Shtilman1.htm
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Июнь  2006 года

 

Артур Штильман


Письмо Рихарда Штрауса Стефану Цвейгу

(эпизоды из жизни великого композитора)



     К началу ХХ века Рихард Штраус, родившийся в Мюнхене в 1864 году, был уже всемирно известным композитором и дирижёром. Его симфоническая поэма "Дон Жуан", написанная в 1888 году, сразу вошла в репертуар лучших оркестров и дирижёров Европы и Америки.
     Необычность его музыкального языка, колористическая выразительность инструментовки, грандиозный масштаб звучания симфонического оркестра - всё это выдвинуло его в самый первый ряд музыкальных гениев своей эпохи, наряду со старшим коллегой - также композитором и дирижёром - Густавом Малером.
     На протяжении своей долгой жизни в искусстве Штраус написал множество симфонических, вокальных, инструментальных и камерных произведений, но главной страстью всей его жизни было всё же создание опер.

     Первые две его оперы почти не исполнялись, да и сам автор понимал их вторичность - они были подражательными и шли в русле модного тогда вагнерианства.
     В 1902 году на европейских драматических сценах шла сенсационная пьеса Оскара Уайльда "Саломея". Посмотрев её, Рихард Штраус понял, что это как раз тот литературный источник для его оперы, которого он ждал много лет. Он пошёл по пути Вагнера - сделал собственную адаптацию текста. Опера "Саломея" была закончена в 1905 году и поставлена сразу в нескольких оперных театрах Европы. Скандальная фигура Оскара Уайльда, несомненно, подогревала интерес широкой публики и к опере. Хотя сюжет и был построен на библейской истории, новые модернистские веяния, ярко проявившиеся как в пьесе, так и в опере, разрушали старые "табу". Правда, если бросить пристальный взгляд на сюжеты опер Рихарда Вагнера, то уже в них были и инцест, и некрофилия, и многое другое…

     И всё же, несмотря на новые веяния в искусстве, музыкальный директор Венской придворной оперы Густав Малер, с энтузиазмом взявшийся за постановку этого сочинения, встретился с запретом королевской цензуры на его исполнение, что стало одной из причин его ухода со своего поста через два года.
     Как бы то ни было, опера имела триумфальный успех, несмотря на пророчество императора Вильгельма: "Мне жаль Штрауса, он славный человек. Эта "Саломея" принесёт ему большой вред". Впоследствии, узнав об этом высказывании Вильгельма, Штраус, смеясь, говорил: "Этот "вред" реализовался для меня в новую виллу в Гармише!". Триумф новой оперы принёс финансовый успех и автору музыки, и либреттисту.

     В 1907 году "Саломея" достигла берегов Америки - постановка новой оперы на сцене Метрополитэн-оперы была вопросом дней - на генеральной репетиции собрался "весь Нью-Йорк". Ажиотаж с билетами достиг апогея. Но… на премьере присутствовала дочь крупнейшего банкира Дж. П. Моргана, главного спонсора МЕТ Оперы. Она категорически высказалась против постановки "Саломеи", как несоответствующей нормам христианской морали. Только через 27 лет опера была заново поставлена и навсегда вошла в репертуар этого оперного театра.

     И что же? Американские любители музыки так и не услышали оперу до 1934 года? Конечно нет. Очень скоро нью-йоркская оперная компания Оскара Хаммерстайна поставила "Саломею" на Бродвее. Опера имела такой же ошеломляющий успех, как и в Европе, да, пожалуй, ещё и больший - из-за её запрета в МЕТ…
     Сразу после постановки "Саломеи", ещё на драматической сцене, по всей "культурной Европе" - в прессе и в модных салонах - разгорелась дискуссия об инцесте. Дискуссия, как это ни странно, носила открыто антисемитский характер, так в пьесе Уайльда вырожденцами и извращенцами представлялись именно евреи.
     Говоря о Штраусе и европейском антисемитизме до прихода к власти Гитлера, мы должны ненадолго вернуться назад, к годам становления Рихарда Штрауса, когда он только начинал, как говорят, "входить в общество" и, вполне естественно, не мог не испытать на себе влияния зарождавшегося "нового мировоззрения", приведшего к Третьему Рейху и "окончательному решению еврейского вопроса".

     К 60-м годам ХIХ века на литературную и политическую сцену вышла определенно ориентированная плеяда писателей, журналистов и политиков, пока ещё провинциального масштаба. Евангелический пастор Адольф Штрёкер, ставший политиком к 80-м годам, в своих проповедях проклинал социал-демократию как порождение еврейства, и говорил, что "они (евреи) ненавидят родину, (…) а ненавидеть родину означает то же, что ненавидеть свою мать" (как это поразительно перекликается с писаниями В.В. Розанова!). Он, как и провинциальный адвокат и журналист Генрих Трёйчке, видел "засилье еврейства" во всех областях общественной жизни - от уличных рынков до биржи. Уместно отметить, что в это время в Берлине проживало лишь 45 тыс. евреев. В силу такого "подавляющего" присутствия евреев Штрёкер полагал, что Берлин не может быть столицей Германии. Его деятельность на определенном этапе даже стала вызывать большую озабоченность в Рейхстаге.

     Трёйчке организовал "Общество германских студентов" - влиятельную и разветвлённую организацию, проповедовавшую нетерпимость не только к евреям, но и к тем, кто возвышал свой голос против распространявшейся союзом юдофобии. Не забудем и о других влиятельных фигурах немецкой культуры - поэтах Хюббеле и фон Кляйсте, и, прежде всего, - о композиторе Рихарде Вагнере, который в своём письме в Баварский парламент предлагал свой план тотального уничтожения евреев, до чего пока не доходили ни Штрёкер, ни даже Трёйчке. Современный биограф Штрауса - англичанин Метью Бойден - пишет, что вековые предрассудки против евреев не миновали и молодого Штрауса, хотя его антисемитизм носил скорее "националистический, консервативный, но не расовый характер". Его взгляды были в то время ближе к идеям националиста Теодора Моммзена, оставлявшего за евреями право занимать определённое положение в немецком обществе, "если они талантливы и соответствуют такому положению".

     Кстати, к разговору о европейском антисемитизме начала прошлого века. Ромен Роллан, французский писатель, публицист и большой поклонник творчества Штрауса, записал в своём дневнике (28 марта 1904 года) после совместного со Штраусом обеда в Париже:
     "В доме некоего Х, непонятно почему - друга Штрауса. Один из евреев, впрочем, хорошего сорта (!), но не слишком располагающий к доверию, жабьей внешности и слегка липкий, - кажется, что его невозможно стряхнуть с себя, так он приклеился к вам". Такой вот штрих к портрету будущего нобелевского лауреата и "друга СССР".
     Возвращаясь к "Саломее", следует отметить, что некоторые критики-евреи в Германии и других странах Европы усматривали в пьесе Уайльда унижение еврейства. Другие считали пьесу данью модернизму, и всё происходящее на сцене - лишь театральной пьесой и не более того. Соответственно, эти же вопросы возникали и в связи с оперой Штрауса. Уже цитированный биограф композитора - Метью Бойден так оценивает оперу: ""Саломея" - без сомнений, антисемитская опера, но парадокс заключается в том, что эта опера - одна из пяти-шести величайших оперных произведений ХХ века и самый, быть может, значительный вклад Штрауса в историю музыки".

 

Рихард Штраус



     Дальнейшие годы были временем новых триумфов для Штрауса - его опера "Электра" - адаптация пьесы Софокла, созданная совместно с новым либреттистом композитора, знаменитым поэтом Хуго фон Хофманшталем также навсегда осталась в репертуаре оперных театров. Следующая их работа, законченная и поставленная в 1911 году - опера "Кавалер роз" - по сей день остаётся жемчужиной оперного репертуара самых прославленных театров мира, часто исполняется и в концертном варианте - без декораций…
     Совместно с Хофманшталем Штраус создал шесть опер, включая такие шедевры как "Ариадна в Наксосе", "Женщина без тени", "Елена Египетская" и "Арабелла", ставшая венцом их более чем 20-летнего содружества. Страшные потрясения, происходившие на земле - войны, революции, экономические депрессии, развал экономики Германии после Первой мировой войны - ничто не могло поколебать их совместной работы, их внутреннего мира, такого поразительно далёкого от всего происходившего вокруг и, вероятно, именно поэтому дающего нам наслаждение и отдохновение от жизненных реалий и сегодня…

     После Первой мировой войны экономическая разруха вызвала к жизни политические последствия - едва оформившаяся "национал-социалистская рабочая партия Германии" стала мало-помалу играть свою роль. Молодая партия придавала большое значение пропаганде и воздействию идеологии на культуру.
     Уже в 1926 году помощник Гитлера "по культуре и идеологии" Розенберг основал "Союз борьбы за германскую культуру", задачей которого была дискредитация культурной жизни всего периода Веймарской Республики - "модернистской и ненемецкой" (в действительности это был период расцвета всей европейской и особенно немецкой культуры). В своих печатных изданиях нацисты искусно манипулировали традиционными в мире искусств внутренними распрями, интригами, да и просто конкуренцией, постоянно придавая любому факту антисемитскую окраску. Огромное внимание уделялось привлечению на свою сторону всемирно известных деятелей искусств - таких как Рихард Штраус или драматург Гауптман.

     Конец 20-х годов, казалось, не предвещал никаких катастроф - мало кто обращал внимание на нацистов и их пропаганду - жизнь текла своим чередом. В жизни и творчестве Рихарда Штрауса этот период также оказался исключительно удачным. Особенно 1928 год - в октябре была поставлена его новая опера - "Елена Египетская" - одновременно в Берлине и Мюнхене. Оптимизм и ожидание лучшего в новом, 1929 году, увы, сменились болезнями - самого Рихарда Штрауса и Хофмашталя. Но оба не могли себе позволить из-за болезней снижать свою творческую активность - они почти закончили работу над новой оперой "Арабелла". Как будто предчувствуя что-то, Штраус в апрельские дни торопил своего соавтора с окончанием текста 3-го акта оперы. Тем более что лето 1929 года обещало быть для композитора исключительно насыщенным и занятым (в летние месяцы он обычно сочинял музыку в тиши своей виллы в Гармише).

     Это были последние свободные годы перед приходом к власти нацистов. Лето 29-го выдалось уникальным даже для перенасыщенной событиями музыкальной жизни Берлина - берлинский музыкальный фестиваль ещё раз подтвердил репутацию города как культурной столицы мира.
     В мае в Берлине выступил Миланский оперный театр "Ла Скала" со своим дирижёром Артуро Тосканини. Сам Рихард Штраус дирижировал шестью своими операми. Великие дирижёры - Вильгельм Фуртвенглер, Лео Блех, Эрих Кляйбер, Бруно Вальтер, Отто Клемперер выступали с исполнением музыки - оперной и симфонической, классической и ультрасовременной. Игорь Фёдорович Стравинский выступал на фестивале с исполнением своего фортепьянного концерта (дирижировал Отто Клемперер). От такого созвездия и сегодня захватывает дух…
     Закончив свои выступления, Штраус сразу едет к себе в Гармиш, где его ждёт почти готовый текст для 3-го акта оперы "Арабелла". Композитор отправляет благодарственное письмо своему либреттисту с поздравлениями. Увы… Хофманшталь его так и не прочёл. 13 июля его старший сын покончил с собой, а через несколько дней, собираясь на похоронную церемонию, у Хофмашталя произошло тяжелое кровоизлияние в мозг, от которого он вскоре скончался.

     Смерть Хофманшталя была тяжёлым ударом для композитора и имела для него далеко идущие последствия. "Ушёл великий поэт, - писал Штраус, - самый гибкий и чувствительный соавтор, редкий друг и уникальный талант… Никто не может заменить его для меня в мире музыки". Штраус стал приходить к мысли, что, пожалуй, "Арабелла" будет его последней оперой. Чтобы как-то отвлечься от мрачных мыслей, композитор принял приглашение вновь дирижировать своими шестью операми - теперь на фестивале в Мюнхене. Штраус, тем не менее, ощущал своей главной потребностью сочинять музыку, а дирижирование, хотя и доставляло удовольствие, было всё же лишь заменой главного дела его жизни.

     Вполне естественно, что Штраусу хотелось более широкого исполнения его опер, созданных совместно с Хофманшталем, в первую очередь, на сцене Берлинской штатс-оперы. Но её главный дирижёр Эрих Кляйбер после блестящей постановки "Кавалера роз" вовсе не думал о популяризации других работ композитора. Его интересовали в это время работы модернистов, в частности, он был увлечён подготовкой новой оперы французского композитора Дариуса Мийо - "Христофор Колумб", стоившей огромных, по тому времени, затрат, особенно чувствительных на фоне краха Нью-йоркской биржи 23 октября 1929 года, отразившегося и на Германии. Эрих Кляйбер был немецким евреем, что вскоре стало исключительно важным аспектом его деятельности - обычные театральные трения интерпретировалась нацистами, набиравшими силу с начала 30-х, как "козни мирового еврейства".
     В это время появилось звуковое кино, что стало серьёзным дестабилизирующим фактором для всей музыкальной жизни Германии - 12 тысяч музыкантов, десятилетиями иллюстрировавшие немые фильмы, потеряли работу.

     Национал-социалисты, получившие на выборах осенью 1930 года 107 мест в Рейхстаге, немедленно воспользовались тяжёлой ситуацией в своих демагогических целях. "Союз борьбы за германскую культуру" выступил с заявлением, в котором говорилось следующее: "Сегодняшний кризис германской культуры ясно говорит всем немцам, что внутренняя связь между искусством, расой, знанием и моральными ценностями нуждается в полной поддержке подлинных выразителей германской культуры".
     В такой ситуации привлечение Штрауса на свою сторону оказалось делом несложным. Как заметил известный немецкий дирижёр и антифашист Фриц Буш: "Штраус считает, что правильно всё, что хорошо для него".

     Два года, прошедшие после смерти Хофманшталя, Штраус безуспешно искал ему достойную замену среди немецких поэтов, писателей и либреттистов. В октябре 1931 года Штрауса посетил глава издательства "Инзель Ферлаг" Антон Киппенберг и предложил ему организовать встречу со Стефаном Цвейгом, австрийским писателем еврейского происхождения. Штраус дал на это своё согласие. Через несколько дней он получил по почте пакет с письмом Цвейга. В пакете также находились факсимиле писем Моцарта из уникальной коллекции автографов и манускриптов Цвейга. Это было дружеским жестом писателя.

     Их первая встреча произошла 20 ноября 1931 года. Штраус признался Цвейгу в том, что его музыкальное вдохновение не имеет былой силы. Отношения их становились всё более дружественными, создававшими предпосылки для дальнейшей совместной работы. После долгих размышлений они остановились на сравнительно малоизвестном источнике - пьесе Бена Джонсона "Молчаливая Женщина", написанной в 1610 году. Цвейг закончил работу над либретто 17 января 1933 года, а через две недели произошло событие, перевернувшее мир - 30 января 1933 года новый канцлер Германии Адольф Гитлер принёс присягу президенту Гинденбургу.

     К этому времени безработица в Германии превысила 30%, а среди музыкантов приближалась к 60%. Хотя евреи и составляли от всей массы музыкантов лишь 5%, среди дирижёров, импресарио, режиссёров кино и театров действительно было достаточно много евреев - не только немецких, но и польских, австрийских, чешских, венгерских. Именно это и было объявлено новыми правителями корнем всех зол - "еврейским засильем". Для Штрауса самым важным моментом в его отношениях с нацистским режимом был обещанный Гитлером выход из экономического кризиса, гарантировавший стабильность театров (в Германии функционировали около 50 оперных театров) и концертной жизни, а значит - и заработков, дополнительные гонорары на радио и в грамзаписи, к которым композитор привык.

     Закончив свою оперу "Арабелла", Штраус с воодушевлением занялся сочинением музыки на текст либретто Цвейга. Но на этот раз драматические события вторглись в жизнь композитора быстро и неумолимо. Нацистская расовая "чистка" сломала планы Штрауса. Были изгнаны со своих постов ведущие композиторы, дирижёры, режиссёры. Уволен композитор Арнольд Шёнберг - профессор Высшей музыкальной школы в Берлине. Аннулированы концерты таких всемирно известных музыкантов как Отто Клемперер, Бруно Вальтер, Эуген Сенкар, Фриц Штидри, Эммануэль Фейерман… Заметим, что это произошло за 2 года до принятия "Нюрнбергских законов", лишивших всех немецких евреев германского гражданства.

     Только один человек среди немецких музыкантов-неевреев поднял свой голос протеста - крупнейший дирижёр мира Вильгельм Фуртвенглер. Он опубликовал в газете "Фоссише цайтунг" (11 апреля 1933 года) открытое письмо Геббельсу. Упоминавшийся биограф Штрауса Метью Бойден пишет, что "Фуртвенглер отнюдь не был героем вне своего дирижёрского подиума, что делает его позицию ещё более героической". В этом письме говорилось, в частности, следующее:
     "Квоты не могут быть использованы в музыке, как это делается с хлебом или картофелем. Если ничего достойного и примечательного не может быть представлено на концертах - зрители перестанут на них ходить. По этой причине качество музыки не определяется идеологией. Это вопрос выживания искусства.

     Если борьба с евреями направлена против не имеющих корней деструктивных элементов, оказывающих пагубное влияние на окружающих - тогда эта борьба справедлива. Но если эта атака направлена против действительных художников - это не в интересах нашей культуры. Подлинный артист - явление редкое, и ни одна страна не может себе позволить отказаться от услуг таких артистов как Вальтер, Клемперер, Рейнхард и других, которые теперь не могут заниматься своей профессией в Германии". Протест Фуртвенглера вызвал немедленную реакцию Геббельса. Он, также через газету, ответил гневной отповедью Фуртвенглеру. "Германские музыканты, - писал он, - были обречены на молчание в течение последних 14 лет своими еврейскими конкурентами".

     Естественно, это было ложью, как и вся нацистская пропаганда. Как и везде, в Германии были исполнители высшего калибра, и были дирижёры, скрипачи, пианисты и другие музыканты, так сказать, второго ряда, хотя и высочайшего профессионализма, но более скромной одарённости. Вот теперь им-то и предстояло стать "славой искусства новой Германии". В такой ситуации ценность Штрауса удесятерялась - привлечь его на свою сторону было для нацистов абсолютно необходимым делом.
     В этот момент единственный приемлемый для нацистов дирижёр с мировой славой - итальянец Артуро Тосканини - отказывается от участия в Байройтском Фестивале, где ежегодно исполнялись оперы Вагнера. 28 мая 1933 года он пишет письмо директрисе фестиваля Уинифред Вагнер, в котором были такие слова: "…достойные сожаления события, которые ранят мои чувства, как человека и как артиста, не могут быть изменены. Мой долг информировать вас, для моего спокойствия, а также вашего и всех тех, кто к этому имеет отношение, что будет лучше больше не рассчитывать на мой приезд в Байройт".

     Потеря Тосканини была сильным ударом по престижу нацистов и даже самого Гитлера, бывшего с 1924 года близким другом невестки Вагнера Уинифред и принимавшемся в Байройте как член семьи. Кроме того, исполнение музыки Вагнера, духовного предтечи нацизма, было объявлено важной государственной задачей, необходимой для воспитания "новых германцев".
     В качестве замены Тосканини Уинифред Вагнер подходил разве что Фуртвенглер, но он отказал ей. Оставшись без дирижёра с международным именем, ей не оставалось ничего другого, как обратиться к Штраусу - несмотря на то, что он в течение 45 лет был в плохих отношениях с женой Вагнера - Козимой. Теперь, после её смерти (в 1930 году) Штраусу надлежало "спасти" фестиваль, чтобы не ставить в неудобное положение перед всем миром фюрера - нового патрона Байройта. Впрочем, участие Штрауса ограничилось только выступлением на открытии Фестиваля с 9-й Симфонией Бетховена.

     Приглашение пришло в предельно неудачное время - в Дрездене, где по традиции проходили все премьеры опер Штрауса, начались репетиции "Арабеллы", на которых Штраус считал своё присутствие абсолютно необходимым. И всё же желание стать символом, знаменем немецкой культуры заставило его сократить до минимума свое участие в заключительных репетициях.
     Но ещё до этих событий Штраус согласился выступить на концерте оркестра лейпцигского "Гевандхауза" вместо его главного дирижёра Бруно Вальтера. Он также согласился заменить Вальтера и на концерте Берлинского Филармонического оркестра. Правда, в Берлине он выступил бесплатно, пожертвовав свой гонорар в фонд оркестра. Концерт был абонементным, и оркестру пригрозили, что если они сами не отстранят Вальтера, то лишатся финансовой поддержки. Кстати, заменить Вальтера в обоих случаях Штрауса просила Луиза Вольф - глава известного концертного агентства, которым она вместе со своим мужем руководила на протяжении 50 лет. Она была немкой, но её муж Герман, умерший незадолго до этих событий, был евреем. Несмотря на такую услугу нацистам, одна из её дочерей через два года попала в концлагерь. Вскоре умерла и сама Луиза…

     Ставя на карту свою репутацию, Штраус принял новые "правила игры". В обоих случаях он изменил программы, включив свои собственные сочинения. Правда, у Штрауса, как композитора, были с Вальтером не самые лучшие отношения на протяжении многих лет - из-за недостаточного внимания, по мнению Штрауса, к его замечаниям, касающимся интерпретации его музыки.
     Впоследствии Вальтер писал: "Композитор, автор "Жизни героя", сам вызвался заменить своего насильственно отстранённого коллегу. Это сделало его особенно популярным в нацистских верхах".
     Пропагандистская машина нацистов объявила о "величайшей культурной победе", а партийная газета "Фёлькишер беобахтер" писала, что деятельность Штрауса - это "салют новой Германии".

     15 ноября 1933 года, Штраус назначается президентом Имперской музыкальной палаты (отделом Имперской культурной палаты, бывшей неким подобием Министерства культуры в СССР). Музыкальной палате подчинялись все композиторы, артисты, концертные агентства, любительские музыкальные общества, издатели, продавцы и изготовители музыкальных инструментов. Разумеется, никто не собирался вовлекать Штрауса в бюрократическую работу. Нацисты нуждались в Главном Музыканте, и никто не подходил для этой роли более, чем живой классик. Его именем можно было легко пользоваться. Так, в 1934 году, во время митинга в берлинском Шпорт Паласе, Геббельс обрушился на композитора Хиндемита, который, по его словам, "был инфицирован еврейскими интеллектуальными принципами". "Никто, - кричал он с трибуны, - не имеет права, несмотря ни на какие достижения в своей профессии, сужать политическое поле или исключать наши идеалы из своего искусства!". В заключение Геббельс прочёл телеграмму: "Спасибо за замечательную речь - моя полная её поддержка. Штраус. Хайль Гитлер!". Эта телеграмма, однако, была составлена вовсе не Штраусом - хоть и пришла из канцелярии президента Имперской музыкальной палаты с его подписью! Как сказал бы Мстислав Ростропович - "До боли знакомая картина!".

     После назначения Штрауса на пост президента Музыкальной палаты Гитлер и Геббельс посетили премьеру оперы "Арабелла" в Берлине, как посетили до того Байройтский Фестиваль. Дирижировал премьерой "Арабеллы"… Вильгельм Фуртвенглер! Нацистская диктатура иногда считалась с германской традицией - уважением к истинным творцам. В 1934 году 70-летний юбилей композитора был отпразднован на государственном уровне. Его биографы отмечают, что это событие, происходи оно при других обстоятельствах, имело бы значительно более скромный резонанс.
     Несмотря на большую занятость, Штраус продолжает упорно работать над новой оперой "Молчаливая женщина". Отношения с Цвейгом становились не простыми из-за официального поста Штрауса и изгнания немецких евреев из всех областей хозяйственной и культурной жизни. Цвейг жил в пока ещё свободной Австрии, но соавторство со Штраусом начинало его сильно тяготить.

     Штраус чувствовал потребность оправдаться перед Цвейгом: "Я верю, - писал он своему соавтору, - что не должен был отказываться от поста, потому что добрая воля нового правительства Германии обещает много улучшений в музыке и театрах, и действительно может сделать много хорошего. Кроме того, я смогу предотвратить возможные ошибки". Наивность старого мастера была вполне в духе XIX века, он явно верил, что это правительство просто пришло на смену Веймарскому - только и всего! Не совсем ясно и сегодня, понял ли автор "Кавалера розы" суть главного подарка Гитлера.
     В 1924 году сын Штрауса Франц женился на Алисе фон Грабб - дочери успешного предпринимателя, полуеврея. Чистокровной еврейкой была и мать Алисы. С Алисой композитора связывала сердечная дружба на протяжении всей его жизни. Она стала его секретарём и помощницей во всех аспектах его деятельности. Как-то в 30-е годы он ей сказал: "Похоже, что в этом доме работают по-настоящему только двое - я и ты!". Рождение в 1927 году первого внука - Рихарда - ещё больше укрепило их дружбу.

     Летом 1933 года, во время Байройтского фестиваля - "спасённого" Штраусом - Гитлер устроил приём для участников, на котором присутствовала вся семья композитора. Алиса Штраус, увидев идущего навстречу ей Гитлера, замешкалась. Наблюдая за этой сценой, Уинифред Вагнер воскликнула: "Ну и забавно!". Ей было хорошо известно, что Алиса "неарийка". Гитлер продолжал невозмутимо идти навстречу, поздоровался с Алисой, поцеловал ей руку и последовал в другую часть зала… Автор биографии Штрауса Курт Вильгельм пишет: "Гитлер точно знал, что Алиса Штраус - еврейка. Но он мог одним жестом издавать свои законы". Разумеется, это было отнюдь не случайностью, а реверансом в сторону Штрауса. Нацистам такой жест ничего не стоил - по сравнению с риском потерять для себя выдающегося композитора. Алиса Штраус получила негласный статут неприкосновенности. Он, правда, не распространялся на её родственников - родителям Алисы удалось спастись в Швейцарии, а 26 членов её семьи с материнской стороны погибли в лагерях смерти.

     Работа над новой оперой продвигалась успешно, но внезапно Геббельс попросил Штрауса прислать ему для прочтения текст либретто, чтобы потом ознакомить с ним Гитлера. Это было из ряда вон выходящим событием - глава государства решил взять на себя роль цензора. Похоже, что над оперой стали сгущаться тучи…
     Премьера оперы должна была состояться, по традиции, в Дрездене. Близился день премьеры, и композитор приехал туда сам, чтобы присутствовать на заключительных репетициях. 22 июня, за несколько дней до премьеры, Штраус попросил показать ему афишу. Не обнаружив на ней никакого упоминания о Цвейге, он потребовал немедленно напечатать "такими же крупными буквами имя либреттиста, какими писали всегда имя Хофмашталя". Его требование было выполнено. Незадолго до этого, 9 июня 1935 года композитор получил письмо от Цвейга, которое не сохранилось. О нём, однако, можно судить по ответу композитора. Он сохранился - благодаря архивам гестапо! Похоже, Штраус действительно не понимал, в каком мире он жил. Во время своего пребывания в Дрездене он опустил письмо в почтовый ящик отеля… Вот текст этого письма:

     "Дорогой господин Цвейг!
     Ваше письмо от 15-го привело меня в смятение. О, этот еврейский эгоизм! Этого достаточно, чтобы иного сделать антисемитом! Эта расовая гордость, это чувство солидарности!
     Не думаете ли Вы, что я руководствовался когда-либо мыслью о том, что я немец? Вы верите, что Моцарт, сочиняя, чувствовал себя арийцем? Я признаю существование только двух типов человечества - талантливых и бездарных. Для меня массы существуют только тогда, когда они становятся зрителями. Кем бы они ни были - китайцами, баварцами, новозеландцами или берлинцами, - для меня всё это одно и тоже - постольку, поскольку они платят полную цену за свой билет…

     Кто сказал Вам, что я глубоко вовлечён в политику? Это потому, что я дирижировал концертом вместо паршивого негодяя Бруно Вальтера? Я сделал это во имя оркестра. Или потому, что я заменил другого "неарийца" Тосканини? Я сделал это во имя Байройта. Здесь нет ничего общего с политикой. Как грязная пресса представляет это - не моё дело, не должно это беспокоить и Вас.
     Вы думаете, что всё это потому, что я выступал в качестве президента Имперской музыкальной палаты? Я делал это, чтобы принести пользу (!) и предотвратить худшее. Просто потому, что я знаю свой артистический долг и я бы взял эти скучные почётные обязанности при любом правительстве. Итак, будьте мужественны, забудьте господина Моисея и других апостолов на пару недель и продолжайте работать над Вашими одноактными… У меня есть только один либреттист - Цвейг.
     Сердечно приветствующий Вас, в той же степени упрямый д-р Рихард Штраус.
     Лучшие пожелания здоровья Вашей маме. Постановка здесь обещает быть великолепной. Все в высшей степени восхищены!
     Я должен от Вас отречься? Ни за что на свете!"

     Об этом письме было доложено Гитлеру. В это время Геббельс уже находился в самолёте по пути в Дрезден, чтобы присутствовать на премьере "Молчаливой женщины". Его пилот получил приказ из канцелярии Гитлера - немедленно возвращаться назад в Берлин! Посещение премьеры вождями Рейха было отменено. Опера прошла четыре раза и была запрещена. А 13 июля 1935 года Штраус узнал по радио, что он освобождён от своего поста "по состоянию здоровья".
     В такой ситуации, посоветовавшись с сыном, Штраус пишет письмо Гитлеру. Его наивная просьба о личной встрече вызывает такую же улыбку, как и содержание известного телефонного разговора Пастернака со Сталиным.
     Текст письма Штрауса Гитлеру, кажется, ещё не публиковался на русском языке. Оно приводится здесь по книге "Рихард Штраус" Метью Бойдена:

     "Мой Фюрер!
     Почта только что принесла мне извещение, что моё прошение об отставке с поста президента Имперской музыкальной палаты было удовлетворено. Это прошение было инициативой рейхс-министра д-ра Геббельса, который лично переслал мне его со специальным курьером.
     Я считаю моё удаление с поста достаточно заслуживающим внимания, чтобы чувствовать себя обязанным изложить вам, мой Фюрер, кратко всё развитие этого дела.
     Причина, как видно, заключается в адресованном моему последнему соавтору Стефану Цвейгу личном письме, вскрытом государственной полицией и переданном министру пропаганды.

     Я охотно и добровольно готов допустить, что без пунктуальных объяснений предыдущей истории и рассмотрения его содержания вне контекста многолетней артистической переписки, как и без учёта моего состояния духа, при котором письмо было написано, содержание его может быть просто не понято и неверно истолковано.
     Чтобы понять состояние моего духа, следует, прежде всего, обязательно представить себя самого в моей ситуации (выделено мною - А.Ш.) и посмотреть, что я, как композитор, как и многие мои коллеги, страдаю от продолжающихся трудностей, связанных с невозможностью, несмотря на все усилия, найти достойного немецкого либреттиста.

     В рассматриваемом выше письме есть три фразы, которые дали повод для обвинений. Мне следовало понять, что я имею малое представление об антисемитизме, как и о концепции Народного Общества и о значении моего поста президента Имперской музыкальной палаты. У меня не было возможности прямого и личного объяснения смысла, содержания и значения этого письма, которое, коротко говоря, было написано в момент нездорового чувства юмора в отношении Стефана Цвейга и было набросано без дальнейших мыслей.
     Как германский композитор (имея в виду общее количество моих работ, которые говорят сами за себя), я не думаю, что должен доказывать, что это письмо с импровизированными фразами не представляет моего видения мира и моих действительных убеждений.

     Мой Фюрер! Вся моя жизнь принадлежит германской музыке и неустанным усилиям возвышать германскую культуру. Я никогда не был политически активен, равно как и не выражал себя в политике.
     Я верю, что найду ваше понимание, понимание великого архитектора германской социальной жизни. С глубоким чувством и глубоким уважением я заверяю вас, что даже после освобождения меня от поста я посвящу отпущенные мне годы только для чистых и идейных целей.
     Доверяя вашему чувству справедливости, я покорно прошу вас, мой Фюрер, принять меня для личного обсуждения, дав мне возможность оправдаться лично, после моего прощания с деятельностью в Имперской музыкальной палате.
     Остаюсь, глубокочтимый господин Рейхсканцлер, с выражением моего глубокого почтения, Рихард Штраус".

     Письмо Гитлеру явно несёт в себе некоторые формулировки, которыми Штраус почти наверняка не владел. Скорее всего, это рука его сына Франца, который был членом партии, но, разумеется, ни малейшим административным влиянием не обладал. В то же время оно рисует Штрауса достаточно наивным - чего стоит его фраза от том, что-де Гитлеру надо побыть на месте Штрауса, чтобы его понять… Интересны в этой связи его личные записи.

     "Я не знал, - писал он после своего увольнения, - что я, президент Имперской музыкальной палаты, нахожусь под прямым надзором полиции, и что я, после целой жизни, создавая знаменитые работы, признанные всем миром, - я не рассматривался стоящим выше критики и в качестве "хорошего немца". Неслыханное свершилось! Господин министр Геббельс снял меня, даже не попросив объяснений по поводу распечатанного письма. Читавшие его не могут знать ни сути, ни художественных причин. Начало письма по поводу еврейского упрямства Цвейга и его (вполне понятного) чувства солидарности с преследуемыми соплеменниками содержит очевидный ответ - тевтонские композиторы никогда не рассматривали себя германцами или арийцами, что бы они не сочиняли (выделено мною - А.Ш.). Мы просто сочиняем - со времени Баха - в соответствии с талантом, отпущенным нам. Верное служение родине не противоречит факту, что либретто моей оперы, как и Моцарта, написано "неарийцем". Д-р Геббельс, естественно, как государственный деятель судит о людях иначе, чем я. Моё личное мнение выражено в моём личном письме - "народ" начинается тогда, когда он становится зрителем, платящим полную цену за свой билет. Эти люди - образованные зрители, а не те, которые за 15-30 пфеннигов слушают "Мейстерзингеров"…

     Я почти завидую моему другу Стефану Цвейгу, преследуемому за его происхождение, который может себе позволить отказаться от работы со мной - открытой или тайной. Как он сказал - он не хочет никаких привилегий от Третьего Рейха.
     …По-видимому, после "Молчаливой женщины" моя работа заканчивается… Это очень печально…".
     Композитор стал страдать от самой худшей депрессии, когда-либо постигавшей его за долгую жизнь. Второй раз за шесть лет он потерял незаменимого либреттиста. В октябре 1935 года он письменно предостерегал Цвейга из Тироля (откуда, вероятно, Штраус ещё мог отправить письмо без особенного риска) - "Лучше не писать через границы. Письма могут быть (!) открыты".

     Последний раз Штраус услышал о своём либреттисте по радио в 1942 году. Это было сообщение о смерти Цвейга, последовавшей в Петрополисе в Бразилии от большой дозы веронала. Он покончил с собой вместе со своей женой…
     И всё же соавторство с Цвейгом оставило глубокий след в творчестве Штрауса. В 1942 году он закончил свою 15-ю и последнюю оперу - "Каприччио" - идею которой ему подал Цвейг, рекомендовав композитору и своего преемника - Макса Грегора. Суть оперы заключалась в споре в аристократическом салоне Парижа в 1775 году относительно того, что важнее в опере - слова, музыка, или постановка. Эта прелестная опера идёт сегодня на всех сценах мира, но трудно поверить, что в 1942 году композитор был поглощён именно этим умозрительным вопросом, занимавшим его великих предшественников. Премьера состоялась в Мюнхене 28 октября 1942 года, при учащавшихся налётах англо-американской авиации. Сталинград, концлагеря, страшная кровавая война… А композитор продолжал жить в созданном им самим мире…

     Когда после войны Штраус должен был пройти денацификационную процедуру (как и все, кто так или иначе сотрудничал с нацистами), Штраусу - к чести американских оккупационных властей - предоставили возможность провести полтора послевоенных года в Швейцарии. Многие биографы и публицисты любят повторять давно ставшую хрестоматийной историю, возможно и имевшую место. Когда группа американских военных вошла в дом композитора, он якобы сказал: "Вы пришли меня арестовать? Что ж… Я автор "Кавалера роз"!". По другим свидетельствам, они провели несколько часов на вилле в Гармише, Штраус с удовольствием играл им на рояле отрывки из "Кавалера роз" и вальсы своего однофамильца - Иоганна Штрауса.

     Томас Манн публично осуждал композитора за "моральную бесчувственность", за то, что он выражал больше сожалений по поводу гибели от бомбы Венской оперы, чем от гибели миллионов. Штраус часто отвечал своим критикам, что эмиграция в Америку - не для него, потому что "в Америке только два оперных театра, а в Германии - больше пятидесяти". Наивность у старого мастера уживалась с практичностью.
     В послевоенные годы Штраус успел съездить в Англию, где выступал как дирижёр с исполнением своих сочинений. Он писал музыку почти до самой своей кончины. 8 сентября 1949 года в два часа по полудни Штраус умер на руках своей невестки Алисы в своём любимом доме - в Гармиш-Партенкирхене.
     Незадолго до конца он сказал ей: "Забавно… ты помнишь мою пьесу "Смерть и просветление"? Это как раз то, что происходит сейчас…".

     По сей день многие биографы композитора ставят ему в вину то, что он после прихода нацистов к власти способствовал утверждению в жизнь принципов "расовой чистоты" в искусстве. Некоторые при этом имеют слабое представление о том, что такое жизнь при тоталитарном режиме. Вильгельм Фуртвенглер действительно спас много музыкантов, и даже их родственников. В каждом случае он должен был приходить за разрешениями на выезд из Германии или Австрии к Геббельсу. И делал он это не из солидарности с евреями, а просто из чувства порядочности, которое не изменяло ему никогда. Пожалуй, он тоже был достаточно наивен, что и помогало ему порой добиваться невозможного. Увы, не многим дано вести себя так, как Фуртвенглер.

     У Штрауса - который если кого-нибудь и спас, то только членов своей семьи, и не хождением по инстанциям, а благодаря своему авторитету - наивности было предостаточно. В 1942 году он сошёл с поезда на маленькой станции в Чехии по дороге из Дрездена в Вену. Он хотел навестить бабушку Алисы в… концентрационном лагере Терезиенштадт! Вероятно, ему казалось, что он, как "хороший немец", вполне имеет право навестить старую даму, вынужденную жить, к сожалению, не у себя дома, а в специально отведённом месте. Можно себе представить, как потешалась потом эсэсовская солдатня у ворот гетто! Старый господин в чёрном пальто и чёрной шляпе подошёл к воротам и сказал: "Добрый день! Я - композитор Рихард Штраус. Я хочу навестить фрау Нойман, находящуюся здесь!". С ним были вежливы, но так же вежливо и выпроводили. Штраус так и не понял всего ужаса окружавшей его реальности…

     Так что воздержимся всё же от категорического осуждения композитора, к тому же давшего миру так много своим талантом, своим искусством. Вспомним его отнюдь не героическую фигуру у ворот Терезиенштадта и не забудем, что он записал в своём дневнике в 1945 году:
     "Наше будущее лежит в искусстве, особенно в музыке. Во времена, когда духовные ценности реже материальных, эгоизм и ненависть правят миром, музыка будет делать многое, чтобы вернуть любовь роду человеческому ".

     (исправленная и дополненная версия статьи в "Вестнике")


   


    
         
___Реклама___