Melihov1.htm
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Июнь  2006 года

Александр Мелихов


Один решает за всех -

все отвечают за одного



     На пике перестройки наиболее отчаянные либеральные головы договаривались даже до того, чтобы устроить суд хотя бы над самыми активными участниками тех коммунистических деяний, которые трудно назвать иначе как преступными. Но... Не говоря уже о том, что мы никогда не были для этого достаточно сильны, правовая основа для подобного суда все равно оставалась бы достаточно зыбкой. Я, повторяю, имею в виду не чувство негодования, - для многих и многих подсудимых его хватило бы с избытком, - я имею в виду законодательную основу, ибо подавляющее большинство преступлений коммунистического режима творилось от лица и при поддержке законов той страны, в которой мы жили. А если кто-то из функционеров и перевыполнял требования закона - кусал, где было достаточно облаять, - все равно, их пришлось бы судить за отступления от тех законов, которые мы же сами считаем преступными.

     Тем не менее, прецеденты такого рода уже были: военного столоначальника творившего узаконенные преступления в одной стране, судили в другой. И даже приговорили к смертной казни через повешение. И даже повесили. И даже развеяли пепел после премирования трупа. Я говорю об оберштурмбаннфюрере СС Адольфе Эйхмане, протоколы допросов которого были сравнительно недавно опубликованы в России московским издательством "Текст".

     Как известно, Эйхман руководил "еврейским отделом" в аппарате Главного управления безопасности Третьего рейха, занимался техническим обеспечением "окончательного решения еврейского вопроса"; после краха рейха скрылся с подложными документами, в конце 50-х был выслежен и захвачен в Аргентине, затем вывезен в Израиль, где был судим и казнен. И это можно было бы только приветствовать, если бы для вынесения законного приговора требовалось не только нравственное негодование, но и опора на точные юридические формулировки. Я уже не стану напоминать о том, что человека - пускай злодея из злодеев - судят за те дела, которые он творил в другом государстве, где они были высочайше санкционированы, - с точки зрения юстиции возникает проблема с самим понятием "виновность".

     Казалось бы, что уж тут за бином Ньютона - миллионы убитых и замученных есть? Есть. Руководящий пост обвиняемого в аппарате, занимавшемся их истреблением, есть? Есть. Так в чем проблема? А в том, что, во-первых, он лично никого не убивал, он только готовил эшелоны для отправки в концентрационные лагеря. А во-вторых, и, может быть, в главных, он и в этой своей деятельности всего лишь исполнял приказ. Не более. Решение о полном истреблении еврейства принимал, разумеется, не он, жалкий подполковник, а самолично фюрер, Эйхман же, по его словам, всегда был сторонником переселения евреев куда-нибудь на Мадагаскар. И даже решения о размерах той или иной партии принимал не он, а рейхсфюрер Гиммлер, причем принимал до крайности бестолково, "импульсивно" - дескать, раз-два взяли: "Облекал в приказы дела, словно предназначенные для того, чтобы их невозможно было исполнить". Он, Эйхман, в сущности говоря, был не более чем завхозом при больших людях (а истинно большим во всей системе являлся, собственно, лишь один человек - самые крупные бонзы при нем были всего только пешками).

     Причем завхозом Эйхман был очень даже чувствительным - когда он увидел первые образцы душегубок, его "охватила дрожь": "У меня не столь грубая натура, чтобы я мог вот так вот запросто... Чтобы я мог вынести нечто подобное. Если вижу у человека открытую рану, не могу на это смотреть. Я не мог бы стать врачом. Я хорошо помню и сейчас, как сразу себе все это представил и как я себя плохо почувствовал, будто со мной самим что-то произошло".

     А это были только цветочки. Вскоре ему пришлось своими глазами наблюдать, как голых евреев загоняют в кузов. "Я не смотрел все время. Я не мог. Нет! С меня было довольно. Их крики - и… и я был слишком взволнован и так далее. Я сказал это и Мюллеру, когда докладывал ему. Он не придал этому особого значения. А там, на месте, я поехал вслед за той машиной - и увидел самое ужасное из всего, что видел в жизни до этого. Фургон подъехал к длинной яме. Кузов открыли, и оттуда выбрасывали трупы. Словно живых, они еще гнулись. Швыряли в яму. Вижу перед собой, как какой-то человек в гражданском клещами вытаскивал зубы. И тогда я убрался оттуда. Сел в свою машину, уехал и не стал с ними говорить. Сидел часами, не говоря ни слова с моим водителем. Был сыт этим по горло. Еще помню, врач в белом халате сказал мне, чтоб я посмотрел в глазок, как они там в кузове. Я отказался. Я не мог, не мог ничего сказать, я должен был уехать. В Берлине я доложил группенфюреру Мюллеру. Сказал ему то же, что говорю сейчас. Я сказал ему: это ужасающе, это преисподняя. Не могу. Это... Я не могу так! - сказал я ему".

     Что же Мюллер? (Ах, этот душка-Броневой!). "Мюллер обычно ничего не говорил. Никогда! Ни о таких вещах, ни о других. Он всегда был очень скуп на слова и спокоен, говорил только необходимые вещи". В данном же случае ничего необходимого не нашлось.
     "Еще я попросил группенфюрера: "Пожалуйста, не посылайте меня туда. Пошлите кого-нибудь другого, кто покрепче, - я не могу такого видеть, я ночью не сплю, мне это снится..." Но меня не послушали".
     "Я получал все новые приказы, и я должен был посетить и Освенцим", причем тамошние эсэсовцы нарочно старались поглумиться над беднягой, представить все ужасы поэффектнее: "И они, конечно, радовались, когда мои нервы не выдерживали, когда я не мог... как они сами. Гесс (комендант. - А.М.) мне рассказывал - сам Гиммлер побывал у них и рассматривал все подробно. Гесс сказал мне, что и у рейхсфюрера ноги подкашивались. Именно так он сказал - в пренебрежительном смысле, сам-то он, Гесс был закаленный".

     Гиммлер все же взял реванш в пафосе: "Это поле битвы, которые следующим поколениям уже не придется вести". Умели люди выражаться - поле битвы, ни больше, ни меньше! Завхоз-Эйхман никогда не мог подняться до таких высот, он рад был, что удалось не видеть, как цвет нации сражается с голыми евреями посредством цианистоводородной кислоты, изначально предназначенной для истребления насекомых.
     Но Гесс все-таки ухитрился ткнуть его носом в плоды победы: "А тут он везет меня к яме, к большому рву, он был очень большой, я не могу назвать размер, может быть, сто метров в длину, а может, и 150 или 180 метров. И там решетка, огромные железные колосники. И на них горели трупы. И тут мне стало плохо. Мне стало плохо".

     Чего уж тут хорошего - понятное дело. И все же, почему в деловых протоколах, нацеленных, казалось бы, на чистые факты, уделено столь много места чувствам? А потому, что именно чувствами обвиняемого следствие старалось обосновать степень его виновности: оно стремилось показать, что свои злодейства он творил не с прохладцей, а со страстью, может быть, даже и перевыполняя приказы. Но вот это уж дудки, возражает обвиняемый, у них не допускались отклонения от приказа ни в ту, ни в другую сторону. И следствие демонстрирует чудеса дотошности, чтобы вытащить на свет хотя бы один, другой, третий эпизод, в котором бывший штурмбанфюрер действовал бы по личной инициативе.
     Вот ему зачитывают его письмо о том, чтобы евреев, пытающихся получить иностранное гражданство, "высылали на Восток" в первую очередь. Он мнется: "Конечно... Но ведь... это написал исполнитель. Я, конечно, подписал".

     Извлекают на свет пастора, нарушавшего запрет рейхсфюрера обращаться с ходатайствами за евреев - "я ему сказал: "Да, на вас поступил донос", - и что его надлежит посадить, и я обязан подтвердить арест, этого требует вышестоящее руководство". А тут еще поступил повторный донос, и - "мне пришлось взять его под арест. Я еще помню, что звонила его жена и приходила просить об освобождении мужа; но я ведь ничего не мог поделать, по мне бы - с удовольствием, но ведь у меня были приказы. Я ничего не мог сделать. Я сам ведь не доносил на него".
     Пастор Генрих Грюбер, к счастью, пережил концлагерь и сделался видным деятелем евангелической церкви ГДР.

     Так что был грех, но не очень большой. А так Эйхман даже не вел списков евреев, предназначенных для "особого обращения". Он даже не видел копий. И даже не формировал эшелоны. Он только составлял расписание для эшелонов. Так что следствию приходилось выискивать в этой броне невинности тончайшие щелочки для личной ответственности. Любопытно, что, кажется, и сам Гитлер "ничего не знал" об уничтожении евреев: когда гордый своими успехами в деле истребления еврейства Гиммлер попытался подать фюреру впечатляющий статистический отчет, заведующий канцелярией Мартин Борман сначала потребовал, чтобы в нем не было слов "ликвидация" и "особое обращение", но и после соответствующей лакировки продолжал тянуть и тянуть: евреев следовало уничтожить, но вождь не желал знать об этом официально.

     Эйхману было труднее. Вот ему показывают документ: там, где евреев негде разместить (хотя бы из-за соседства повстанческих "банд"), он предлагает их расстрелять. Увы, было дело, было... И все же - "не я, сам по себе, отдавал приказ о расстреле, но я рассматривал это дело в служебном порядке, и, значит, ответ моих начальников был: расстрелять!". Однако не всех же расстреливали, очень много евреев все-таки уцелело! "У нас ведь не было сведений о том, кого послали на работы, а кого убили".

     Но от него никак не хотят отстать: а вот тогда во Франции, а вот в Голландии, а вот еще там, сям... Цепляются уже с сущими пустяками, припоминают какого-то Гиршберга, учителя немецкого языка у таиландского посла, которого Эйхман побуждал отказаться от услуг еврея, - но ведь и тут он действовал в соответствии с указаниями и директивами! "Если бы не я там сидел, кто-то другой должен был бы принять точно такое же решение на основании имеющихся распоряжений и приказов вышестоящих руководителей". Которые, в свою очередь, были и сами точно такими же винтиками чудовищной машины. В этом убеждаешься все больше и больше и читать продолжаешь уже из какого-то спортивного интереса: ну-ка, что они еще выищут? И как он будет выкручиваться от участия в такой, скажем, научной программе, как "получение черепов еврейско-большевистских комиссаров для научных исследований в имперском Страсбургском университете"? А просто: "Наверно, я спихнул все это дело, согласно распределению обязанностей, в Главное управление делами и хозяйством", пускай они сами после умерщвления еврея отделяют голову от туловища, погружают в консервирующий раствор и отправляют к месту назначения в надежно запирающейся металлической емкости.

     Чтение получается по-своему даже увлекательное, если забыть о сколь чудовищных делах идет речь. Да временами и забываешь. И тогда начинает нарастать чувство, совершенно обратное тому, какое стремилось вызвать следствие: на личную инициативу Эйхмана можно списать разве что доли процента общего числа убитых. И что еще более важно - нечто подобное можно сказать едва ли не о подавляющем большинстве участников этих запредельных зверств, - исключая, я надеюсь, сравнительно небольшую кучку сладострастных садистов.
     В тоталитарном государстве и в самом деле винтиками являются все. Исключая одного человека - которого вечно обманывают рядовые исполнители: Сталин же, как всякому известно, ничего не знал о бериевских лагерях.

     Так что же получается - достаточно вступить в тоталитарную партию, чтобы после ее прихода к власти участвовать в любых творимых ею кошмарах, не навлекая на себя никакой ответственности?
     Я думаю, по отношению к таким партиям должен быть взять на вооружение следующий юридический принцип: если ты добровольно вступаешь в организацию, участие в которой предполагает отказ от личной воли в пользу воли вождя, то тем самым ты берешь на себя ответственность за все его решения. Там, где все добровольно и без остатка передают свою волю одному, там должны и отвечать все за одного.
     Хорошо бы, чтобы те, кто потрясает портретами Сталина, знали, что этим они принимают на себя ответственность за его дела. Пока моральную, а в случае продолжения его политики, и юридическую.

 


   


    
         
___Реклама___