Читая книгу Шуламит Шалит "На круги свои… Литературные страницы на еврейскую тему", которая вышла в прошлом году в Иерусалиме (изд-во "Филобиблон", 2005), я время от времени делал записи в блокноте. Был уверен, найду то, что пригодится мне для дальнейшей работы. Исписывал в блокноте страницу за страницей и понял, что могу законспектировать всю книгу.
Шуламит Шалит - писатель, журналист, переводчик, историк, литературовед, исследователь.
Когда я читал ее эссе о Хансе Кристиане Андерсене, то подумал, как замечательно было бы и для литературы и для науки, если бы все претенденты на ученые звания в области литературоведения так владели пером, как она, а все писатели стремились так скрупулезно и детально исследовать тему, как это делает Шуламит.
У каждой известной личности мы ищем еврейские корни, это область нашей национальной археологии, а если не находим, что бывает крайне редко, обращаем свое внимание на отношение этой личности к еврейскому вопросу. Это закономерно и даже естественно. На протяжении веков отношение к евреям было мерилом демократичности, образованности, интеллигентности.
И все же история с Хансом Кристианом Андерсеном занимает особое место. Я пишу слово "история", потому что писатель любил это слово и даже свои сказки называл "историями".
Мне казалось, я кое-что знаю о жизни и творчестве великого датчанина. Но из эссе Шуламит узнал новую, доселе неведомую сторону его жизни. Вот уж, действительно, Андерсен оказался для меня "знакомым незнакомцем" (Именно так назвала Шуламит свое эссе).
Андерсен - автор многотомных собраний сочинений. Я бы не сказал, что евреи часто появляются на страницах его произведений. Но образы, будь то гувернантка Сара из рассказа "Еврейская девушка" или учитель музыки из романа "Счастливый Пэр", выписаны ярко, со знанием дела.
Шуламит спрашивает: "Откуда у Андерсена такой интерес к евреям, иудаизму?" И рассказывает интереснейшие подробности из биографии писателя. Одно время он, например, учился в еврейской школе у господина Ф. Карстенса. Сына полунищего сапожника и прачки трудно было устроить в другое учебное заведение, а Ф. Карстенс оказался "доброй душой". Андерсен был свидетелем еврейского погрома в Копенгагене. Оказывается, был такой в 1819 году в Дании, стране, которая спустя почти полтора века, спасла евреев от "коричневой чумы" фашизма.
А потом Андерсен, уже писатель с именем, подружился с семьей Мельхиоров. Это известная еврейская семья. Ее представители были членами датского парламента, руководителями датской еврейской общины, главными раввинами Дании, переводили Шолом-Алейхема на датский язык.
Один из отпрысков этой семьи Михаэль Мельхиор живет в Израиле, был министром по делам диаспоры. В каждом очерке, эссе Шуламит умеет найти интересные, интригующие детали, которые, как хорошая приправа, придают особый вкус повествованию. Она умеет приблизить к читателю своих героев, от которых нас отделяют десятилетия и с которыми мы живем в никогда не пересекающихся плоскостях.
Вместе с Шуламит мы гуляем по Тель-Авиву, садимся на скамеечку, на которой любил сиживать Ахад-ха-Ам, беседуем со стариком, который знал его лично, а потом идем в музей, носящий его имя. Директор музея И. Арнон - отпрыск аристократической фамилии, ведущей начало от императора Карла Великого. В юности принял гиюр. Автор книг о еврейских писателях. Глянул я на эту сноску в книге и с завистью (белой!) подумал: "Почему на пути Шуламит встречаются такие интересные люди?". Может, она притягивает к себе этих людей. Интеллектом, интеллигентностью, обаянием, энциклопедическими знаниями и в тоже время открытостью для общения, стремлением помочь другим.
Для человека, пишущего о выдающихся личностях, всегда есть соблазн и опасность перейти черту, отделяющую человека от его бронзовой скульптуры. Шуламит прекрасно чувствует эту грань. Стремясь приблизить к читателю своих героев (или в силу каких-то других причин) автор в каждом очерке подробно или несколькими предложениями касается личной жизни людей. Безусловно, это нравится читателям. Тема-то какая! Можно обсудить с соседом, рассказать в компании. А главное, найти для себя облегчение. Оказывается, не только у меня с мужем (женой) не все складывается, у великих тоже были проблемы в семьях. И жить сразу становится легче.
Написаны эти страницы интересно и в тоже время очень тактично. Приподнимается занавес, за которым спрятана личная жизнь. Но ни шагу дальше. Там запретная зона. К сожалению, эту зону очень часто посещают многие молодые литераторы, кинематографисты. Им бы поучиться у Шуламит такту.
Жена Ахад-ха-Ама "благоверная и покладистая, но счастья там не было никогда - слишком земной и нормальной была она для этого сложного, ни на кого не похожего человека".
Ахад-ха-Ам был противником ассимиляции, а дочь поступила наперекор ему, вышла замуж по любви, но не за еврея…
Сын безучастно разрешает сносить дом Ахад-ха-Ама, в котором предполагалось открыть музей…
Многое становится понятным в жизни Ахад-ха-Ама. Этого сильного человека порой хочется пожалеть.
Эссе, очерки Шуламит Шалит рождаются не сразу, не в одночасье. Это, чаще всего, плоды долгих раздумий, воспоминаний. Она постоянно возвращается к записям прошлых лет, своим дневникам. И поэтому, о ком бы ни писала Шуламит, одним из героев ее очерков является она сама. Даже если нет местоимения "я", есть ощущение ее присутствия. Она становится посредником между прошлым и настоящим. И этим скрадывается разница во времени.
Когда пишет о Владимире (Зееве) Жаботинском ("Мой псевдоним и жизнь моя - качели"), вспоминает литовского профессора и его сожаления о том, что "евреи покидают Литву". Потому что "евреи - это фермент, их миссия - будить всюду интерес к идее и культуре". Оказывается, профессор заимствовал эти слова у Жаботинского, не называя первоисточник. Только Жаботинский не собирался ни для кого быть "ферментом".
Насколько злободневно звучат его слова, написанные 80 лет назад: "Политическая наивность еврея баснословна и невероятна: он не понимает того простого правила, что никогда нельзя "идти навстречу" тому, кто не хочет идти навстречу тебе".
Шуламит вспоминает, как сама прониклась сионистской идеей, впервые прочитав стихи Жаботинского. Подруга уезжала в Израиль и оставила ей папку с бумагами. Помимо других интересных записей и писем, там хранилась перепечатка двух стихотворений Жаботинского "Город мира" и "Памяти Герцля".
"Утром, по дороге в редакцию, я повторяла (из "Памяти Герцля") "… не сорок лет, а сорок юбилеев // блуждаем мы в пустыне без конца…". Только в Израиле я узнала, что слово "юбилей" и ивритское слово "йовель" одного корня и означает по Торе - пятьдесят лет, посему "сорок юбилеев" - это две тысячи лет…".
Шуламит обладает редким профессиональным даром нарисовать образ человека несколькими штрихами. Для этого штрихи должны быть точными, попадающими как стрелы в десятку.
Таким попаданием, безусловно, является описание вечера накануне ареста. Жаботинский знал, что завтра ему в тюрьму, но никому, кроме жены, не говорил об этом. Прощаясь с матерью, сказал, что едет в Яффо по сионистским делам.
Или история создания стихотворения "Мадригал", написанного в день серебряной свадьбы. Владимир живет в США, Аня - жена, к которой он трепетно относится все годы, - в Англии…
Мой псевдоним и жизнь моя - Качели...
Но не забудь: куда б ни залетели,
качелям путь вокруг одной черты:
И ось моих мечтаний - это ты…
Мифы обладают удивительной живучестью, силой, скоростью распространения. Миф, созданный о Жаботинском, гласит, что он, интеллигентнейший фанатик (редко, но бывает такое сочетание), готов был на любые жертвы ради своей идеи. Идти против мифов - дело не простое. Но, похоже, Шуламит получает удовольствие от того, что может высказать собственное мнение, расходящееся с общепринятым…
Очерк о художнике Маурици Готлибе, прожившем всего 23 года и умершем почти полтора столетия назад. Дела давно забытых дней. Но Шуламит снова стирает промежуток во времени. Она находит в кибуце возле Бейт-Шеана внучку невесты Готлиба - художницу, скульптора.
Но меня этот очерк заинтересовал еще и потому, что, рассказывая о самой знаменитой работе Маурици Готлиба "Евреи молятся в синагоге в Судный день" (обычно ее называют "Судный день"), Шуламит пишет, что разные люди уверяли ее с полной ответственностью, что "это Витебская синагога, а другие, что Виленская". Я занимаюсь историей евреев Витебска, и эти строки заинтриговали меня. Я стал быстрее читать очерк, стремясь найти ответ: "Бывал ли Готлиб в Витебске?".
А Шуламит, конечно же, не подозревая, что будут искать в ее очерке, степенно рассказывала о том, как художница и скульптор Бат-Шева разглядывала картину, находя на ней свою бабушку и прабабушку. И как бабушка из двух женихов выбрала молодого банкира Лео. А несчастный Маурици умер спустя две недели.
А потом Бат-Шева поехала в Голландию, пытаясь узнать как можно больше о своей бабушке. И узнала, что есть другие картины Готлиба, на которых она нарисована. Неутомимая Бат-Шева находит дневники бабушки. Я читаю эту детективно-искусствоведческую историю и начинаю понимать, что для меня не так уж важно, где нарисована картина "Судный день" - в Вильнюсе или Витебске.
В очерках Шуламит целая галерея образов. И хотя на заглавной странице написано, что данный очерк о составителе иврит-русского словаря Феликсе Шапиро, я (как и другие читатели) знакомлюсь со многими интересными людьми.
Борис Подольский и его отец. Арестованы за пропаганду сионизма в 1958 году. Борис учил ашкеназийский иврит у Григория Давидовича Зильбермана, а современный - у палестинского араба-слесаря, который эмигрировал в Россию еще при английском мандате на Палестину.
Сестры Гита и Мирьям Бахрах - известные переводчицы с идиш. Чтение словаря Шапиро было для них любимым занятием. И когда они дошли до страницы 54, то нашли слово "эшколь" и два его значения - гроздь винограда и великий ученый. Так появилась идея пуримского доброго и грустного рассказа о девочке Эстер из Слуцка.
Лена Гофштейн - преподаватель музыки из Киева. Собиралась эмигрировать в США. С 1980 года была в отказе. КГБ проводил обыски и забирал всю запрещенную литературу, а словарь Шапиро оставили. Во-первых, он издан в СССР, а потом в КГБ были убеждены, что словарь - это безобидное чтиво. А он перевернул взгляды людей на мир.
Короткие новеллы, которые могли бы стать сюжетами для самостоятельных рассказов. В этом отношении Шуламит очень расточительный человек. Но, как говорил своим детям один старый еврей: "Если хотите получить хороший чай - не жалейте для этого заварки".
Шуламит пишет: "Приятно думать, что многие тысячи репатриантов узнали о личности автора словаря Феликса Шапиро из моей радиопередачи, которую повторяли много раз…". Из книги очерков "На круги свои…" о Феликсе Львовиче узнало тоже очень много людей, в том числе и тех, кто в силу географической отдаленности не в силах принимать передачи "Радио РЭКА". Узнали и удивились, почему прежде ничего не слышали о нем. Шапиро уникальный человек, о нем надо писать роман. Организовал первую азербайджанскую опытно-показательную трудовую школу, получил хвалебный отзыв о своей работе от Надежды Крупской, утверждают, что даже придумал, как надо собирать складной метр.
Я перечисляю эти факты, чтобы еще раз подчеркнуть, как умело находит интересные детали Шуламит, как украшают они ее повествование.
У Шапиро был талант поэта, прозаика, драматурга. Он так и остался нереализованным.
Феликс Львович написал исторический очерк о старом и новом хедере в Бобруйске. Вместе с Леонидом Рубинштейном в прошлом году мы издали "Антологию еврейских писателей Бобруйска". В нее вошли произведения более 20 авторов. О Шапиро мы не знали. На каком языке он писал? Где и когда издан его очерк?
Ну, и, конечно, в очерке присутствует женская тема. Признаюсь, я не склонен интересоваться чужими тайнами, но, читая книгу, ждал, когда Шуламит начнет рассказывать об этом. Эти строки, в ее исполнении, всегда звучат грустно и нежно, как поздняя любовь.
Удивителен рассказ о тайном лирическом цикле стихов, написанных Феликсом Шапиро на иврите и посвященных своей помощнице Рахель Марголиной. В 1961 году Шапиро умер. Через два года Рахель уезжает в Израиль. Оставила пакет у своей знакомой и попросила отдать его тому, кто произнесет слова "японская шкатулка". В пакете были только письма погибшего на фронте сына Рахель и стихи Феликса Львовича.
Очерк о композиторе и скрипаче Иосифе Ахроне "Корнями в еврействе" тоже начинается с детективной истории - розыска пропавших рукописей. Шуламит любит остросюжетные истории, и они часто присутствуют в ее очерках. Рукописи (ноты музыкальных произведений) нашли за день до того, как их должны были выбросить на свалку. Повезло или Бог помог? Но подумал я о другом. О сотнях книг, которые не принимают в переполненные библиотеки (это по всему миру). Их выбрасывают, сжигают, отправляют на переработку (размалывают на бумажную муку). Подумал о ценности, долговечности результатов творческого труда. И, вообще, что такое память? Мой отец как-то говорил, что память - это защитная стена, за которую люди прячутся, когда им плохо. На каких китах держится память? Во все времена писатели, да и не только они, перешагнув какой-то возрастной рубеж, брались за мемуары. Наверное, не только для того, чтобы выговориться, излить душу. Уверен, каждый надеется, что труды переживут его и сохранят память о нем.
А может быть цель творческого труда - дать толчок для развития новых идей, новых мыслей? Как ступени космического корабля. Каждая ступень разгоняет его и отпадает (сгорает).
Спасибо, Шуламит, за то, что открыли для меня и, думаю, для многих доселе неизвестного композитора и музыканта Иосифа Ахрона.
Очерки Шуламит - это история еврейской культуры, история еврейской мысли XX века.
Я пропускаю несколько очерков из книги, не сделав ни одной записи. В этих очерках не было Шуламит. Было классическое литературоведческое исследование или биографический очерк: грамотный, красивый, правильный. Но без Шуламит мне становилось скучновато. Я ждал новой встречи с ней. И обрадовался, когда она снова появилась на страницах книги.
"На это странное имя Барух Агадати я набрела в поисках материала на тему израильского танца "хора". Это из очерка "Барух легендарный" о балетмейстере, создателе народного танца "хора", с которым, как утверждают, рождаются на этой земле, художнике, одном из пионеров израильского кино, одессите Барухе Каушанском, ставшем Агадати. Откуда такой странный псевдоним? Агада на иврите - сказка, легенда. Впрочем, легендарным Барух назвал не сам себя, это сделал поэт Фихман.
Представляю, как гулял Барух по Тель-Авиву. Кругом незаправленные в брюки рубашки, сандалии на босу ногу, а он, одетый по последней европейской моде, ухоженный, лощеный, вызывал удивление, восхищение, зависть, ненависть окружающих. Барух стремился к этому. Он боялся толпы, боялся заблудиться среди множества одинаковых людей. Думаю, что, несмотря на успехи в Европе и восторженных поклонников, жилось ему не просто. В лицо говорили комплименты, а за глаза - крутили пальцем у виска - сумасшедший, даже документы на жилье не оформил. О чем только думает!
Читал книгу и не раз задумывался, почему Шуламит выбирает именно этих героев для своих очерков, а не других? В еврейской истории немало ярких неординарных личностей, чья жизнь просится на бумагу.
Думаю, все герои ее произведений не только близки ей по духу, но и в чем-то похожи на нее.
"Эй, возьмите меня с собой", - очерк о еврейском писателе Моше Кульбаке. На мой взгляд, один из самых пронзительных очерков в этой книге. Такое ощущение, что Шуламит пишет о чем-то очень родном и близком. Думаю, дело даже не в том, что Кульбак стал писателем в Вильно, и одна из лучших его поэм так и называется. А для Шуламит, Вильно - это город юности. Рассказывая о Кульбаке, Шуламит пишет очерк о целой цивилизации - уничтоженной, расстрелянной, посаженной в вагоны. Она сама - дитя этой цивилизации. Может, поэтому в каждом слове - любовь, грусть и ностальгия.
Шуламит пишет, что повесть Кульбака "Зелменяне" - книга странная, местами даже сюрреалистическая.
А наш галут - это не странная, не сюрреалистическая страница цивилизации?
Цви Прейгерзон - еще одно совершенно незнакомое для меня имя. И какая судьба! Писатель (я не читал и не берусь говорить о его произведениях), вынужденный тайно записывать свои рассказы, романы между строк чужих книг. В том числе и на книгах В. И. Ленина. Говорят, что и сам Ленин, если не придумали его биографы, писал свои труды тайнописью. Делал из хлеба чернильницу, записывал текст молоком. Но вряд ли основатель диктаторского режима испытывал такие унижения, как никому не причинивший зла еврейский писатель Цви Прейгерзон.
Сталинские лагеря научили еврейского писателя осторожности. Кто будет искать крамолу в книгах вождя пролетариата?
И в тоже время Цви Прейгерзон - авторитетный ученый. Издаются его книги по обогащению угля. Что еще надо человеку для счастья? Ну, хорошо, в молодости мы все немного Сизифы. Но какую силу, убежденность надо иметь, чтобы мечту молодости пронести через всю жизнь?! Не случайно Цви Прейгерзона назвали Беньямином Четвертым. И не только потому, что часть его рассказов вошла в цикл "Путешествие Беньямина Четвертого". Он прожил необъяснимую жизнь великого сумасшедшего.
…В 1994 году я написал очерк о художнике Соломоне Юдовине "Черно-белый мир художника". Перекопал гору литературы о нем, но никогда не слышал, что у Хаима Ленского есть очерк о художнике. Да и откуда я мог слышать, знать, если всю жизнь меня оберегали от Хаима Ленского, от других писателей, живших в стране, "где так вольно дышит человек", и имевших несчастье (или счастье) писать на иврите. Что же такого враждебного нашли советские идеологи в стихах, прозе этих писателей?
Ничего в их произведениях не было крамольного. Но после того, как власти объявили иврит враждебным языком, они осмелились писать на нем. Любая диктатура, любой тоталитарный режим держится на страхе. Для всех служителей режима это такое же естественное состояние, как дышать воздухом. И тот, кто пренебрег страхом, враг.
Шуламит открыла в Рамат-Гане Музей Русского искусства им. Марии и Михаила Цетлиных. Там находятся ценнейшие работы художников. Впору ей открывать и Музей найденных ею самой документов, фотографий, писем.
К ней попали редчайшие фотографии Хаима Ленского, около тридцати дневников его дочери Тамары.
Хочу непременно опубликовать в журнале "Мишпоха" рассказ об этом уникальнейшем человеке и переводы его стихов.
Открыл для себя гениального поэта Хаима Ленского и узнал, сколько искалеченных судеб вокруг него. Неужели такое соседство неизбежно: всегда и везде?!
Прочитал очерк "Взявшись за руки…".
Владимир Адмони и Тамара Сильман. Какие личности! Эти люди сами запрограммировали себе негромкую, но честную жизнь. Фамилия отца Владимира - Григория Яковлевича - еврейского историка и адвоката была Красный. Когда Владимир делал первые литературные пробы, он взял себе псевдоним Адмони. На иврите "адмони" от "адом" - красный. Шуламит пишет, что псевдоним звучал поэтичнее, чем фамилия. Вспомните конец 20-х годов. Пролетарские поэты берут себе псевдонимы Бедный, Голодный. Не хочу сомневаться в их искренности, но, тем не менее, так легче было сесть за стол президиума новой власти. А здесь отец оставил фамилию Красный (чего же лучше), а он придумал Адмони. Это был протест, на который мог решиться в те годы далеко не каждый человек.
Владимир и Тамара - преподаватели ленинградских институтов, филологи, переводчики. Авторы книг "Томас Манн. Очерки творчества" и романа "Мы вспоминаем". Владимир Григорьевич завершил его уже один, после смерти жены в 1977 году. Издана книга была только через двадцать лет. Что тоже вполне понятно, такие люди никогда не умели пробивать себе дорогу.
На страницах книги встречи Владимира и Тамары с Зощенко, Ахматовой, актером Яхонтовым, дочерью Томаса Манна, Иосифом Бродским, Фридой Вигдоровой.
После каждого прочитанного очерка мой блокнот пополнялся записями книг, которые я непременно должен прочитать.
Название очерка "Забытый музыкант" написал заглавными буквами и подчеркнул. Какая трагическая судьба. Даже трудно себе вообразить жизнь этого человека.
Известный в довоенной Литве еврейский композитор и музыкант Илья Тейтельбаум, автор многих песен. В 1940 году был депортирован в Среднюю Азию. Отправился на строительство канала. Его находит председатель корейского колхоза и забирает к себе учителем музыки. Илья создает детский духовой оркестр. Когда заканчивается срок высылки, Тейтельбаум уезжает в Минск. Почему именно в Минск? Или туда разрешили ехать? У кого сейчас это можно выяснить? На вокзал на перекладных провожать учителя приехал весь оркестр, хотя Илья хотел уехать тихо, незаметно. Тейтельбаума провожали маршем "Прощание славянки".
А потом был Минский русский драматический театр. И ослепший дирижер, стоящий у пульта. Наверное, единственный случай в мировой истории. Держал руку на лампочке. Когда она зажигалась, чувствовал тепло и понимал, что пришел черед вступить оркестру. Обладал феноменальной музыкальной памятью.
Человек, у которого не было никого и ничего в мире, кроме его песен. Когда у него спросили про одну из них, он ответил: "Их hоб фаргесн" ("Я забыл"). А может, не захотел отвечать, тревожить себя и вспоминать прошлую жизнь.
Он умер парализованным в Доме инвалидов. Шуламит нашла людей, которые знали Илью Тейтельбаума.
Человек живет столько, сколько о нем помнят. Вспомнил эти слова, когда прочитал очерк о "забытом" музыканте.
Книга - галерея незаслуженно забытых, трагических имен. Шуламит стремится придти к ним на помощь и вырвать из бездны забвения.
Кто сегодня помнит такое имя - Марк Копшицер? И кто его знал тогда? А ведь именно его книга "Валентин Серов" открывала очень популярную в шестидесятые-семидесятые годы книжную серию "Жизнь в искусстве".
Марк Копшицер не был ни писателем, ни искусствоведом. Он служил инженером и жил в Ростове-на-Дону с мамой и папой. Это из очерка "Мне рекомендовали взять псевдоним". Разглядываю фотографию Марка. Интеллигентный молодой человек с оттопыренными ушами и умными глазами. Такие в начале шестидесятых играли в КВН, были идеалистами, говорили "высокие" слова (и верили им), читали хорошие и умные книги, спорили о таких забытых понятиях, как "долг", "честь". Потом сталкивались с реальностью. Забывали, о чем когда-то спорили и начинали зарабатывать деньги любыми доступными путями или пропивать незаработанные.
И Марка ждала эта дорога. Но попутала страсть к искусству. Он собирает материалы о жизни и творчестве художника Валентина Серова.
С огромным трудом получил доступ к архивным материалам. Они и сейчас за семью замками, а уж в те годы… (Нет для лжи ничего страшнее неразворованных архивов). Вечерами приходил с работы и… менял профессию. Становился исследователем-искусствоведом. Окружающие смотрели на него, как на блаженного. А он, как только отпуск, - сразу в Москву, в библиотеки, архивы.
И снова неожиданное совпадение. Их много в книге. Но, рассказывая об израильских встречах, которые на первый взгляд, кажутся случайными, Шуламит подчеркивает: "маленькая страна". И этим все объясняется.
Но в России или Москве - пространства огромные… А совпадения продолжаются. Может, вовсе и не совпадения это. Жена дяди Марка - Ида Марковна Дектор-Гинзбург преподавала у Шуламит в Литературном институте имени Горького. Она и ее муж Ефим Григорьевич Гинзбург репатриировались в Израиль в 1973 году. Марк переписывался с ними, правда, письма посылал через Вильнюс. Так было безопаснее.
Рекомендацию в Союз писателей Копшицеру дали Корней Чуковский, Каверин, Залыгин. Не помогло. Не приняли.
Корней Чуковский написал рецензию о книге Марка для "Литературной газеты".
- Это не наш профиль, - ответили ему.
- Тут виноват не ваш профиль, а профиль Копшицера, - ответил Чуковский.
Последнее письмо от Марка Копшицера пришло к родным в 1980 году. Он оставался совсем один. Навалилась тяжелая депрессия - вечная спутница многих по-настоящему творческих людей.
Марк покончил с собой.
Если кто-то задастся целью посчитать количество людей, с которыми Шуламит встречается на страницах книги, задача у него будет не простая. У меня лично возникло ощущение, что Шуламит все время с кем-то встречается, обсуждает, беседует по телефону, берет интервью.
…Грампластинки с песнями на идиш. Черные диски в бумажных пакетах. И наша старая радиола. По вечерам отец, прорываясь сквозь дебри глушителей, слушал "вражеские голоса", а когда приходили гости, заводили проигрыватель с пластинками на 78 оборотов. По-моему, среди этих пластинок были и записи песен, которые исполняла Нехама Лившиц.
А вот фотографии певицы я увидел впервые в книге Шуламит. Какое красивое лицо и какие выразительные глаза!
Есть люди, о которых мы просто обязаны написать. Думаю, что для Шуламит таким человеком была Нехама Лившиц. Певица родилась в Каунасе, в этом же городе родилась и Шуламит, здесь прошло ее детство. Но главное не географические подробности. В памяти остались восхищение и восторг, с которыми люди произносили имя певицы, когда говорили о песнях, которые она исполняет. Когда Нехама приехала на день рождения Шуламит (уже в Израиле, после выхода радиопередачи), и ее мама впервые увидела певицу так близко, она стала вспоминать, как в конце пятидесятых по несколько дней стояли у билетных касс, чтобы купить билет, как переписывали в отдельную тетрадь слова ее песен.
"Судьба, какая-то высшая воля, выбрала Нехаму Лившиц стать символом русского еврейства, его голосом и совестью". Эти слова из очерка "Еврейская песня - ее судьба".
После гастролей Нехамы во многих городах Советского Союза создавались еврейские театральные кружки, ансамбли, которые пели на идиш.
Песня была сильнее, чем директивы ЦК КПСС, сильнее, чем всеслышащие и всевидящие люди из органов госбезопасности.
В каждом воспоминании есть и правда и, скажем так, доля эмоций. В зависимости от того, в каких пропорциях замешены эти компоненты, веришь автору или думаешь о его фантазии. Шуламит хочется верить, хотя и она не лишена эмоций.
Нехама Лившиц - маленькая, хрупкая женщина, которая повелевала залами, поднималась на сцену, как на трибуну, как на эшафот. Вот только пьедесталом для нее сцена никогда не была.
Она пела, пропуская слова и звуки через сердце.
Глядя на нее, люди видели то, что хотели увидеть, слышали то, что хотели услышать. И даже белый шарф на фоне черного платья им казался талесом…
Борис Гапонов был внучатым племянником московского раввина, публициста Яакова Мазе. Того самого Мазе, который обратился к советскому наркому просвещения А. Луначарскому с протестом по поводу объявления иврита "реакционным" языком.
И дед Бориса Шмуэль Мазе был раввином. Так что любовь, пристрастие к ивриту были в этой семье, если хотите, на генетическом уровне. (Интересно, существует ли генетическая память?).
Шмуэль учил своего внука ивриту. Учил по священным книгам, по комментариям к ним.
После войны семья жила в грузинском городе Кутаиси. Четверть века Борис Гапонов прожил в сыром и тесном подвале. Это была их квартира. Работал в заводской многотиражке, писал о передовиках производства, о выполнении пятилетних планов, правил заметки рабочих корреспондентов, вычитывал, верстал. Я сам когда-то занимался этим. Знаю, что это выматывающая работа, которая не оставляет ни времени ни сил на что-нибудь другое. Но другое было главным в жизни Бориса Гапонова. Он занимался переводами на иврит стихов Михаила Лермонтова, Марины Цветаевой, Ивана Бунина.
Его называли гениальным поэтом-переводчиком, считали феноменом. Вот-вот должен был выйти в переводе на иврит грузинский национальный эпос "Витязь в тигровой шкуре" Шота Руставели. Он надеялся, что сумеет вступить в Союз советских писателей и избавиться от нищеты, изнурительной работы, подвала.
Талант и наивность очень часто как сиамские близнецы. И никакая операция не может их разделить.
Не приняли в Союз писателей. Не для того создавалась Сталиным эта организация, чтобы туда принимали всех талантливых литераторов. Ее организовали, чтобы все талантливые литераторы были под постоянным надзором.
Борис Гапонов знал много языков, но "дышал" ивритом. Его питали детские воспоминания об уроках деда и какая-то мистическая связь с землей Израиля, где звучал живой язык, который он не мог слышать в своем окружении.
Он прилетел в Израиль тяжело больным в 1971 году. Прожил еще один год. И снова какая-то мистика. Болезнь лишила его дара речи. Когда, наконец-то он получил возможность общаться на иврите, он не мог этого делать.
Ему не было еще и сорока лет.
Шуламит окончила переводческое отделение Литературного института имени Горького. Работала переводчиком, занималась художественным и синхронным переводом.
И когда я принялся читать очерк о Борисе Гапонове "Этот молодой человек - гений", подумал, что Шуламит приступит к профессиональному анализу переводов.
Есть в очерке слова о певучести переводов Гапонова. Он читал переведенные строки, а мама Берта Самойловна, напевала их на русском языке. Шуламит отмечает особый поэтический дар Бориса Гапонова.
Одно его стихотворение и я с удовольствием процитирую.
Я зарабатываю грош
От напечатанного знака.
И жду вопроса: "Как живешь?".
Чтобы ответить: "Как собака".
Когда бездомный верен пес,
И хлеба кус во рту случаен,
Не задавай ему вопрос:
Какой же пес его хозяин?
Но все отступает на второй план перед триумфом, а, главное, перед трагедией гениального человека. И Шуламит тактично делает шаг в сторону. Она могла бы куда подробнее рассказать о встрече с мамой Бориса Гапонова, о тетрадях, где записана жизнь ее отца Шмуэля (тема для отдельного очерка). Могла бы вспомнить о встрече с друзьями Бориса, о том, как готовилась радиопередача о нем. Это было бы, безусловно, интересно, но отвлекло бы от главного…
И только в последних абзацах, когда уже создан образ
гениального и глубоко несчастного человека, автор как будто выходит из тени
и рассказывает, что в Рамат-Гане, городе, в котором она, кажется, живет (Ш.Ш.
живет в Тель-Авиве - Ред.), есть улица, носящая имя Гапонова.
Однажды она спросила у подростков, кто такой Гапонов? Один из них неуверенно ответил: "Герой Израиля".
…Я должен был бы прочитать эти очерки первыми, чтобы представить Шуламит юной и восторженной девушкой, приехавшей из провинции в Москву, наверное, очень талантливой, потому что другие, да еще с пятым пунктом, на очное отделение в Литературный институт не могли поступить, красивой и обаятельной (фотографии не врут), в кругу своих друзей и однокурсников, о которых потом говорили с придыханием все, кто хоть мало-мальски понимал в литературе: Новелла Матвеева, Юнна Мориц, Олжас Сулейменов, Геннадий Айги. А уж потом, после Переделкино и Москвы, вернуться в Литву, совершить репатриацию и начать жизнь с белого листа, на котором она сама напишет слова: "Библиотека", "Музей русского искусства им. Марии и Михаила Цетлиных", "Радиостанция РЭКА" и программа "Литературные страницы". Тексты для радиопередач стали основой этой книги.
Но Шуламит отнесла очерки о друзьях студенческих лет на финал книги. Автору виднее, как строить свое произведение.
Рассказы о Михаиле Ландмане и Олжасе Сулейменове объединяет настроение, которое обычно возникает после воспоминаний о людях, которые тебе дороги и приятны.
Михаил Ландман - я впервые услышал это имя, впервые прочитал его стихи и могу убежденно сказать: "Он - поэт". Ландман жил, как поэт, думал, как поэт. Поэты, как и сказочники, рождаются редко.
Михаил Ландман вместе с Михаилом Ярмушем - авторы песни "Сиреневый туман", которая стала очень популярной в середине 90-х годов. Сколько претендентов было на авторство. Шуламит редко бывает резкой, если судить по книге. Но здесь, отбросив в сторону всякую дипломатию, встала на защиту друга, на защиту правды.
"Знайте же, там, в Москве, и на всех ваших окраинах,
включая Израиль и США, что песня "Сиреневый туман" написана Михаилом Хаимовичем
Ландманом в соавторстве с Михаилом Юрьевичем Ярмушем. Я выделяю это, чтобы никакая
вдова никакого песнеписца не приписывала этой песни своему мужу - хватит им
их славы!"
И в доказательство своей правоты приводит слова Михаила Ландмана: "Песня эта сочинялась на мотив какого-то танго, звучавшего в конце сороковых годов. Написана в соавторстве с Михаилом Юрьевичем Ярмушем. Была увезена в Калининградское высшее военно-морское училище нашим другом Владимиром Велутисом, тогдашним его курсантом, и там получила распространение. После мы ее услышали уже в измененном виде, много лет спустя. Написана она в нашем варианте в 1951 году…".
Из очерка "Шалом, Олжас Сулеймен!" мне особенно запомнился один эпизод.
1960 год. В Центральном доме литератора в Москве вечер памяти еврейского поэта Переца Маркиша. Его сын Давид - он тоже однокурсник Шуламит - принес ей два пригласительных билета. Шуламит могла бы взять на вечер кого-то из приятелей-евреев. Но она пригласила Олжаса Сулейменова. Над ним уже сгущались тучи. Его собирались исключить из института. И исключили. Повод нашелся. Слишком самостоятельно мыслящим был молодой поэт из Казахстана.
Вероятно, и сама Шуламит не слишком уверенно чувствовала себя в Москве. Не сомневаюсь, училась она отменно. И по прилежанию, и по эрудиции, наверное, была на курсе в числе первых. Но только недавно прошипели над страной злобные антисемитские процессы "театральных критиков", "врачей" и прочих "беспачпортных бродяг". Они были на слуху у всех. Многие евреи пытались защитить себя правильными словами, в духе очередного Пленума ЦК КПСС, сказанными публично, а еще лучше опубликованными. Или уж, во всяком случае, за километр обходили острые углы. А Шуламит демонстративно приглашает на вечер опального казаха. Молодая девушка не ведала страха? Конечно, молодости не свойственны осторожность или боязливость. Но, думаю, что чувство доброты и сострадания - это ее генетический код. Во всем, что делает Шуламит, в книгах, радиопередачах, в созданном Музее, чувствуется огромная доброта или "ощутимое тепло", о котором пишет в послесловии к книге ее подруга, известный поэт и литературовед Тамара Жирмунская.
Прочитана последняя страница книги "На круги свои… Литературные страницы на еврейскую тему". Не сомневаюсь, еще не раз вернусь к этой книге, к своим записям. Воспользуюсь богатейшим фактическим материалом и просто почитаю хорошую литературу.
