуж за Владимира Львовича Карпова, сына знаменитого революционера и химика Л.Я. Карпова. С ним она прожила до своей смерти в 1977 г. Вместе с ними одной семьей жили сын Д.И. Лейпунской Александр Львович Кононович и его жена Алина.

Трагически сложилась судьба Доры Лейпунской, сводной сестры. Она окончила педагогический институт в Ленинграде, вышла замуж за немецкого эмигранта-антифашиста. В 1938 г. ее мужа арестовали и по недавно заключенному договору между Германией и СССР об экстрадиции преступников передали представителям гестапо (точно так же, как двух героев этой книги, Хоутерманса и Вайсберга, описываемых далее, в Главе 1). Пройдя через череду фашистских тюрем, он оказался в немецком штрафном батальоне, воевал в войсках Роммеля в Африке и погиб в 1943 г. Дора умерла в 1944 г. в эвакуации в Уфе.

 

Д.И. Лейпунская

 

В конце 1942 г. Овсей Ильич получил «похоронку», сообщавшую, что «лейтенант Я.И. Лейпунский пал смертью храбрых на ленинградском фронте». 22 июня 1941 г. он ушел на фронт добровольцем вместе со своей женой, переводчиком с немецкого, Натальей Николаевной Сиверс. Ближайшие родственники Наталии Николаевны погибли на Соловках. Она и Яков  не питали иллюзий относительно сталинского режима, но в день начала войны решили пойти на фронт добровольцами. Они были зачислены в регулярную часть Красной Армии, начали войну в Эстонии. Яков дослужился до командира разведроты. После его гибели Овсей Ильич дважды подавал заявления директору Института химфизики с просьбой разбронировать его и отпустить на фронт. Но оба раза Н.Н. Семенов отказывал, мотивируя тем, что О.И. Лейпунский – один из незаменимых специалистов по порохам и взрывчатым веществам, он ведет работу по тематике Наркомата боеприпасов, необходимую для фронта. Тем не менее, О.И., как и многих его современников, мучило чувство вины за то, что он оказался среди относительно немногих не воевавших и потому выживших  мужчин своего поколения. Жена Якова осталась жива. Но в 1944 г., возвращаясь с разведгруппой из немецкого тыла, она подорвалась на минном поле, после чего ей ампутировали ногу. После войны Наталия Николаевна, свободно владевшая немецким, английским и французским языками, работала в Ленинградской Военно-медицинской академии.  Братья Лейпунские помогали ей всю жизнь.

 

О.И. Лейпунский

 

 

Более дальние родственники Лейпунских, проживавшие в восточных областях Польши и в Прибалтике, были убиты немецкими и местными  фашистами во время Второй мировой войны.

Елизавета Ильинична  Лейпунская вышла замуж за Абрама Давыдовича Сыркина, также историка, проработавшего много лет в Большой Советской Энциклопедии.

 

* * *

Такова краткая биографическая справка о семье трех главных героев нашей книги, семье, принадлежавшей к трудовой советской интеллигенции с еврейскими корнями. В чем-то она была типичной: все члены семьи честно и самоотверженно трудились на свою родину, СССР, защищали ее, награждались, репрессировались. Но были и необычные черты этой семьи они заключались, прежде всего, в научных талантах физиков Лейпунских, их громадном вкладе в общемировую сокровищницу знаний, в  научно-производственный и оборонный потенциал  своей страны.   

В разговорах часто приходится  слышать о ком-то: это хороший человек, а это плохой. Существует множество афоризмов и анекдотов насчет того, чем различаются хорошие и плохие люди. Среди них есть следующее, довольно глубокое, образное «определение», данное выдающимся поэтом и писателем Константином Симоновым (в нашем приблизительном пересказе).

«Есть три категории людей. Есть люди плохие в хорошие времена, это безусловно плохие люди. Есть люди хорошие в плохие времена, это безусловно хорошие люди. И есть люди хорошие в хорошие времена и плохие в плохие времена. Так вот, я  такой». 

Все, что автор настоящей книги прочел и услышал об Александре Ильиче, Овсее Ильиче и Доре Ильиничне Лейпунских, позволяет ему с уверенностью сказать, что это не только очень крупные ученые, но и личности, которые были, безусловно, хорошими людьми в любые даже самые тяжелые времена. Можно сказать и иначе. Природа локально реализовала необычно высокую плотность таланта и порядочности в расчете на одну семью. Наша книга призвана зафиксировать в истории науки  это очень редкое явление, которое принесло немалую пользу мировой науке и технике, а в более широком смысле нашему народу и всему человечеству.      

 

Советско-немецкие институты «А»  и «Г»,

 или Сухумский физтех взгляд изнутри 

(записки начальника лаборатории)

 

Институт «А» НКВД (МВД) СССР  (с 1948 подчинен ПГУ Спецкомитета при СМ СССР, с 1953 г. Минсредмашу) создан в г. Сухуми в 1945 г. В нем были собраны немецкие ученые, работавшие под руководством Манфреда фон Арденне, и советские специалисты. Важнейшей задачей института была разработка центрифуги для разделения изотопов урана. Этой разработкой руководил немецкий инженер Макс Вильгельм Штеенбек (Steenbeck) (1904-1981). Автором записок он именуется Стеенбеком так, как его называли в СФТИ, устно и в документах. С 1954 г. Штеенбек работал со своей группой в Физическом институте АН УССР в Киеве, вновь под общим руководством его директора А.И. Лейпунского. В 1956 г. репатриировался в ГДР. Там был вице-президентом Академии наук, директором института, руководил строительством ядерного реактора. Иностранный член АН СССР.

В своем знаменитом романе «В круге первом» А.И. Солженицын назвал подобные закрытые научно-инженерные и конструкторские образования «шарашками». Точнее, так их называли сами наши зэки, там работавшие. «Шарашки» были впервые созданы приказом нового наркома НКВД Берия от 10 января 1939 г. об организации в НКВД Особого технического бюро. По всему ГУЛагу туда отбирались лучшие научно-технические кадры  для выполнения особых заданий правительства по секретной тематике. В подобных учреждениях трудились А.Н. Туполев, С.П. Королев, В.П. Глушко и многие другие знаменитые конструкторы. Эти клетки не были золотыми, но условия для жизни и работы в них были вполне сносными. Люди не только выживали, но и создавали великолепные образцы научно-технического творчества.

Были ли Институты «А» и «Г», лаборатории  «Б» и «В», созданные для работы в них интернированных немецких специалистов в рамках Атомного проекта, разновидностью «шарашек»? Наверное, хотя бы отчасти в отношении многих немецких сотрудников. Труд в них был едва ли  не подневольным, хотя бы потому, что туда нельзя было свободно наняться на работу и уволиться. Отказ же от работы означал для немцев помещение в лагерь для военнопленных. Вместе с тем ряд ведущих немецких ученых работал в них по доброй воле, некоторые даже по собственной инициативе. Так, выдающийся немецкий инженер-физик Манфред фон Арденне, директор  Института «А» (позже СФТИ), оказавшись в советской зоне оккупации, 10 мая 1945 г. написал письмо Сталину, в котором говорилось: «… я приношу уверения, что буду с особой радостью приветствовать совместную работу моих упомянутых выше и оставшихся вполне работоспособными институтов с центральными научными учреждениями СССР» [[Атомный проект СССР, 2002. Т. 1, Ч. 2. С. 596].

Так Арденне оказался в Сухуми во главе части своих сотрудников (плюс советские специалисты) и продолжал успешные исследования под общим руководством академика А.И. Лейпунского. Институты «А» и «Г», первоначально насчитывавшие около 200 немецких и на раз в десять меньше советских  специалистов, слившись в 1950 г. и образовав СФТИ,  постепенно разрастались в крупнейший научный центр по атомной энергетике. По словам профессора А.А. Рухадзе, сотрудничавшего с СФТИ, в нем к концу 1980-х гг. насчитывалось уже около 6 тысяч работников, а минсредмашевский бюджет СФТИ превышал весь бюджет Академии наук Грузинской ССР. В СФТИ проводились исследования мирового класса. Особенно Рухадзе подчеркивает роль директора СФТИ Кварцхавы и доктора наук Рачия Арамовича Демирханова. Многие беженцы из СФТИ, уехавшие оттуда во время грузино-абхазской войн, устраивались на работу в российские физические институты, в частности, в ИОФАН и РНЦ КИ.  Но даже и сейчас СФТИ продолжает существовать и ведет какую-то работу. Он называется Абхазский физико-технический институт и насчитывает порядка нескольких сотен человек.

     Уже осталось в живых совсем немного очевидцев и участников тех давних событий, происходивших в обстановке высшей степени секретности Атомного проекта. Поэтому любые воспоминания первосвидетелей самоценны. Эти записки, наверное, не единственное, но очень редкое письменное описание труда и быта в советско-немецком сверхсекретном учреждении. Оно было  выполнено по нашей просьбе человеком, который  проработал в нем более 40 лет на должностях,  начиная от лаборанта и до начальника лаборатории. Что это было в действительности, институт или «шарашка»? Как проходило в нем общение немецких и советских специалистов? Каковы были бытовые условия, режим, надзор, обмен информацией? Как шла работа, кто у кого учился, как было со снабжением материалами? Наконец, каковы были важнейшие результаты, какое они нашли использование в создании атомной промышленности СССР?

На многие из этих вопросов постарался осветить Николай Федорович Лазарев. Он родился в 1929 г. в поселке Вача Горьковской области, окончил Сухумский педагогический институт (физико-техническое отделение), в 1951-1992 гг., вплоть до грузино-абхазской войны, работал в СФТИ, затем переехал в Москву. Автор ряда научных статей и полутора десятков изобретений, в основном по способам получения отрицательных ионов и устройствам для анализа и управления плазменными образованиями.

 



Николай Федорович Лазарев

 

 

Свои воспоминания он написал специально для нашей книги. Они ценны не только для истории советского Атомного проекта, но и для послевоенной  истории немецких ученых, конструкторов, инженеров, техников, рабочих, трудившихся  в Советском Союзе в качестве добровольно или же насильственно перемещенных лиц, а также  военнопленных. В них перечислено множество имен людей, которые заслужили благодарную память потомков за свой самоотверженный труд, резко снизивший вероятность третьей мировой войны, которая была бы ядерной.

Б.Г.

 

Объект п/я 0908

 

По Постановлению Правительства СССР в 1945 г. на юге страны были созданы два института на базе двух санаториев. Один – в границах г. Сухими, в дендропарке, в здании санатория ВЦИК. Он обозначался буквой «А»: это была начальная буква фамилии выдающегося немецкого инженера-физика Манфреда фон Арденне, который был его научным руководителем.[1] Другой институт размещался в здании санатория в поселке Гульрипш, находящемся на расстоянии 10-12 км от Сухуми. Он обозначался буквой «Г»: это была начальная буква фамилии другого выдающегося немецкого физика, лауреата Нобелевской премии Густава Герца (впоследствии академика АН СССР); в первые годы он был научным руководителем этого института.[2]

Эти институты были оснащены немецким оборудованием и приборами, вывезенными из Германии (в основном из Кайзеровского института в Берлине и  собственного института Арденне в Берлине-Лихтерфельде-Ост). В самом начале на объектах «А» и «Г» работали немцы, которые приехали с семьями. Затем состав пополнялся специалистами из немецких военнопленных и советских граждан. После организационного объединения этих объектов им был дан номер почтового ящика п/я 0908.

Объект п/я 0908 был не какой-то «шарашкой» для немцев, а полноценным научно-исследовательским институтом. На двух площадках, Синоп и Агудзеры, почти поровну работало всего около 200 немецких специалистов и ученых. Но это был институт строгого режима секретности. Обе площадки охранялись военными. На общей территории площадки Синоп находились: управление, медсанчасть, столовая, клуб, жилые дома, электростанция, производственная зона. В последнюю входили: главный корпус, дом «Л» дом «Б», газовая станция, механическая мастерская и склад. Вне территории производственной зоны, на краю парка, за высоким забором на берегу речки «Дзигута» находился дом «Д».

Оба отдела «А» и «Г» управлялись из Синопа (г. Сухуми), где находился директор предприятия п/я 0908. В 1951 г. директором СФТИ был генерал Кочлавашвили, а в 1951-1954 гг. – В.В. Мигулин. Площадки и Синоп и Агудзеры были расположены на землях, принадлежавших до революции Смицкому, который создал на них дендропарки из редкостных растений, привезенных со всего мира. В условиях субтропиков они хорошо прижились. Это самые красивые места на Кавказском побережье Черного моря. В дендропарке находилась и государственная дача, где отдыхали государственные деятели СССР. Из наиболее известных немецких ученых в Синопе, наряду с фон Арденне, жил и работал Макс Стеенбек, а в Агудзерах, наряду с Г. Герцем, – профессор Петер Адольф Тиссен и д-р Шютце.

Основная тематика сводилась к способам получения ядерного взрывчатого вещества для атомной бомбы. Нужно было получить возможно более  чистый изотоп урана-235. У нас изучались три способа: магнитный, диффузионный и центрифужный. Наиболее продуктивным был диффузионный способ, но в первых опытах он давал недостаточно чистый уран 235.[3] Этим занимался в основном Тиссен. В Синопе  же разрабатывался способ с использованием центрифуги, этим занимался Стеенбек, и у нас этот способ давал уран-235 чище, чем диффузионный способ. Но были очень большие трудности с проблемой устойчивого вращения ротора центрифуги при высоких скоростях.

Наряду с этим в Синопе были изготовлены два масс-спектрографа конструкции Арденне с секторными магнитами с углом 60°. Первый из них был с одинарной фокусировкой (ответственный исполнитель Лазарев Н.Ф.), а второй – с двойной фокусировкой (ответственный исполнитель Дорохов В.В.). Масс-спектрометр Арденне был предназначен для самого точного в мире измерения масс ядер атомов и изотопов всех известных элементов. В Агудзерах был только один масс-спектрограф конструкции Шютце с секторным магнитом с углом 900 (ответственный исполнитель был Отар Самадашвили).

Как известно, к концу войны немцы были близки к созданию ядерной бомбы. В 1951-1952 гг. Циппе мне говорил, что Арденне был на приеме у Гитлера по этому вопросу, и якобы Гитлер торопил, но немецкими учеными в расчетах была допущена ошибка в выборе  основного материала, замедляющего нейтроны для запуска ядерной цепной реакции. Немцы неправильно определили сечения захвата и рассеяния нейтронов в графите из-за того, что у них был недостаточно чистый графит. Они решили, что в графите невозможно получить размножение нейтронов, переключили все внимание на тяжелую воду. Но все их запасы тяжелой воды, производимой в Норвегии, были уничтожены английскими бомбардировщикам. Поэтому немцы и «опоздали». Удивительно, что эта ошибка, возможно, уберегла мир от катастрофы. Оказалось, что бывает и так: ошибка в эксперименте спасла мир.

 

Центрифуга Стеенбека

 

Я поступил на работу на объект п/я 0908 12 января 1951 г. и был сразу направлен в отдел Макса Стеенбека <так у автора записок, см. замечание во вступлении Б.Г.> в качестве лаборанта урано-разделительной установки – центрифуги. Она располагалась в доме «L», в 20 метрах от основного здания. Он представлял собой двухэтажное здание с коридорами во всю длину дома.

 Созданием центрифуги занимался зять Стеенбека доктор Гернот Циппе. Ему помогали три лаборанта: Павел Городниченко, Ушанги Николайшвили и я. В наши обязанности входило поочередное дежурство и поддержание центрифуги в рабочем состоянии. Это включало в себя контроль числа оборотов ротора, его устойчивого (от колебаний) состояния, отпайку стеклянных ампул с обогащенным ураном, разборку центрифуги при разрывах ротора. Кроме того, мы с Циппе поочередно взвешивали ампулы с ураном до и после обогащения. Сборку же ротора проводил лично Циппе.

Под руководством Стеенбека в доме «L» работали советские научные сотрудники Хорошавцев, Джумбер Эристави, Ираклий Кервалидзе, Апет Муратович Резикян. Для Стеенбека и Циппе была характерна неутомимая поглощенность работой. Они ночью приходили наблюдать за работой центрифуги и исполнением лаборантами своих обязанностей. При этом Стеенбек проводил и воспитательные беседы. Так, он мне говорил: «Качество инженера не в том, что он помнит формулы и цифры, а в том, что он знает, где быстро найти в справочниках то, что ему надо. Потому что память бывает и не абсолютно надежной, нерационально ее загружать формулами и цифрами».

Нашей группе принадлежали три комнаты на первом этаже и одна на втором этаже. Последняя была с прорубленным полом: центрифуга была высотой в два этажа. Она состояла из высоковакуумной камеры, в которой вращался с огромной скоростью трубчатый ротор.

Еще была комната, где стоял стенд для опробования блоков центрифуги, там Циппе и Хорошавцев собирали также роторы. В соседней комнате работали Кервалидзе и Фунтов. Имелась механическая мастерская, в которой работали немец Гедике и Саша Жохов. На втором этаже помещался кабинет Стеенбека, в котором находились шкаф, диван и аналитические весы, а на столе стояли два арифмометра. Там д-р Циппе, а затем и я, взвешивали ампулы с материалом до и после центрифугирования. Затем я относил ампулы в комнату в главном корпусе химикам. Там Вера Михайловна Сойфер восстанавливала уран из гексафторида в металл. После этого я относил новые ампулы для взвешивания в дом «L».

На втором этаже работали также радиоинженер Шеффель и механик Алексей Нагорный. И еще Иван Дурнев и Вера Коносова, которых я поначалу знал мало, но позже выяснил, что они-то и заполняли ампулы гексафторидом урана.

В своем кабинете Стеенбек проводил семинары с научными сотрудниками Хорошавцевым, Кервалидзе, Резикяном и Эристави. Циппе в них не участвовал. В этом кабинете он отдыхал и иногда ночевал. Но у Стеенбека был и основной кабинет в главном корпусе, где он и находился большую часть времени. Вместе с тем, в ответственные периоды испытаний Стеенбек находился в доме «L», куда приходил на работу ежедневно, в тот же час, как и все работники института.

Когда д-р Циппе узнал, что я раньше занимался ремонтом электродвигателей с заменой обмоток, он меня попросил сделать расчет числа витков и оптимального магнитного поля статора центрифуги. Я сделал такой расчет, в соответствие с которым г-н Флигнер намотал обмотку, а г-н Шеффель подобрал генератор. Это позволило быстрее проходить через точки критических скоростей резонансных колебаний ротора, опасных для его целостности. После получения удовлетворительных результатов на центрифуге в доме «L» нами в доме «Б», в высоком зале был установлен промышленный стенд, на котором  стояли две центрифуги. Циппе перевел меня  на этот стенд в группу, состоявшую только из советских специалистов. Это были: Вознюк (конструктор), Д. Эристави, Ш. Гогичайшвили (научные сотрудники), У. Николайшвили, Кутхашвили (лаборанты) и я. Нашу группу курировал Хорошавцев, который находился в доме «L» на работающей центрифуге. Центрифуга же, создаваемая под руководством И. Кервалидзе, так и не пошла.

Необычный случай произошел в тот период, когда вроде бы мы наладили стабильное вращение ротора. Начались проблемы с вакуумом: где-то была течь. Мы обливали спиртом все соединения, но течь не обнаруживалась. То она появлялась, то уменьшалась так, что можно было снова запускать центрифугу. Однажды в мою смену я заметил нарушение уровня вакуума и остановил центрифугу. Затем перекрыл поступление уранового газа, выключил диффузионный насос, пустил воздух в камеру, снял ловушку, удалил из нее жидкий кислород и стал, как обычно, обмывать тоненькой струйкой воды рабочую часть трубчатого стержня, на котором конденсировались пары масла от насоса и немного уранового соединения из центрифуги. Этот стержень был покрыт слоем никеля. Когда я стал очищать его торец, то заметил тонкую трещинку в никеле. Надавил пальцем, и торец стал отваливаться. Я позвонил д-ру Циппе и стал терзаться мыслью, что не догадался налить спирта внутрь ловушки, тогда течь была бы быстро обнаружена, и мы не потеряли бы столько времени.

Пришел Циппе, осмотрел ловушку, оторвал торцевую заглушку в виде медной монетки. Она оказалась не припаянной к трубке, а держалась только на тонком слое никеля. После этого Циппе ходил мрачный несколько дней. Хорошавцев сказал мне, что все мы были на волосок от гибели. Тонкий слой никеля первоначально держал вакуумную плотность, но постепенно разъедался фтором гексафтóрида урана, становился все тоньше и мог отвалиться в любую минуту. Тогда жидкий кислород из ловушки попал бы в кипящее масло насоса, от их соединения (это знают все грамотные техники) произошел бы сильнейший взрыв. Возникли следующие вопросы.

(1) Почему пайщик не запаял торцевую заглушку в рубке ловушки?

(2) Почему никелировщик не обратил внимания на то, что заглушка не запаяна?

(3) Почему эта ловушка оказалась именно на основной, работающей центрифуге?

Такие же ловушки были и на других стендах, но они были нормально пропаяны. Было следствие, но дело закрыли, никого реально не наказали. Так мы и не знаем, было ли это совпадением ряда фактов халатности изготовителей, или же нечто другое. После этого ЧП старые ловушки заменили на новые, стержневые. Чтобы жидкий кислород не мог попасть в горячее масло, трубки в ловушках заменили на сплошной стержень. 

В организации наших работ была велика роль Л.П. Берия. Его выдвигали в Почетный Президиум любого собрания института <тогда было принято так делать: «избирался» заочный Почетный Президиум, в который входили отсутствующие лица из государственного руководства>. Был такой случай. После очередного разрыва ротора центрифуги д-р Циппе находился в почти шоковом состоянии. В примерно таком же состоянии находился Хорошавцев. Я, как мог, их успокаивал, перебирал варианты, что еще можно было бы попробовать, чтобы избежать разрушительной вибрации ротора. Ясно было, что ртутные демпферы не обеспечивали устойчивости ротора. Конструкторы предположили, что стоило бы испытать недавно появившийся в СССР тефлон (фторопласт). Это был очень дорогой материал, и его тогда было очень мало. Стеенбек позвонил Берия, и небольшое количество тефлона было у нас на следующий же день. Его доставили самолетом.

 

О дейтериевой плазме и масс-спектрометрии

 

В доме «Б» я проработал до принятия решения о передаче нашей центрифуги на завод.[4] После этого Стеенбек отвел меня к д-ру М. Арденне, там находился и д-р Фройлих, который меня отвел на новое место работы по созданию газоразрядного источника многозарядных ионов азота. В этой группе состояли: инженер Шмидт, лаборанты Потмаер, Отар Кацибая и я, позже присоединился Ю.В. Курсанов и В. Друин. Руководил группой д-р Фройлих.

С Николайшвили у меня всегда были дружественные отношения. Иногда я помогал ему. Например, у него были трудности с источниками ионов: часто перегорали как вольфрамовые, так и оксидные катоды. Я ему передал чертежи катодного узла, разработанного мной и опубликованного в журнале «ПТЭ». Этот катод мог работать в агрессивной среде (газов и твердых веществ) неопределенно долго. Он был прост в изготовлении и представлял собой трубку из нержавеющей стали длиной в 60-70 см, диаметром 12 мм. Механик их группы Юра Евгеньев восхищался простотой этого технического решения. На своих источниках ионов я применял только такой катодный узел.

В 1957 году у Демирханова и Гуткина появилась идея создать плазму в магнитном поле и «зажечь» в ней термоядерную реакцию путем впрыскивания в нее дейтерия D. Предполагалось получить высокотемпературный плазменный шар, висящий в магнитном поле и излучающий почти «дармовую» энергию. Главное, что по идее этот шар не должен соприкасаться со стенками магнита и камеры, которые не выдерживают такой температуры.[5] Гуткин создал группу теоретиков, возглавил ее. Исследования решено было начинать на моем масс-спектрографе. Заговорили о Нобелевской премии. Я получил срочное задание найти в масс-спектре метастабильное состояние молекулы с массой 42 в виде размытой диффузной линии. Я установил массу 42 в центре экрана и позвал Демирханова и Гуткина. Но состояние 42-й массы было устойчивым, метастабильности не наблюдалось. Гуткин не верил, что это 42-я масса, пришлось при них пересчитать все линии спектра водорода, но 42 была на месте. Дело в том, что молекула при пролете в магнитном поле разваливается на фрагменты, которые закручиваются в поле в виде кольца или шара, образуя плазменное образование. Разочарованные Гуткин и Демирханов ушли, но через несколько дней Гуткин сказал: «Мы послали машину в Баку, завтра привезут два баллона, с пропаном и бутаном, встреть машину и ищи «метастабилы». Это – главное. Мы запустили в ионный источник масс-спектрографа бутан и увидели богатейший спектр всевозможных молекул на всем диапазоне масс. В том числе было много размытых диффузных линий, указывающих на метастабильные ионы: Гуткин и Демирханов, обрадованные таким успехом, активизировали работу теоретиков и инженеров. А я сфотографировал несколько масс-спектров, отдал негативы Гуткину и срочно стал заниматься получением пучка ионов дейтерия для впрыскивания их в предполагаемую плазму. Принесли в колбочке тяжелую воду (D2О), из нее я получал D2, и я принялся за дело. Но вся эта идея стала обрастать трудноразрешимыми вопросами: появились сомнения у теоретиков, у инженеров. Гуткин окончательно запутался в молекулярных метастабильных состояниях и постепенно стал переходить к возможностям других способов получения управляемой термоядерной реакции. После поездки Демирханова в Германию к Арденне, который занимался  в том числе биофизическими проблемами рака, Демирханов предложил мне заняться определением масс биологических клеток и ее фрагментов. Я сделал специальный источник, получил масс-спектр куриного белка, сфотографировал и отдал Демирханову. На этом дело и закончилось, так как Демирханов перевел меня на строительство новой установки по термоядерному синтезу, названной «Августина».

Я не понимал, какими силами и долго ли удерживается «лишний» электрон в нейтральном атоме водорода Н и дейтерия D2, как образуется Н. Некоторые из этих вопросов я пытался разрешить исследованиями на масс-спектрографе, на котором проводил собственные эксперименты. Особенно было интересно образование Н и D в газоразрядной плазме, в которой образование и существование их казалось маловероятным. Однако эти ионы существовали в значительных количествах. Я выдвинул гипотезу о том, что резкие срывы силы тока в начальной стадии мощных разрядов в термоядерных установках «Августина» и «Зетта», так называемые «особенности», возникают по причине образования и рекомбинации отрицательных ионов. Часть сотрудников возражала, но теоретики Ткалич и Салтанов меня поддержали. Мы устроили несколько семинаров, противники настаивали, ссылались на известные процессы и сечения образования отрицательных ионов водорода. Я не соглашался, указывал на не достаточно чистые эксперименты, на присутствие «футбольного» газа, вместо чистого водорода, на загрязнение стенок камеры парами масла, проникающими в разряд из диффузионных насосов. Эти споры привели к тому, что водород и дейтерий стали чистить через накаливаемые палладиевые трубки, камеру дегазировать нагреванием, а пары масла из насосов отсекать улучшенными ловушками. Но затем эти «особенности» «отложили» как непонятное явление, а всех стала интересовать главная часть газового разряда, следующая за «особенностями» – там, где и должна была нарастать температура, необходимая для термоядерной реакции. В это время, как снежный ком, стали появляться трудности: плазма никак не «хотела» принимать энергию для нагрева, ее шнур изворачивался, распадался, плазма дрожала, «выталкивала» вводимую энергию. Начали классифицировать неустойчивости, а их становилось все больше и больше. Надежда была на теоретиков. Разобраться во всем этом было очень трудно. Я вспомнил разговор с Агрестом о том, что решения задач находятся рядом с нами, вокруг нас, но мы их не видим, и только в каком-то  особом состоянии ума мы иногда прозреваем и удивляемся простоте и красоте решения задачи.

Если отбирать для анализа частицы из газоразрядной плазмы, то открывается огромное количество продуктов плазмохимических реакций, например, вступают в реакции инертные газы. Я использовал эти свойства своего масс-спектрографа для изучения отрицательных ионов водорода и дейтерия. Еще одним из интересных направлений могли бы стать реакции распада кремнийсодержащих молекул с выделением энергии. Ведь соединений кремния на Земле на много порядков больше, чем нефти и газа. Однако эта тематика не вписывалась в задачи института, а затем пришла «перестройка», война…

 

О научных связях с другими институтами

 

Связи с ЛИПАНом, ныне Курчатовским институтом, были давнишние, со времен урановой тематики. И.В. Курчатов постоянно был в курсе сухумских дел, от него у нас работали молодые ребята, которые называли Курчатова «Бородой». В последующем возникли связи с МИФИ, МФТИ, МГУ, Харьковским, Тбилисским и Ереванским университетами, у нас работали их выпускники. У меня на масс-спектрографе шесть месяцев проходили стажировку три выпускника Батумского пединститута, аджарцы Хасаль, Этери и Тимур. Среди наших ученых выделялись Демирханов, Розман, Агрест и Курцхава. Демирханов находился в тесном контакте с украинскими учеными К.Д. Синельниковым, А.И. Ахиезером и другими.

По установкам «Августина», «Зетта» и «Бетта» мы консультировались с Л.А. Арцимовичем и Е.П. Велиховым. Демирханов любил и умел заводить связи в высших научных кругах. С людьми и новым мышлением я познакомился в Москве на семинаре Председателей ПДПС предприятий нашего Министерства, на котором меня назначили Председателем этого семинара. Это мне помогло познакомиться с группой из ФЭИ (Обнинск), которая обладала знаниями в области алгоритмического решения задач (АРИЗ). Я с ними договорился о приезде в Сухуми, чтобы обучить этому делу наших молодых сотрудников. Наш директор Салуквадзе это одобрил, так как в институте возникло несколько трудно решаемых задач, которые тормозили выполнение главного задания. Из Обнинска приехали ректор Народного университета <так называли тогда курсы повышения квалификации > и декан факультета. Обучалась группа из 40 человек в объеме 80 часов. Впечатление было огромное! Это был, как луч света из другой цивилизации. Они оперировали 12-ю алгоритмами, решали на занятиях буквально за несколько минут наши задачи по открытой и «полузакрытой» тематике, те, которые лежали нерешенными по несколько лет. Но мне не удалось привлечь для обучения начальников отделов и завлабов. Молодой начальник нашего отдела мне говорил: «Ну что вы! Мы же так и решаем наши задачи на семинарах».  Я понял, что в науку пришло новое поколение «начальников». Оставался бы Демирханов – тут же ухватился бы за ученых из Обнинска.

Иногда в СФТИ происходили встречи с выдающимися учеными, на  некоторых из них я присутствовал. Помню встречу с Л.Д. Ландау. Это был примерно 1956 год. В конференц-зале СФТИ он сидел на столике для проектора, а мы, молодые сотрудники, окружили его и задавали вопросы. Так, на вопрос, чем бы он занялся, если бы начал все сначала, Ландау ответил неожиданно: «Биологией». Мне долго был не понятен его ответ, но теперь кажется вполне понятным: биологические процессы хранят огромное количество тайн, а потребность в их раскрытии возрастает с каждым годом.[6]

Было несколько посещений Г.Н. Флерова, который произвел на всех очень приятное впечатление. Встречи с ним носили чисто деловой характер. Он привозил ампулы с различными изотопами для точных измерений масс ядер изотопов на втором масс-спектрографе, где руководителем был В.В. Дорохов

Однажды нас посетил и П.Л. Капица вместе с сыном. Я давал им пояснения результатов, полученных с помощью масс-спектрографа Арденне. Поскольку на масс-спектрографе проводились незасекреченные работы, то нас посетило несколько иностранных делегаций и отдельных иностранных ученых, имена которых я не помню. Еще довелось встречаться с членкором Н.В. Федоренко, причем не только в СФТИ, но и на конференции в Риге, где мы с ним обсудили результаты по отрицательным ионам.

 

О жилье и житье

 

При поступлении на работу меня поселили в поселке Каштак в трех километрах от Синопа. Поселок состоял из примерно 30 финских деревянных домов, окружен горами с трех сторон и открытой частью к морю. Название Каштак было привезено с севера, где делают эти финские дома.

Мы с женой стали жить в доме № 27, в маленькой комнате. Две других занимал начальник контрразведки батальона, грузинскую фамилию которого я забыл. Повыше жил начальник штаба Греков. Здесь же была медсанчасть батальона, а левее у развалин стен древней крепости – небольшая гостиница с видом на долину реки Келасури. Выше в горах был лес. На работу в Синоп сотрудников перевозили  на грузовой машине, укрытой брезентом, в кузове которой были укреплены несколько рядов досок, чтобы сидеть. В машине помещалось около 30 человек. Этот грузовик почему-то прозвали «Россией».

Там я познакомился с известным математиком Модестом Менделевичем Агрестом, который, пока жил в Каштаке, ходил к нам в гости на чай, а дружбу поддерживал потом постоянно. Во время войны он был на фронте. Затем работал на объекте у Ю.Б. Харитона в Арзамасе-16. Но его оттуда убрали, как это описал Г.Е. Горелик. Его отец был глубоко верующий иудей. Возможно, и М. Агрест был верующим, точно мне не известно. Однако он увлекался вопросами уфологии и, основываясь на Священном писании, развивал гипотезу о посещении Земли инопланетянами.

Затем, после отъезда начальника контрразведки, мы заняли и остальные две комнаты, у нас родился сын. Условия были хорошие, в доме была кухня, туалетная, бак для нагрева воды и маленький земельный участок у дома, который обрабатывали, сажали цветы. С работы привозили меня прямо к дому в вечернее и ночное время, когда мы работали почти круглосуточно. Для этого на объекте была выделена трофейная легковая автомашина, дежурившая круглосуточно. Были случаи, когда я настолько уставал, что не чувствовал, как меня поливает струйкой раскутавшийся на своей кроватке сынишка.

Жили мы тихо и спокойно. Происшествия случались крайне редко. Вспоминаю лишь одно ЧП. Как-то поздно ночью водитель привез меня  к дому. Когда я вышел из машины,  меня окликнула некая женщина, но назвала по имени и отчеству другого человека. Я подумал, что зовут кого-то из соседей, зашел в свой дом, а женщина закричала: «Помогите! Помогите!». Я выбежал из дома, крикнул: «Иду! Иду!» и увидел, как от дома начальника штаба стал убегать какой-то человек, почему-то с доской. Я выбежал на дорогу, стал догонять его, кричал «Стой! Стрелять буду!», хотя стрелять было нечем. Но он свернул в завал камней бывшей крепости. Я вернулся к дому. Там во дворе стояло несколько солдат из санчасти. Жена начальника штаба дрожала, она рассказала, что двое ломились к ним из подвального помещения. Оказалось, что это были два солдата. Они обрезали телефонную связь начальника штаба, знали, что он домой не приедет и решили украсть медсестру, которая жила в доме у начальника. Греков потом мне говорил, что их наказал, так как они могли напугать его детей. А жена его потом объяснила мне: она думала, что приехал врач медсанчасти, и поэтому звала его по имени-отчеству, а меня не опознала в темноте.

Немцы жили в основном на «кукурузном поле», в ста метрах от института. У них  было пять длинных двухэтажных домов с коридорной системой размещения комнат и мест общего пользования. Было еще штук пять спаренных финских домиков рядом с парком. В них проживали с семьями немцы более высокого должностного уровня. Они жили на охраняемой зоне, за высоким зеленым забором. В любое время суток немцы могли выйти из зоны с сопровождающим («бегляйтером»), которые дежурили круглосуточно в управлении. Они ездили в город, на рынок и в магазины, могли заходить в ресторан и т.д. Но всюду рядом находился сопровождающий.

 

Об отношениях с немцами

 

Условия жизни у немецких специалистов были лучше, чем у советских, как по жилью, так и по оплате труда. Немцам позволяли гулять в горах, уходить в высокогорные села Псху, Местию (Сванетия), к озеру Рица, Авадхара и т.д., однако в сопровождении «бегляйтера». Действовали теннисный корт, клуб, мы в парке устраивали танцы, совместно встречали Новый год.

Вначале у меня отношение к немцам было такое же, как и у многих сразу после войны (где у меня погибли два родных дяди). Но потом мы убедились, что среди этих немцев был только один истинный нацист, Энгельгард. На него нам указали сами немцы. Это сделал Франц Потмайер. Он при свидетелях, спрятавшихся за колоннами в коридоре, вышел на встречу  Энгельгарду и резко вскинул руку для приветствия. Тот автоматически ответил, так же выкинув руку со словом «Хайль!». Но затем он выругался в адрес Потмайера, догадавшись, что это была провокация. Большинство немцев относились к советским специалистам благожелательно. У некоторых я даже видел «Краткий курс истории ВКП (б)» на немецком языке. Один из них, стеклодув Фюксель был коммунистом. Он работал больше всех, часто оставался вечерами, организовал после работы обучение нас, лаборантов стеклодувному делу, выучил Кислова и Оганяна, они стали отличными стеклодувами. Между тем многие немцы  посмеивались над Фюкселем.

Д-р Циппе почему-то был со мной откровенен, показывал фотографии места, где он будет жить у озера в Австрии, когда его отпустят из СССР. Он доверял мне хранить спирт (а  его любители имелись среди механиков в доме «L»). После признания хорошими результатов по обогащению урана и достижения устойчивой работы центрифуги д-р Циппе позволил себе «расслабиться», увлекся теннисом.

Напротив нашей комнаты с центрифугой находилась комната с материалами, в т.ч. с растворителями и спиртом. Там же находились личные вещи д-ра Циппе. В первые дни, когда я начал работать на центрифуге, в этой комнате размещался  молодой немец (фамилию которого я помнил долго, но сейчас уже забыл). Он пробыл там недели две, а затем его куда-то перевели. Тот немец плохо говорил по-русски, но в общем я его понимал. Я увидел на полке очки летчика и спросил его, чьи они. Он ответил, что это его очки и что он принимал участие в бомбежках Сухуми. Рассказал, как это происходило, как в бухте потопили два корабля, куда именно бросали бомбы. Сначала я отнесся к этому с недоверием. Но он показал на бумаге схему, на ней точку, где был потоплен корабль, стоявший с ранеными. Я поверил. Он сказал, что тогда сбрасывал бомбы специально в море. Действительно, я был очевидцем этой бомбежки, некоторые бомбы падали в море далеко от корабля. Он мне сказал, что и д-р Циппе был летчиком. Но с Циппе я об этом не говорил.

Примечательно, как немцы относятся к значимости своей профессии. Потмаер привел мне такой пример. Допустим, на дороге у водителя заглох двигатель, и он вызвал мастера. Мастер стукнул три раза, и двигатель заработал. Он попросил за работу 50 пфеннигов и еще 3 пфеннига.  А водитель отвечает: «За что же такая дорогая плата, да еще 3 пфеннига, ведь ты ударил молоточком всего 3 раза?» «Вот за эти 3 удара я и беру 3 пфеннига. А за то, что я знаю, где ударить, я беру 50 пфеннигов», – отвечает мастер. Вот почему немцы часто говорят: «Это сделал я», а не: «сделали мы».

Еще два примера на ту же тему.

Рядом с нашими комнатами была маленькая мастерская, где работал немец Рихтер. Он обслуживал оба масс-спектрографа, а в свободное время чинил часы. И когда он нам вручал какую-нибудь деталь или часы, то добродушно и значительно говорил: «Это сделал я!». Тем самым он подчеркивал гарантию качества. Такую же фразу я слышал и от других немецких специалистов. Вручить неоконченную работу, как считает немецкий мастер, невозможно. Если он с подобным сталкивается, то это его раздражает. И только когда он окончательно все обработал,  все отшлифовал, тогда вручает со словами: «Это сделал я!». А наш Рихтер еще при этом начинает напевать: «Муттер Вольга, Муттер Вольга…», и сам веселит себя этим.

Таким же был и прецизионный механик Кляйн. Ему поручали самые точные и тонкие работы. Порядок у него в мастерской был для нас непривычным: кругом чистота и большое количество инструмента, каждый на своем видном месте. Он всегда был в работе. По-русски говорить почти не мог. Но было заметно, как он радуется своим изделиям. «Это сделал Кляйн», – говорил он по-немецки. Мы общались обычно посредством смеси русских и немецких слов и понимали друг друга. Но к Кляйну это не относилось, он только делал вид, что понял, и многозначительно восклицал: «Ах, зоо…»

Вебер был отличным радиоинженером, гордился этим. К нему часто обращались за консультациями. Он был не согласен с Арденне, что наш масс-спектрограф (№ 1) конструкции Арденне пригоден для точного измерения масс элементов. Он мне говорил, что «он будет грызть веник в туалете», если он неправ. Позже, уже после отъезда немцев, я понял, что масс-спектрографу с одинарной фокусировкой было уготовано иное предназначение. На нем можно было измерять не только массы, но и энергии ионов и их фрагментов, возникших в результате химических реакций. Этого нельзя было сделать на спектрографе № 2 с двойной фокусировкой, который был предназначен именно для точных измерений масс.

Директор института в 1951-1954 гг. В.В. Мигулин (будущий академик) и старший научный сотрудник Прокудин на комсомольских и профсоюзных собраниях напутствовали нас перенимать опыт и умение работать у немецких специалистов. Они подчеркивали, что это наша главная задача, и многие следовали этим напутствиям. Однако с приходом нового директора Б.М. Исаева  напутствия уже были другими. Наша большая делегация ездила проведать, как устроились в Дрездене бывшие наши немцы, большая часть которых осела именно в этом городе. После приезда из Германии Исаев на собрании, делясь впечатлениями, рассказал, что они зашли к механику, в мастерской которого, «как в аптеке, разложены инструменты, а главное, к станку проложена ковровая дорожка противно смотреть, плюнуть негде». Многие слушали с недоумением, но возражать на собрании не стали.

Вскоре Исаев поспособствовал переподчинению парторганизации института местному горкому партии и ввел в партком Сухумского жителя Кочанова, а затем и назначил его секретарем парторганизации. Тот в первый же год, пользуясь своим положением, получал дефицитные товары помимо обычного у нас распределения. Кочанова досрочно освободили, а Исаева перевели на другую работу. Но вред они оба институту успели нанести, прежде всего, с точки зрения воспитания. И все же те, кто вняли напутствиям Мигулина и немецким урокам, двигали институт к успехам, работали честно и добросовестно.

Немцы знали, что я разбираюсь в электрооборудовании, и, чтобы обеспечить замену господину Апичу, направили меня в ЦРП (Центральный распределительный пульт), расположенный в бывшей столовой и кухне санатория. Там было установлено до 20 различных электрогенераторов, преобразователей переменного и постоянного тока, вывезенных из Германии. Герр Апич был пожилого возраста, очень квалифицированный инженер широкого профиля. Он разговаривал со мной с помощью словаря. Это ему было трудно, поэтому он большей частью молча наблюдал за мной – как я делаю наброски и составляю общую схему ЦРП. Но мы говорили с Апичем не только по техническим вопросам. Однажды он поделился со мной по одному бытовому моменту, который его взволновал. У него в квартире, в углу на потолке появилось маленькое пятно от протечки крыши. Фрау Апич ему указала на это, и он пошел к коменданту, который сказал, что завтра придет мастер и отремонтирует. Герр Апич пришел домой и сказал фрау Апич: «Завтра будет ремонт». Но ни завтра, ни через месяц никакого ремонта не было, а пятно увеличилось. Апич пошел к главному инженеру объекта, который заверил: завтра ремонт будет сделан. Но ни завтра, ни через месяц ремонта опять не было. Уже загнила балка, и тогда герр Апич высказал несколько фраз, которые мне запомнились: «Warum? Почему? Когда ремонт вначале стоил 10 пфеннигов, его не сделали. Затем ремонт стал стоить 100 пфеннигов. Почему? Warum?». Он это говорил с удивлением. Почему?

«Вначале нужно было заменить только одну черепицу, а сейчас уже нужно менять балку и стропилину. Надо, чтобы было каждый день лучше, лучше und лучше, а каждый день у нас хуже, хуже und  хуже. Warum? Почему?». Глубину этого вопроса я постиг позже. 

*  *  *

В отделе фон Арденне был заведен порядок, при котором Арденне мог заниматься почти только научной работой, все остальное поручалось его секретарям фрау Зухланд и Максу Видту. Последний ежедневно обходил все подразделения, записывал, что кому надо, и приносил им в этот или следующий день. Всем создавались условия для максимальной трудовой отдачи. Арденне лично приходил смотреть на показания работающей установки. Это дисциплинировало всех сотрудников. Эксперименты проводились четко по командам Фройлиха. Сам Фройлих был увлечен своей работой и делал все возможное, чтобы разобраться в поведении газоразрядной плазмы в источнике ионов. Он даже несколько раз приносил свой радиоприемник, чтобы зафиксировать радиоволны, исходящие при колебаниях плазмы.

Году в 1955, после сдачи источника и отчета по его параметрам, по распоряжению Арденне меня перевели на масс-спектрограф. Это была установка с одинарной фокусировкой конструкции Арденне. На ней работал К.Г. Вебер, который уже собирался вернуться в Германию, и потому я должен был освоить ее и работать вместо Вебера.

Прибор с такими параметрами был единственный в СССР. Он позволял измерять с высокой точностью не только массы элементов, но и их энергии. После отъезда в 1955 г. фон Арденне и большинства немцев в Германию я принялся его модернизировать и затем приступил к исследованию процессов образования отрицательных ионов в газоразрядной плазме.

После отъезда Арденне его место начальника отдела занял Р.А. Демирханов. Он благосклонно относился и к прибору как детищу Арденне, и к моим исследованиям. Полученные результаты по образованию отрицательных ионов водорода в водородной плазме не укладывались в известные схемы образования. Они были показаны видным ученым,  посещающим СФТИ. Появилась идея создания термоядерной установки на основе кольцевого газового разряда, которую позже назвали «Августина». Началась спешка. Демирханов направил меня в Малый зал начинать строительство этой установки. Вместе с тем он мне оставил право иногда проводить эксперименты на масс-спектрографе. Мы вместе с Марком Стотландом начали строительство «Августины». Я обеспечивал работу вакуумного стенда и электропитание, Марк сделал расчеты трансформатора, подобрал медные шины для испытаний. Начальство торопило, мечтали получить Нобелевскую премию. Демирханов поручил руководство этой работой Т.И. Гуткину. Электропитание трансформатора мы испытали кольцом из медной шины, измерили токи, болтовые соединения выдержали. Смонтировали стеклянный тор внутри трансформатора, получили несколько разрядов, измерили силу тока в торе поясом Роговского. И я снова перешел работать на масс-спектрограф. Но ожидаемых результатов на «Августине» не получили, и Демирханов направил меня снова на создание следующей тороидальной установки «Зетта». После ее запуска я вернулся на масс-спектрограф. Однако и на «Зетте» не удалось достигнуть не только термоядерных условий, но и достаточно мощного газового разряда.

Много лет спустя Стеенбек посетил Сухуми. По каким-то соображениям Демирханов не пригласил на эту встречу ни меня, ни Николайшвили. Тем не менее, я видел Стеенбека из окна нашей компараторной комнаты, когда он на лестнице перед парадным входом в институт фотографировался в окружении в основном молодых сотрудников. Их было около 30 человек.  

О режиме и  происшествиях 

Режим проводил в жизнь 1-й отдел. Каждый сотрудник имел свою папку для хранения рабочего журнала и печать для опечатывания папки и комнаты, где он работал. Папка ежедневно сдавалась под расписку в 1-й отдел. Записи на листках категорически запрещались. Регулярно, раз в неделю, проводились проверки на рабочих местах и содержимого в папках. Это делалось в присутствии сотрудников. В 1-м отделе была специальная комната для работы с секретными документами, которые выдавались на ознакомление, происходившее  под наблюдением сотрудника 1-го отдела. За время работы все это вошло в привычку, и неудобств не замечалось.

Лишь однажды мне было сделано замечание со стороны 1-го отдела. Мы с д-ром Циппе попеременно взвешивали ампулы с ураном. Он записывал результаты в свой журнал, а я – в свой. Утром Циппе переписывал данные из моего журнала в свой журнал, тогда как такая передача данных без регистрации в 1-м отделе запрещалась. Однако Стеенбек урегулировал этот вопрос, и мы продолжали взвешивать ампулы, как и раньше. Претензий уже не было, а переписывать данные Циппе официально разрешили.

Всем работавшим в помещении дома «L», в котором находилась центрифуга, надо было предъявлять пропуск четырем часовым. Они стояли: перед входом в общую зону, далее, в зону зданий института, в дом «L» и, наконец, в те две комнаты, которые занимала центрифуга. Самые плохие условия были у часового, стоявшего у входа двери в нашу лабораторию. Дело в том, что часто происходили разрывы ротора центрифуги и, в случае если при этом лопались стеклянные ампулы с гексафторидом урана, мы включали вытяжную вентиляцию и тут же выходили из комнаты на улицу. Но часовой оставался на посту в коридоре, куда попадало радиоактивное заражение. На все наши призывы выйти на улицу он отвечал отказом.

В отделе кадров я значился электромонтером электростанции. Другие сотрудники были также приписаны к условным объектам, в названиях которых не должно было содержаться специальных засекреченных терминов. Нам не рекомендовалось заходить в соседние рабочие помещения, разрешалось находиться только в своих помещениях. Не рекомендовалось и вступать в разговоры с незнакомыми людьми, тем более рассказывать им о месте работы.

Между тем, фактов вербовки, доносительства, наушничества со стороны спецслужб я не наблюдал ни в отношении себя, ни кого-либо из нашей группы. Нам просто некогда было даже думать об этом. Поэтому взаимоотношения как между собой, так и с нашими немцами были одинаковые – уважительные, наполненные взаимным  деловым интересом. Главный интерес всех совпадал: быстрее выполнить задание. У немцев был естественный интерес – быстрее получить разрешение уехать в Германию. У нас – качественно выполнить важное поручение, нас так и призывали: «Родина этого не забудет».  

Из начальства так говорил Хорошавцев. Как я сейчас себе представляю, он совершал подвиг.  Он был худой и бледный, работал с нами день и ночь. Мы промывали детали центрифуги в жестяной ванне с дихлорэтаном. После очередного разрушения роторов на их фрагментах оставались мелкие пылевые шарики ртути из демпферов и уран. Плюс пары дихлорэтана. И все это не должно было распространяться из нашей комнаты в том числе и по условиям секретности. Поэтому после окончания цикла работ все работники довольно сильно переболели. У меня были странные проявления болезни – я несколько недель сильно потел, лежал в больнице. Потоотделение было столь обильным, что за день дважды меняли белье. До сих пор мне врачи не объяснили, что это за болезнь. В то время в институте не было службы охраны труда. Но нам выдавали молоко. Д-р Циппе рассказывал нам об основных правилах осторожности при работе с техникой и материалами. Однако в аварийных ситуациях ни он, ни мы с этими правилами не считались. У нас, кстати, почему-то не было не только противогазов, но даже респираторов.

Еще мне запомнился такое происшествие в институте. Однажды ко мне обратился обмотчик Германов Вася. Он обычно обращался по вопросам расчета обмотки. Но на этот раз он сообщил, что в их мастерской, в ящике стола у старшего обмотчика Флигнера давно лежит металлический кусок, не похожий на известные металлы. Его попробовали поточить на наждачном станке – искры были необычного цвета. Я пошел посмотреть на искры и посоветовал сходить к циклотронщикам, так как у них была дозиметрическая группа. Оказалось, что это кусок металлического урана, видимо, завезенного из Германии при перевозке оборудования. В мастерской сделали дезактивацию, а обмотчиков переселили в другое помещение.

Важный вопрос: знали ли сотрудники о том, что они работают на атомную бомбу? Отвечаю точно, что я знал. Знали и ведущие немцы: Арденне, Стеенбек, Циппе. Мы с Циппе работали в тесном контакте и упоминали об атомной бомбе между собой. Но разговоров с сотрудниками других групп и отделов не было не только на тему о бомбе, но и вообще о проводимых работах – это строго запрещалось. 

*  *  *

Однажды я стал свидетелем ссоры между Эристави и Резикяном. Утром я поднимался по лестнице в дом «L». Перед входом стоял Стеенбек, за ним я, а Эристави стоял перед часовым. Вдруг сбоку, под локтем у высокого Стеенбека мимо нас прошмыгнул маленький и щупленький Резикян. Стеенбек что-то недоуменно произнес и пожал плечами, пошел к себе в кабинет. А я снял ключ с доски и направился к себе в комнату к центрифуге. Смотрю: в коридоре у торца стоит часовой, а по коридору ходит разъяренный Резикян и ищет Эристави. Сильно минусовые очки усиливали свирепость вида Резикяна. Когда все пришли на работу, то выяснилось, что Эристави спрятался в кладовке у Гедике, дверь которой не запиралась, а минутой раньше Резикян выхватил пропуск из рук Эристави, когда тот уже прошел через часового, и теперь собирается его бить. Рассказали, что накануне Эристави и Кутхашвили встретили в городе Эристави, и тот пригласил их в ресторан «Рица». Резикян сказал, что у него нет денег, на что Эристави ответил, что он угощает. Эристави заказал много еды и выпивки, а когда потемнело, вроде бы увидел через окно знакомых из Тбилиси, вскочил и ушел. Оставшиеся Кутхашвили и Резикян долго ждали Эристави. Затем Кутхашвили сказал: Пойду, посмотрю, наверно, задержали Эристави, сам знаешь наши обычаи. И ушел. Резикян остался один без денег, ночью, перед закрытием ресторана. Официантке, подошедшей со счетом. Он показал паспорт и сообщил, что он «Синопский» <т.е. из санатория «Синоп», где размещался теперь институт>. Предложил ей в залог часы, этого не хватало, и он оставил ей еще и пиджак. Ночью стало прохладно, транспорта – никакого. К утру Резикян добрался до «санатория», находившегося в пригороде…  С неделю он не возвращал пропуск Эристави, и тому пришлось жить в доме «L». Здесь он спал на диване в кабинете Стеенбека. Еду ему носили Кутхашвили и Николайшвили. Затем приятель Эристави, начальник отдела кадров Носидзе заставил Резикяна вернуть пропуск Эристави. Но оба еще долго не разговаривали друг с другом. 

*  *  *

В отдел Демирханова перевели Ю.П. Венедиктова из Агудзер, его назначили на должность главного инженера. Он еженедельно, в точно назначенное время, собирал начальников групп. Одним из них был Давид Викторович Чкуасели. Это был видный, колоритный кавказский мужчина, державшийся всегда с большим достоинством. Однажды Чкуасели пришел на совещание на 20 минут позже, вошел в кабинет главного инженера, поздоровался, а в ответ ему Венедиктов сказал: «Вы могли бы вообще не приходить». Чкуасели прошел к столу, сел. Я краем глаза видел, как побагровело его лицо, надулись сосуды на шее, и он медленно, с расстановкой сказал: Юрий Петрович!.. Я кавказский человек!..» На что Венедиктов мгновенно парировал: «Но здесь не застолье». Вскоре совещание закончилось, все расходились молча. У меня до сих пор двойственный осадок: с одной стороны, дисциплина, а с другой –  природное достоинство, которое было задето. Важно и то, что Венедиктов был моложе нас.

С 1970 г.  директором СФТИ был Реваз Георгиевич Салуквадзе, человек по натуре нестрогий. Но у него был принцип: «Шах на то и существует. Чтобы рубить головы». Поэтому на совещаниях все внимательно слушали директора. Мы с председателем месткома сидели в конце длинного стола, и когда очередь доходила до нас, то я старался очень кратко и четко изложить свой вопрос. Однажды, помню, Салуквадзе высказался по поводу одной из кандидатур для ответственного задания: «Но ему же надо платить за каждый вздох и выдох». Фраза запомнилась.

То, чем занималась наша группа, очень долго держалось в тайне от общегражданских государственных органов. И только при оформлении пенсии в конце 1980-х гг. я увидел запись: «С 12 января 1951 года работал на урано-разделительной установке “центрифуга”».

 

Примечания

[1] В Институте «А» (СФТИ) он занимался проблемой электромагнитного разделения изотопов и масс-спектрометрии, разработкой электронного микроскопа и масс-спектрометра.. [Атомный проект СССР, 2002. Т. 1, Ч. 2. С. 596] (Прим. Б.Г.)

[2] В Институте «Г» (СФТИ) занимался теорией и экспериментом по диффузионному разделению изотопов (см. Там же. С. 619).

[3]  Позже были изобретены молекулярные фильтры, с помощью которых именно диффузионный способ стал на долгие годы основным для получения оружейного урана.  Однако этот метод требовал колоссального расхода электроэнергии. С годами центрифуги были доведены до высочайшего совершенства. Частоту вращения подняли от 10 тысяч оборотов в минуту, с которой начинались исследования, до сотен тысяч. Расход же энергии центрифужного завода примерно в десять раз меньше, чем завода по газовой диффузии. К настоящему времени во всем мире применяют только центрифуги, см. например, в кн. В.М. Жданова [2004] (Прим. Б.Г.).

[4] Примечание Б.Г.: Это был Кировский завод в Ленинграде. Вместе с центрифугой в 1952 г.  в Ленинград переехали Штеенбек, Циппе и Шеффель. Но центрифуга нуждалась в серьезных доработках и сходу в промышленное производство не пошла. Вместе с тем  основным достижением группы Штеенбека была конструкция опорного узла  для ротора в виде стальной иглы на подпятнике из сверхтвердого сплава в масляной ванне, а также магнитная подвеска верхнего конца ротора.  Репатриировавшись в ФРГ, Циппе запатентовал в 13 странах «центрифугу Циппе», присвоив себе коллективное изобретение своих немецких коллег при участии и советских конструкторов. Минсредмаш «решил на это никак не реагировать, чтобы не дать повода и каких-либо подозрений, что в СССР ведутся работы по новому прогрессивному методу обогащения урана» [Жданов, 2004. С. 70]. По сообщению Н.Ф. Лазарева, и Фройлих после отъезда в Германию запатентовал источник ионов, разработанный в СФТИ. Так что немцы «не терялись».

[5] Ввиду строгой секретности указанные физики ничего не могли знать о такой же идее А.Д. Сахарова и И.Е. Тамма, появившейся  в конце 1940-х гг., на основе которой потом был построен токамак  (Прим. Б.Г.).

[6]  Комментарий автора книги. Думаю, что Ландау вкладывал в свои слова другой смысл: как физик он был вынужден работать над проблемами, связанными со страшным смертоносным оружием, а ему хотелось бы исследовать природу жизни.


    
   

   


    
         
___Реклама___