Matlin1.htm
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Июнь  2006 года

 

Владимир Матлин


Ливанский кедр



     Джейкоб Кон... Рут Смуловиц... Марвин Сапозник...
     Нет, не помню, эти имена мне ничего не говорят, просто имена каких-то американских евреев. Я не могу вспомнить, видел ли эти имена раньше, хотя тогда, год назад, я пытался что-нибудь зафиксировать в памяти, какие-нибудь ориентиры. Нет, не помню...
     Я медленно карабкаюсь по склону холма - выше и выше. Ноги скользят по мокрой траве. Со вчерашнего дня идет нудный дождь, всю размокло, включая мои ботинки.

     Дина Клотски... Этел Уайсс... Айзек Бернстин... Некоторые произносят Бернстайн.
     Нет, не помню!
     Я сажусь на мокрую траву, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Отсюда, с вершины холма, открывается потрясающий вид: крутой спуск, внизу ручей и деревья неправдоподобно совершенной формы, как на чертеже. Но это было не здесь, не на вершине холма, я бы запомнил, это не здесь. Что делать, где искать дальше?
     Норман Хайкин... Сара Сарнофф... Незнакомые имена.

     По этим именам почти безошибочно можно судить, к какому поколению эмигрантов принадлежал его обладатель. Первое поколение, вышедшее непосредственно из местечка, называлось традиционными библейскими именами - Авраам, Яков, Рахель. Все, что они позволяли себе при вхождении в американскую жизнь, - это перейти на английское написание тех же имен: Эйбрахам, Джейкоб, Рейчел. Но своих детей они стали уже называть англосаксонскими именами. Однако какими? Далеко не всеми подряд, а тщательно отобранными по какому-то неуловимому признаку. Допустим, Хайман напоминал им Хаима, но что им напоминал, скажем, Норман, или Марвин, или Милдред? С той же тщательностью избегались "слишком христианские" имена: никогда евреев того поколения не называли Крис или Джон.
     Зато уже в поколении их детей, в моем поколении, можно встретить что угодно. Пройдет не так много времени, и где-нибудь на этом же кладбище "Ливанский кедр", может быть, вон там, за ручьем, появятся ряды таких же полированных надгробий с менорами и шестиконечными звездами, но имена будут другие - Бойд, Декс, Брэд... Мое поколение ведь тоже не бессмертно...

     Дождь усиливается. От сидения на сырой траве брюки промокают; капюшон, видимо, неплотно прилегает, и за воротом начинает противно хлюпать. Поджав ноги и запахнув поплотнее куртку, я пытаюсь согреться и собраться с мыслями. Куда идти, кого спросить, что делать?
     Шум дождя окружает плотной звуковой пеленой, входит внутрь, заполняет без остатка...
     Спокойно, проявляй сдержанность, никогда не впадай в панику. Человек не должен капитулировать перед трудностями - сколько раз тебе это было сказано? С самого детства... Ты ведь всегда был таким: обычные трудности, без которых в жизни не бывает, приводили тебя в отчаяние. И ты падал духом, убегал, прятался. Когда не мог выиграть в шахматы, переворачивал доску, когда не мог решить задачку, притворялся больным. Да и эмиграция твоя - что это, как не бегство? Людям определенного типа всегда кажется, что им не повезло, на этот раз не повезло, в данном месте что-то не получилось, но где-то там - там будет хорошо. И вот они бегают отсюда туда, оттуда еще куда-нибудь, не сознавая, что на самом деле пытаются убежать от себя...

     От себя убежать невозможно, это факт, и с этим нужно считаться.
     О, Господи, опять то же самое, те же слышанные сотни раз трюизмы. "Проявляй настойчивость, преодолевай трудности..." Что еще? "Общественный долг, честный труд, чтобы не было мучительно больно..." Действительно, с самого детства... Но я уже давно не ребенок. Да и тогда сколько мне было? Пятнадцать? Шестнадцать? Я уже все понимал, всю эту ложь, все это лицемерие. Не возмущайся, я не называю тебя лжецом и лицемером, ты все это повторял автоматически, не сознавая, что говоришь. Да ты просто ничего другого и не знал, вот что я понял позже, когда стал читать все те книги, которых ты так боялся и не хотел даже видеть в своем доме. А самое главное, чтобы другие не увидели...
     Смотри, я не "впадаю в панику", не "капитулирую перед трудностями", а наоборот - "проявляю настойчивость" и "преодолеваю трудности".
     Бесконечно длинный склон и дождь, дождь, дождь...

     Я начинаю спускаться вниз, в направлении ручья, это ничуть, оказывается, не легче, чем карабкаться вверх: ноги разъезжаются на мокрой траве.
     В этой части кладбища плиты плоские, вровень с землей. Я не представлял себе, как это выглядит на самом деле, и по телефону согласился на такой вот лежачий камень. А теперь вижу: некрасиво и как-то уж совсем уныло. Все же функция памятника - память, а это символ смерти. Потоки воды наносят на плоские плиты глину, и, чтобы прочесть надпись, приходится приседать и счищать пальцами с букв желтую кашицу.
     Лея Кролл... Мэнни Слотник...
     Господи, где искать?
     Но ведь ты сам всю это устроил, это тебе нужно было хоронить непременно на еврейском кладбище, в двух часах езды от дома. Часто в такую даль не поездишь. А теперь и вовсе найти не можешь. Кому это нужно? Мне это не нужно, мне все это всегда было безразлично. Понимаешь? Да и ты, помнится, особого интереса раньше к этим делам не проявлял, и только в Америке вдруг стал таким религиозным-религиозным, таким евреем-евреем, хоть пейсы отпускай. Выбрал бы кладбище поближе - может, ездил бы почаще, а так... Только не думай, что я тебя упрекаю.

     Опять то же самое, опять тот же тон. Я давно знал, что это на всю жизнь, но хоть теперь, после смерти... Нет, и теперь - то же самое, те же упреки, попреки, поучения и демонстрация своей неизменной правоты. Зря я надеялся, что теперь это кончится, зарастет вот такой ровненькой безмятежной травкой, как на этих могилах. Но нет, все то же, смерть нас не примирила - и не моя в этом вина, слышишь? Я стараюсь, как могу.
     Да, я еврей, и наконец-то знаю, почему я еврей. Не потому, что в школе называют меня жидом, и не потому, что в пятом пункте записали. Я еврей потому, что хожу в синагогу, отмечаю еврейские праздники, отдал своего сына в еврейскую школу, жертвую деньги на нужды общины... Я хочу быть евреем - ты этого никогда не понимал. Ты всегда мне говорил: "Какая разница? Главное, хороший ли человек, а национальность - какая разница?" Ты бы это попробовал объяснить Кобыле из седьмого "А", который иначе как жид меня не называл, или в отделе кадров консерватории, куда меня не приняли, хотя я сдал экзамены хорошо - лучше многих из тех, кого приняли, или во всех этих отборочных комиссиях, которые столько лет меня не пропускали ни на один заграничный конкурс. С эдакой брезгливой улыбочкой: "Россию не может представлять человек с подобной фамилией".

     У меня-то, между прочим, та же фамилия, а ничего, прожил жизнь в России - вполне достойно, как ты знаешь, кое-чего добился... Ну, Кобыла назвал тебя жидом - мало ли что может сказать умственно отсталый хулиган? Да, в Московскую консерваторию тебя не приняли, это неправильно, несправедливо - ну а разве не отказывали тебе в Америке в преподавательской работе? Уж не потому ли, что ты иностранец, говоришь с акцентом - ученики будут смеяться?..
     А образование ты все равно получил - пусть не в Московской, но все-таки в консерватории. Притом бесплатно, не как здесь...
     Я достигаю подножия холма. Здесь, в низинке, сплошная вода, прямо озеро. Как искать под водой? Все время возвращается мысль: пойти спросить в конторе, там ведь у них обязательно должна быть подробная карта (или план, или как это называется?) с номерами могил и именами.

     Возвращаюсь на дорогу, здесь, по крайней мере, можно стоять на асфальте, не в луже. Но отсюда не видны надписи на могилах. Вон в той стороне контора, там, сразу за холмом. Но что-то удерживает, мешает пойти и спросить. Я отчетливо представляю, как пожилой еврей в кипе посмотрит на меня поверх очков и спросит: "А кто там похоронен? Кем ему приходитесь? Сыном?!" И он переглянется со своим помощником - тоже в кипе, но помоложе. "Хорош сынок - не знает, где могила отца..." Может, он этого и не скажет, но наверняка подумает. Нет, надо найти самому, без их помощи. Вот в том направлении, там еще, кажется, не искал.
     Мелвин Мински... Айрис Пинчук... Роуз Слуцки... Прямо географическая карта Белоруссии!
     Я снова карабкаюсь вверх по склону холма...

     Нет, не одни только провалы, отказы, запреты, были и удачи. "Кое-чего добился", как ты любишь говорить о себе. Но добился вопреки им, вот что важно. Да, конкурс в Варшаве - больше ведь меня никуда не посылали, не до, не после. А тогда вдруг послали. Состав участников был очень сильный: из Франции, Италии, Бельгии, и поляки отличные. И все же, как ты знаешь, я вернулся не с пустыми руками. Пусть не первая премия, но все же лауреат... Мне это до сих пор помогает.
     Конечно, помогает, я это прекрасно знаю. Диплом международного конкурса - это в профессии музыканта как лицензия, я это всегда знал, гораздо раньше тебя. Поэтому и прилагал все усилия... Я не хотел тебе рассказывать, но ты и сам, наверное, догадывался. Я же всех их знаю как облупленных, я пришел раньше всех, но они продвигались быстрее, легче и, в конце концов, поднимались выше - ведь они были из "коренной национальности"... Не думай, что я завидую - все равно без меня они обходиться не могли, потому что я знал и помнил все, как опытный лоцман: куда держать курс, где мели и рифы, что делать в трудной ситуации... Я был всегда, при всех начальниках, я знал все правила и процедуры, я сам стал правилом и процедурой, без меня они не обходились.

     А от них я хотел только одного: сделайте хорошо моему мальчику. Пусть не в Московскую, я понимаю, но все же в хорошую консерваторию... Пусть не в Париж, пусть не в Англию, но все же на международный конкурс...
     Они это прекрасно понимали, знали, что я у них в руках, никуда не денусь, и что со мной можно поступать как угодно, я все снесу, и только буду просить об одном...
     И вот один из них, Глеб, ты о нем знаешь, он был мне кое-чем обязан, в свою время я ему помогал... Ведь прежде он был моим подчиненным, потом стал замом, а потом и вовсе большим начальником. Отведет меня в сторонку (в кабинете об этом не говорил) и почти шепотом: "Ну не могу, пойми, не могу. Ты представляешь, что мне на Старой площади скажут? С такой-то фамилией..." А я просил, преодолевая стыд и гордость, умолял, старую дружбу вспоминал... "Ладно, - говорил он. - Обещаю. При первой возможности..." И выполнил-таки свое обещание, как только немного легче с этими делами стало. Ну, а там уже было несложно: ведь состав жюри тоже на Старой площади комплектовался...

     Что ты хочешь этим сказать? Что и здесь никакой моей заслуги нет, что и в этом, если бы не твои усилия...
     И вдруг... Я останавливаюсь, пораженный, хотя чему удивляться: разве не это я ищу полтора часа? Я вижу свою фамилию на серой могильной плите. Опустившись на колени, счищаю пальцами глину с надписи. Да, точно, это моя фамилия, это твое имя - латинскими буквами и рядом по-еврейски. Я отмываю надпись своей мокрой кепкой, но потом спохватываюсь, что не могу произнести молитву с непокрытой головой.

     Я поднимаюсь с земли и замечаю, что дождь прекратился, даже просветлело. Теперь отчетливо вспоминаю это место. Как я не узнал его с самого начала? Ну, конечно, вот здесь мы стояли, там остановилась серая от пыли машина, и служители несли гроб на руках. Год назад, в этот самый день... Было безоблачно, душно, солнце палило вовсю. "Надо бы подождать, может, еще, кто придет", - посоветовал распорядитель. Я сказал, чтобы зарывали: больше прийти было некому. Не было ни речей, ни рыданий, ни слов утешения, и я пытался найти хотя бы следы печали в своей душе...
     Я надеваю испачканную глиной кепку, достаю из кармана молитвенник. Страницы отсырели и слиплись. Замерзшими пальцами я с трудом раскрываю книгу и читаю попавшийся на глаза текст: "Цадик катомар ефрах..." - "Праведник, как пальма, расцветет, как кедр на Ливане, возвысится".

 


   


    
         
___Реклама___