Воспоминания о войне - эвакуация
(продолжение. Начало в №
7(68))
Снова поезд
Дни
проходили один за другим, похожие и разные. Где бы мы ни были, что бы ни делали
– в час последних известий все собирались у репродуктора. Вести были плохие,
почта работала плохо. Появилась еще одна новинка войны – письма в
конвертах-треугольничках, без марок. Их любили и ждали, как самый дорогой
подарок.
Мы продолжали ходить на колхозные поля, помогали
старику-плотнику, чинившему школьную мебель, дежурили у малышей. Никогда нас не
покидала мысль о скором изменении этого положения, этого состояния неопределенности.
Однажды,
как всегда, раздался крик: «Едут, едут!» Все высыпали во двор и смотрели на
дорогу от станции: там, в туче пыли, ехала подвода. Так обычно привозили почту.
Мы стояли плотной группой, малыши и воспитательницы прижались к окнам.
Заведующая и Надя медленно шли навстречу, потом побежали, с подводы кто-то
соскочил, они обнялись и пошли рядом. Ближе, ближе, это была женщина…
–
Ма-ма-а! – заорал я не своим голосом и бросился вперед, чуть не сшиб их троих.
Да,
это была моя мама, как это было здорово! Мы крепко держались, целовались и
шептали: «Мама, мама!», «Сергуня, Сергуня!»
Подошли
к дому. У всех ребят была радость в глазах, что хоть одна мама, но все-таки
приехала, но и обида, что это не их мать, но и надежда – реальная, воскресшая,
что все вернется и будет опять по-старому.
Раскрылось
окно: воспитательница поставила Котьку на подоконник, мама подбежала, и он
шагнул прямо к ней на руки! Радость и счастье!
Мама
привезла письма, записки, ленинградские газеты, конфеты. Она знала многих
ребят, потому что это были дети в основном ленинградских учителей, хорошо
знавших друг друга, знала и воспитательниц. (Те первые эшелоны с детьми
отправляли по профессиям родителей – учителя, врачи, артисты, строители и
т. д.)
Все
сидели в столовой, и мама рассказывала про город, про аэростаты, про тревоги,
про фронт. После обеда, когда ребята пошли отдыхать, а нам разрешили побыть
вместе, она сказала, что надо собираться, потому что мы поедем дальше, в другое
место.
– Как? Не домой?
– Нет,
сынок. Фашисты еще очень сильны. Они захватили многие страны, у них огромная
армия, они неожиданно, как воры, напали на нас и захватили много нашей земли.
Воевать с ними не просто и в два счета не получается. Наш город очень близко от
границы, поэтому туда ехать нельзя… Уже вывезли, как и вас, много детей в
другие области страны, подальше от фронта и меня назначили ответственной за
жизнь ленинградских детей в другом месте, в одном из таких районов. Вот мы туда
и поедем, там будете жить в таком же детском доме, называется – интернат.
–
А другие ребята?
–
Они будут жить здесь.
–
А ведь скоро уже в школу?
–
И там есть школа, будешь учиться.
Мы
быстро собрались, положили чемоданы на подводу, Котьку посадили на подводу на
сено. Начали прощаться. Все думали, что мы едем в Ленинград и были лишь чувства
доброй зависти и счастливой надежды и на свое возвращение. Но, узнав, что мы
едем еще дальше, все откровенно расстроились, будто порывалась последняя связь
с прошлым и терялась вера в хорошее. Мамины объяснения не помогали, опять
слезы, обида и злость. Расставание стало трудным. Мама перецеловалась со всеми
воспитателями, знакомыми ребятами и мы поехали.
Даже
горечь прощания не могла омрачить нашу радость, того, что мы снова вместе. Мама
улыбалась, болтала с младшим, читала нам папины открытки и письма для нас:
большими печатными буквами о простых и веселых вещах (это позже, после войны,
он признался нам, что в часы затишья между боями писал сразу много, а потом
отправлял в течение долгого времени).
А
я думал: «Как же так, целый город остался почти без детей, почти без мужчин,
одни рабочие женщины, а вокруг – армия, наша и немецкая. Но нельзя отдавать
такой город врагу! Надо всем помогать, быть вместе, а вместо этого мы уезжаем,
оставляем город один. Ну, малыши – другое дело, а мы, пионеры, уже кое-что
могли бы, должны помогать!»
Я
сказал о своих сомнениях маме. Она посерьезнела, потрогала мой галстук,
погладила по волосам и сказала:
– Правильно ты понимаешь и хорошо думаешь, но, учти,
работа сейчас в нашем городе будет очень трудная, детям, даже твоего возраста и
старше не выдержать, а ведь вас надо кормить, лечить. Надо привозить лишние
продукты, тратить лишние лекарства, вместо того, чтобы все это отдавать бойцам,
рабочим, раненым. А главное – ведь это же война, гибнут люди, и дети могут
погибнуть. Тогда кто же будет жить после войны? Все должны будете делать вы,
сегодняшние дети. Поэтому государство и заботится о вас, увозит подальше, дает
возможность жить, учиться, набираться здоровья и знаний…
Так
долго объясняла мама, становилось понятно. Потом ей еще не раз приходилось
многим и многим повторять эти аргументы, потому что недоумение было у
большинства ребят.
Приехали
на вокзал, выгрузили вещи, отпустили подводу. Проходило много поездов. Шли
эшелоны с красноармейцами, машинами, танками. Ехали товарные вагоны с
кавалерией, с пушками – все на фронт. А в другую сторону ехали простые
невоенные люди в самых разных вагонах и на платформах. Во время остановок они
рассказывали, что едут издалека, что были под бомбежкой, что несколько человек
погибло от пуль с самолета, что многие сломали ноги, прыгая с высоких платформ
и теплушек. Ехали в страхе, куда-нибудь подальше, старые женщины и старики,
много детей.
На
одном из таких поездов и мы уехали, втиснувшись в товарный вагон.
Поздно
вечером мы остановились на большой станции, где-то на середине между путями.
Нужно было пересаживаться на другой поезд. Темно, с обеих сторон в несколько
рядов стоят составы, гудят паровозы, свистят проводники, раздаются крики
военных команд, лязгают буфера и во все концы снуют люди с вещами, чайниками,
едой… Было ужасно страшно. Брат затих, вцепившись в мою руку. Я сидел на тюке и
чемодане. Мама, вся дрожа от волнения, боясь нас потерять в этой адской суматохе,
все-таки вынуждена пролезать под вагонами, бежать на вокзал за билетами,
узнавать о прибытии поезда. Мы сидели чуть живые, закрывая глаза при проходящих
мимо грохочущих поездах. Наконец, она выползла из-под ближайшего вагона и
обессиленная села рядом. Было просто счастье, что мы снова вместе!
Успокоившись,
разобрали вещи и пошли к месту прихода нашего поезда. Помог один военный,
которого мама привела с собой. Там мы опять расположились между путями и сели
ждать. Хотелось спать, но постоянный шум и страх мешали уснуть.
Наконец, пришел поезд. Наш вагон оказался далеко,
поезд стоял мало, и мама с трудом уговорила проводника пустить нас в тамбур
ближайшей теплушки. Откуда взялись силы – не знаю: мы с мамой, в темноте, на высокие
ступеньки втянули вещи в узкий тамбур. Котька стоял рядом, почти под вагоном и
молчал. Темнота, мелькают огни, искры, гудят поезда – может и наш, а он –
маленький, испуганный, не отзывался на наши крики. Как его заметила мама уже
почти на ходу, когда она металась, боясь потерять и меня, сидящего наверху и
оставить его, непонятно до сих пор… Но вот мы сидим, прижавшись, укутавшись,
тяжело дыша от усталости и переживаний. Вагон качался, мама была рядом, все хорошо,
и мы уснули.
На новом месте
Это
была трудная поездка. Поезд стоял подолгу на каждой станции, на каждом
полустанке, пропуская эшелоны к фронту и срочные грузы в тыл. Никогда точно не
было известно время отхода, а нужно было сбегать и за едой в буфет, и за водой,
и в туалет. Везде очереди, волнения, спешка. Каждый гудок заставлял
вздрагивать, оглядываться, торопиться. Проходящие поезда закрывали платформу и
еще больше тревожили. Мы сумели доехать благополучно, но по дороге пришлось
услышать много историй об отставших родителях, о потерявшихся детях, были и
несчастные случаи…
Но
вот и конец. Приехали. Поезд подошел к самой платформе, выгрузили вещи. Опять
мы сидим на скамейке, а мама выясняет дальнейшее житье.
Оказалось,
что еще вовсе не конец! Нужно ехать на пригородном поезде, а потом на лошадях в
деревню. Мы взяли билеты, написали письма папе с новым нашим адресом и пошли на
другую платформу. Нас предупредили, что поезд стоит лишь одну минуту, и мы
сложили вещи у самого выхода. Народу было совсем мало, ехали всего несколько
часов, да и сама поездка была несравнимо легкой и приятной. Никаких заторов на
станциях, никаких волнений. По обеим сторонам дороги – густые леса до самого
горизонта, селений мало, простор, тишина, чистое небо, мелькающие пятна озер.
Хорошо! И мама, наверно, специально вспоминала лишь о хорошем: о доме, о папе,
о городе, о школе, о знакомых.
Остановка,
наша станция. Скинули вещи. Вышли. Поезд укатил. Мы остались на малюсенькой
станции, даже без названия, вдали поселок, бродят коровы; поля, над лесом тянутся
к небу две огромные трубы и дымят. Все тихое, мирное, особенно по сравнению с
ужасами последних дней. Эх, хорошо бы, чтобы вместе с поездом умчались все те
страхи!
Котька
копался в траве, мама пошла узнать о подводе, а я думал о новом месте: как меня
примут ребята, как будет в школе, где будет жить мама… Вопросов было много, но
они уже не пугали, появилась какая-то уверенность, хоть и не все хорошо, но
мама рядом, и это успокаивало.
Дежурная
по станции послала девочку в поселок за подводой и подробно расспрашивала маму
о делах там, на фронтах, о Ленинграде, о поездке. Скоро подъехала наша подвода
– большая телега, запряженная старой больной лошадью, еле переставлявшей ноги,
ее глаза заплыли, на спине сидел рой мух и слепней, которых она даже не
отгоняла хвостом. Да, она не помчится в атаку с тачанкой, стало ее жалко, не
хотелось нагружать телегу и ехать на ней. Но все-таки пришлось. Мы сели и поехали.
Бабушка-возница
рассказывала маме, что поселок называется Октябрьский, что здесь две фабрики,
школа, клуб, что здесь тоже живут ленинградские дети, но нам надо в другое
место – в село Успенье в трех километрах отсюда. Дорога была ровная, открытая –
поля, луга, лесок, всего два-три овражка. Лошадь шла медленно, я спрыгивал с
телеги, забегал вперед, смотрел вокруг. Сколько раз еще придется ходить этой
дорогой! Но все это впереди, позже. Мелькнула полоса воды – река! Оказывается,
мы ехали по высокому берегу, вдоль него – лесок, и не было видно реки. Это была
приятная новость, жить у реки – здорово! Называлась она Вятка. Широкая, по
берегам валялось много бревен, на той стороне берег низкий, луга, сено в стогах
и до самого горизонта лес, все темнее и гуще. Мама расспрашивала
возницу-бабушку Настю: о людях, о председателе колхоза, о школе, о жизни детей,
сама рассказывала о фронте, о Ленинграде. Я думал, что за рекой уже тайга и
спросил об этом, но бабушка ответила:
–
Не, милок, тайга за Уралом, а здесь за рекой проходил царский тракт, по
которому гоняли ссыльных в каторгу. И никаких поселений верст на пятьдесят
вокруг нет.
Вскоре
мы увидели белую церковь и на холмах большое село, на которое и смотрели уже
неотрывно. Ехали мимо бесконечных рядов капусты и убранного поля пшеницы или
ржи, мимо скотного двора, мимо поля картошки, которую копали. Потом по улице с
большими и крепкими домами и дворами, мимо кирпичного двухэтажного здания
школы, все выше на горку и остановились у ворот огромного сада, внутри которого
был виден дом, наш дом – деревянный, одноэтажный, длинный и широкий.
Мы слезли с телеги, пошли открывать ворота и
сразу с шумом набежали ребята – большие и маленькие, а с крыльца кто-то в
полный голос кричал: «Валя! Валя!» – так звали мою маму – и она кинулась туда.
Наверное, они были старые подруги, потому что долго целовались и обнимались, и
капали слезы – опять война, и почти одновременно спросили: «Жив?» – и обе
кивнули. Это тоже было понятно – про мужей.
А
мы открывали ворота, въезжали, вместе с ребятами вносили вещи на крыльцо и в
коридор.
Баба
Настя поехала обратно, а к ней в телегу завалилось не меньше десятка мальчишек,
чтобы прокатиться под горку.
Котька
озирался на очередном месте, по привычке держась за меня двумя руками. Мама
познакомила нас с той женщиной – заведующей нашим интернатом – Ларисой
Николаевной. Она взяла нас с братом за руки и повела в группы – как в детском
саду. Сначала в младшую. Котька жался и не хотел оставаться, мама решила побыть
с ним, а мы пошли дальше по коридору. Вошли в большую спальню.
–
Вот твоя кровать, полотенце.
–
Спасибо. А где же все?
- Делают
уроки, в столовой. У тебя будут две воспитательницы – Клавдия Васильевна и Анна
Викторовна. Рядом спальня старших девочек. Воспитательницы у вас общие, вы –
как одна группа, понял?
–
Да, а как мне идти в школу, у меня ничего нет.
–
Найдем, не беспокойся.
Спальня
мне понравилась: высокая, просторная, светлая – четыре окна, большущая круглая
печка в углу. Кроватей было много, стояли близко, и не раскладушки, а настоящие
железные с матрацами.
Мы
вернулись в коридор и вошли в большой зал. Рядами стояли длинные узкие столы из
досок и скамейки вдоль них с обеих сторон. Мальчики и девочки сидели вместе,
видимо, по классам и писали, читали. К нам подошла воспитательница. Высокая,
полная, со светлыми волосами и добрыми голубыми глазами, в очках, с очень
приятным располагающим лицом.
–
Анна Викторовна, к вам новый мальчик, Сережа, ему нужны учебники и все прочее,
пожалуйста, сделайте все, что нужно.
И
она ушла. Анна Викторовна положила мне руку на голову, подвела к окну, села на
скамейку и стала расспрашивать.
–
Ты, конечно, ленинградец?
–
Да.
–
И сейчас оттуда?
–
Нет, мы были в другом месте… забыл, как называется.
–
Ха, так он вовсе забытый, – фыркнул кто-то из ребят, прислушиваясь к нашему
разговору. Все весело и непринужденно рассмеялись, стало легче, пропала неуверенность,
а у меня на всю жизнь появилось прилипчивое прозвище.
–
Вечно ты, Веснушкин, выскакиваешь, – с досадой заметила Анна Викторовна.
–
Какой же он Веснушкин – он же Чернушкин, – совершенно искренне сказал я, потому
что он был очень смуглый, абсолютно без всяких веснушек.
–
Чернуш! Чернуш! – весело закричали ребята.
Равенство
было восстановлено. Знакомство состоялось. И вдруг я увидел…
–
Сережка!
–
Лина!
–
Ты?
–
Я!
–
Ну!..
Мы
говорили бессвязные слова, держась за руки, и хотя не обнимались и не
целовались, но были ужасно рады встрече. Это была дочка маминых друзей, мы
часто бывали друг у друга, играли.
–
А где мама?
–
В Ленинграде, а твоя?
– Здесь, в
младшей, с Котькой!..
Я
не успел договорить, как она выскочила за дверь. Все были рады за нас и приняли
меня уже совсем, как своего. Анна Викторовна спросила, в каком я классе и пошла
в кладовую за учебниками и тетрадями.
–
Забытый, иди сюда, мы тоже в третьем, – позвал Чернуш.
Это
был высокий щуплый мальчик, с открытым лицом, веселыми глазами. Напротив него
сидел плотный здоровый парень, того же возраста, остриженный наголо, немного
насупленный, но приветливый.
–
А тебя как зовут? – спросил я, садясь рядом на скамейку.
–
О, он знатный человек, – не унимался Чернуш, – у него барская фамилия –
Гусаров.
–
Ага, значит он – Барин, – поддержал я общее насмешливое настроение.
–
Точно! – воскликнул Чернуш, – обыкновенный Барин, а никакой не гусар.
Вновь испеченный Барин, наверное, как и в первый
раз, глупо улыбался, потому что протестовать или спорить о прозвищах – дело
безнадежное. А звали их обоих – Колями. Так уж получилось, что мы случайно
познакомились, а потом подружились и были неразлучны все годы интернатской жизни.
В
это время в коридоре раздался знакомый громкий рев. Я выбежал: это был,
конечно, брат. Мама заговорилась с Линой и он пошел меня искать. Я забрал его с
собой к ребятам, он успокоился, занялся карандашами, книжками. Оказалось, что у
обоих Колей тоже младшие братишки, а у Чернуша еще и старшая сестра, и они, да
и все ребята, ходят по очереди в группу играть, гулять, помогать
укладывать и кормить маленьких. Это было, как дежурство. Мы пошли вместе,
познакомили братишек, построили им дом с забором из кубиков. Коли хотели
показать мне интересные места: чердак, сараи, потайные закоулки, но в коридоре
нас перехватила Анна Викторовна, дала мне учебники, тетради, ручку и подтолкнула
обратно в зал. Здесь была уже мама. Мы сели. Она рассказывала подробности про
Ленинград, про фронт, про пап, о нашей учебе здесь, о помощи колхозу, школе.
Недаром она была учителем, умела очень понятно говорить с ребятами ребячьим
языком на взрослые темы. Как мне объясняла, так и всем, и все было просто и
понятно…
–
Поднимите руки, у кого папы на фронте? – продолжала мама.
Взметнулись
с гордостью все руки. В зале было уже тесно, пришли остальные дети, нянечки,
воспитатели.
–
Поднимите руки, у кого мамы остались в Ленинграде и работают для фронта?
Опять
лес рук, только одна девочка, словно извиняясь, сказала, что мама с заводом
уехала в другой город.
–
Неважно, все равно для фронта. А сколько вы им писем написали? Часто пишите?
Тут
вышла запинка. Кто говорил «много», кто «н-не очень», кто молчал.
–
Как же так? У них и так полно забот, постоянных опасностей, а вы заставляете
еще и за вас волноваться? А знаете, как им приятно получать ваши каракули!
Возьмите за правило: не меньше одного письма в неделю каждому родителю, а чтобы
было приятно писать – хорошо учитесь и выполняйте побольше полезных дел…
Все
были возбуждены, а я горд за маму и немножко за себя. Только значительно позже
я до конца понял ее задачу, как ленинградского уполномоченного: заботиться не
только о еде, одежде, здоровье детей, но и об их воспитании, высоком духе,
мыслях, о сохранении передового уровня ленинградских учителей и воспитателей…
Дежурные начали готовить столы к ужину, а мы с мамой пошли в кладовую разбирать вещи. Разложили мои и Котькины. Мама подарила мне новенький портфель и пенал. Потом, после ужина, мы попрощались, она уехала в Октябрьский и в город. Обещала приезжать, но не часто…
Хлеб
Я
сам не помню, но мама утверждала, что в те годы самая заветная мечта любого
ребенка всех возрастов была – наесться досыта хлебом.
Мы
знали о голоде в Ленинграде, о тех малюсеньких пайках и тем бережнее относились
к хлебу, ко всему, связанному с ним.
Пекарня
была в Октябрьском, и мы ежедневно ходили туда, особенно весной и осенью, когда
считанные лошади были на полях. В другое время колхоз давал подводу, выделяли ответственного
взрослого и двух-трех ребят. Ходила целая группа, у каждого рюкзак на три
буханки, у старшего воспитателя – карточки. За хлебом ходили лучшие, это было
доверие и награда. Мы любили приходить пораньше и через решетки на окнах
смотреть, как в огромные печи ставят противни с формами, в которых тесто, как
они медленно движутся от заслонки до заслонки и с другой стороны вытягиваются и
вываливаются из форм теплые мягкие буханки на деревянные подставки… Там внутри
цеха на больших весах взвешивают нужное количество. Через специальное окошко
бережно принимаем буханки, хором считаем и аккуратно складываем в рюкзаки,
завязываем их, надеваем, помогая друг другу. Ждем всех и вместе весело шагаем
домой. Если случался небольшой довесок, то он честно делился на максимальное
количество ребят. Никто не отлынивал, не старался взять поменьше, например две
буханки вместо трех: этот груз не был тяжел.
Но
однажды произошло ужасное. После очередного похода мы сидели и обедали – вся
группа. Вбежала взволнованная тетя Дуся:
–
Кто сегодня ходил за хлебом? Встать!
По
ее необычно сердитому лицу мы поняли, что благодарности ожидать нечего. Встали.
–
Знайте, дети, кто-то из них – вор!.. – и она заплакала.
Тетя
Дуся работала у нас поваром. Она была самая добрая, самая жалостливая женщина
на свете. Маленькая, толстенькая, румяная, с совершенно седыми белыми волосами,
ласковыми глазами и мягкими руками. Всегда старалась хоть чем-нибудь угодить
каждому. Летом разрешала сушить грибы, отдельно варила из них супы или жарила.
Дежурным разрешала выскребать кастрюли после второго. Просто, проходя мимо,
гладила по голове и говорила ласковое и приятное. Мы все без исключения очень
любили ее. Она и до войны работала поваром в детском саду, всю жизнь готовила
для детей, и даже в трудное военное голодное время умудрялась варить вкусно,
разнообразно. Часто приходила в столовую и смотрела, как мы едим. Особенно
часто ходила к малышам. С тоской смотрела, как дежурный делил масло на
маленькие порции, считал кусочки сахара, резал хлеб на равные части… И вдруг,
такие слова, да еще про хлеб!
Мы
стояли ошарашенные, а кто сидел – вскочил. Клавдия Васильевна встала.
–
В чем дело, Дуся?
–
А в том, что в одной буханке надломлена верхняя корка и съедена вся мякоть
внутри. Так, что сразу и не заметишь!
– Что?! Ах, гады! Вот черти! Воры! – неслось со
всех сторон.
Нам
было стыдно смотреть не только на соседей, но и друг на друга. Столовая
бушевала. – Бить их! Темную! Без обеда!
Вошла
Лариса Николаевна.
–
Тихо, дети, тихо. Кто это сделал?
Жуткая
тишина. Все молчат, не шевелятся, глаза – на нее.
–
Кто мог решиться украсть у своего товарища, у свого младшего братишки в такое
голодное, трудное время? В нашем городе такая буханка делится на десять человек
на весь день! На десять! А вы? Трусы вы. Так вот. Я с этой гадостью разбираться
не буду. Сами ищите виноватого. После обеда всем на уборку двора, а вы
останетесь и не ляжете спать, пока не выясните.
Она,
Клавдия Васильевна и тетя Дуся вышли. Мы стояли. Все быстро доедали и
выскакивали в коридор. За последним Чернуш бросился к дверям и закрыл, приперев
скамейкой.
Взволнованный
Эрик стучал по столу.
–
Фаш-шисты! – он и вообще заикался, а тут и вовсе говорить не мог.
Мы смотрели друг на друга, сжимали кулаки и не
знали, что делать. Все казались искренними. Потом стали вспоминать: кто с кем
шел, кто впереди, кто сзади. Долго спорили, кричали, перебивая, путались, но
уяснили, что за исключением двоих ребят, все шли примерно общей группой. Они
яростно отказывались. Да и трудно нам всем было вдруг заподозрить среди своих
же кого-либо в таком деле. Притом, казалось, мы давно уже все обо всех знаем, и
плохое, и хорошее. Но постепенно вспоминали самые мелкие подробности и дошли до
сдачи хлеба на кухне. Оказалось, что они же последними сдавали свои буханки.
Тогда самый старший из нас, Женя, давно сосредоточенно молчавший, громко закричал:
–
Стойте, дураки, это же так просто! Ведь хлеб был из печки, сырой, теплый.
Выковыривать мякиш можно было с трудом, значит к пальцам, к ногтям он должен обязательно
прилипнуть! А ну, живо все руки сюда!
Мы
с готовностью бросились показывать ему и друг другу свои руки, радостно
оправдываясь. А потом дружно обступили тех двоих. Они удивленно рассматривали
свои ногти. Женя цепко держал их за руки и близко наклонился к ладоням – он был
в очках, и уже стемнело.
–
Конечно, под ногтями крошки!
–
Да это я в кармане мял, с утра осталась половина пайки, – вопил один.
А
второй молчал, опустив голову.
И
у нас пропал азарт. Воры были найдены. Напряжение спало. Что делать? Только
Эрик и Пончик зашипели:
–
Сволочи! Темную им!..
Мы
скинули засов с двери, толпою быстро прошли в спальню, держа их в середине,
закрыли дверь.
–
Отдавай мои марки, – сказал Пончик одному из них. У второго Барин отобрал свой
пугач.
Как-то
оказалось, что один сидел на кровати – тут же полетела в него подушка, другая,
повалили и второго, и лупили подушками обоих, куда попало со всех сторон,
вполголоса приговаривая свои проклятия. Они молчали, не ревели. Наконец, Женя
сказал:
–
Все, хватит, всем раздеваться и ложиться. И не сметь болтать, а то так же
попадет. Николаше (так мы коротко между собой звали Ларису Николаевну) я сам
скажу, что все кончено. Поняли?
Он
ушел, мы легли. Когда вернулись остальные ребята, мы лежали, укрывшись с
головой одеялами от вопросов.
Разговоров
не было. И случаев таких больше не было, и не вспоминали никогда, но зарубили
себе на память этот день все участники на всю жизнь. Будь это что-либо другое,
а не хлеб, видимо, и реакция была бы другая, не столь болезненная. Но это был
хлеб! Мы знали ему цену – от борозды плуга до поднятого колоска. И пусть он
выпекался с примесями, с шелухой, но отношение к нему было пристрастное.
(продолжение следует)
