Kanovich1.htm
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Июнь  2006 года

 

Григорий Канович



Памяти Я.А. Гохберга



     Трудно говорить и писать по свежим следам о невосполнимой утрате. Был друг, верный, мудрый, и вдруг ушёл навсегда. Позвонил, как обычно, вечером - он звонил многим почти каждый день и в охотку, подолгу разговаривал, спорил, убеждал, агитировал, "перевоспитывал". За его голосом друзья как бы стояли в очереди, ждали, когда освободится линия, а во время наших сумбурных предвыборных кампаний за тем же его голосом - и это не преувеличение - "охотились" штабисты разных партий. Порой и сам Яков Аронович со свойственным ему упорством пробивался к своим постоянным и многочисленным собеседникам, когда нужные ему номера был напрочь заняты. Так после нескольких попыток он дозвонился до меня и в конце разговора уверенно-ласково сказал: "До завтра, Гриша", лёг спать и… светлого израильского завтра (в прямом, климатическом, и в переносном смысле), увы, так и не дождался.

 

Яков Гохберг. Один из последних снимков



     С ним дружили разные люди, его категорически и бесповоротно уважали, как у нас принято их называть, и левые, и правые, и Бог весть какие, согласные с Яковом Ароновичем и несогласные, наши неуступчивые жестоковыйные евреи. Честно говоря, он и сам был таким - неуступчивым и жестоковыйным, хотя иногда ради дружбы шёл на умиротворяющие компромиссы. В нём, по сути дела, было что-то от библейских пророков, которых он почитал и часто брал в союзники, - от их жертвенности и непреклонности в борьбе за справедливость. Даже в его внешности было что-то от них - высокий лоб мудреца; седая копна седых, непокорных, молодо вьющихся волос; высеченное, как из камня, порой сияющее, порой печальное лицо.

     Как это уже стало традицией в Израиле, львиную долю наших нескончаемых разговоров по телефону составляла политика. Круг обсуждаемых тем был необычайно широк. Лишенный из-за потери зрения возможности читать газеты и книги, вынужденный только слушать, он проявлял интерес ко всему, что творится на белом свете, интересовался не только израильскими реалиями, статьями в ивритоязычных и русскоязычных газетах, но и тем, что пишут в России и на Украине, откуда он и был родом. Яков Аронович просил присылать интересующие его материалы, начиная от программ наших партий до резолюций Организации Объединенных Наций. Друзья часто это с удовольствием и делали - посылали. Сдаваясь оппоненту на милость в спорах о передачах радио РЭКА или о выступлениях новоиспечённых политологов из отряда отставных чиновников на единственном, доступном нашему не избалованному многоязычием слуху телевизионном канале, я не раз не то в шутку, не то всерьез говорил, что, будь Яша лет на сорок моложе, он смело мог бы дать фору не только наделенным депутатскими полномочиями ходатаям "за русскую алию" в высших, как говорят, исполнительных органах, страдающих патологической недостаточностью профессионализма и компетентности и требующих, по выражению медиков, срочной пересадки, образованный и деловитый Яша мог бы вполне стать нашим "рош хамемшала". Он только посмеивался над моими прожектами и приводил знаменитые слова то ли Голды Меир то ли другого остроумца - главы правительства, что кроме дошкольников все евреи Израиля, достигшие совершеннолетия, считают себя премьерами. Шутки шутками, но для тех, кто общался с Яшей, не было секретом, что его от некоторых наших ответственных руководителей и предводителей на так называемой русской улице отличало то, что у него до репатриации был большой и поучительный опыт управления массами - в советской молодости он руководил коллективом численностью в десять тысяч человек! Недаром он ратовал за то, чтобы о государственных деятелях, от которых зависит судьба страны, в печати публиковались не отрывочные сведения об их фантастическом взлёте на партийные вершины, не куцые, так называемые "корот хаимы", а конкретные данные о том, каких результатов, если они не засекречены, эти господа добились на практике.

     - Да имярек (называлась конкретная фамилия) директором школы не может быть по определению, а его - в министры просвещения! - возмущался он.
     Или:
     - Какой он, к лешему, депутат. Ведь от него за версту разит самодовольством и невежеством.

     Я думаю, что в большинстве случаев он не перебарщивал в своих оценках и имел право на такие, мягко говоря, нелестные характеристики, ибо выгодно отличался от преуспевающих невежд и осчастливленных высокими постами лакеев не столько опытом профессора, производственника, в известной степени исследователя, но и обширными знаниями в областях, не имеющих никакого прямого отношения к его основной профессии. Эрудиция его была уникальной, а память в восемьдесят с лишним лет могла войти в поговорку: "Помнит, как Гохберг!" Он был ходячей звуковой энциклопедией. На любой вопрос, касающийся дат рождений, созывов конференций, родов войск, побед и поражений в разных войнах, производственных терминов - всего и не перечислишь - он отвечал навскидку, с такой легкостью, что ему могла бы позавидовать любая информационная служба. Если же он затруднялся ответить, то непременно обещал навести необходимые справки и сразу же сообщить. Приведу пример, имеющий прямое отношение ко мне. Для романа, который я сейчас пишу, мне нужно было узнать, какой марки были грузовики у немцев в начале Второй мировой войны. Я обращался за консультацией к бывалым водителям-фронтовикам, но никто не мог мне толком ответить. Не ответил мне и Яша, но он, конечно же, вызвался обзвонить весь, если так можно выразиться, еврейский ветеранский мир в Израиле, в Америке и даже в Германии.

     - Простите, Гриша, старика, - услышал я назавтра в трубке. - Пока я внятного ответа ни от кого не получил. Но я это дело так не оставлю. Как только получу ответ, тут же вам позвоню. Вы же свой роман, я надеюсь, еще в печать не отдаете или я ошибаюсь?
     - Не беспокойтесь. Роман может выйти и без всякого немецкого названия. Пусть останется по-русски - безымянный "грузовик".
     - Нет, нет. Я вам название добуду. Оно придаст повествованию большую достоверность. Обязательно добуду.
     Я верю - будь Яков Аронович жив, обязательно добыл бы. Он держал слово. Распространенное в наших палестинах благодетельное прилипчивое вранье он на дух не переносил.
     - Никогда не думал, что у евреев столько врунов на душу населения, - подтрунивал он над любителями этого самодеятельного искусства.

     Он был настоящим другом. Несмотря на все "идейные" разногласия он своим закоренелым "оппонентам" или махровым "противникам" никогда не желал зла. Наоборот, как мог заботился о них, об их работе, здоровье, устраивал ежедневные телефонные проверки, длившиеся иногда до полу-ночи, страшно огорчаясь каждой дурной вести. Сам он не любил жаловаться.
     На вопрос, как Вы себя чувствуете, с улыбкой отвечал:
     - Работа лечит все недуги. Пишу большую статью о том, кто может и кто не может быть министром.

     - И вы думаете, что кто-нибудь из министров-неумех её прочтет? Они же по-русски не читают.
     - Прочтёт, не прочтёт, неважно. Пусть хоть его русский секретарь узнает, кому он, бедняга, служит.
     Яков Аронович работал на измор, на износ, почти без роздыху. Он, не-зрячий, больной человек, написал тысячу статей, которые мечтал собрать в книгу. Большая его удача, что при жизни он издал две книги прозы. К одной я написал предисловие и назвал его подвижником. Я не покривил душой - он истинный подвижник, он талантливый литератор, писавший, поверьте, не хуже тех, кто мнят себя местными Гоголями и Щедриными. В этих книгах он рассказал не о себе, а о других людях - своих современниках и одноклассниках. Может быть, у кого-то хватит сил написать о нём. Он этого достоин.

     Гохберг поражал не только плодовитостью как публицист и литератор, но и как читатель. Он вывез из Союза богатейшую библиотеку, которой позавидовал бы любой книжник. В ней соседствовали лучшие авторы из лучших. Он любил и знал наизусть Маяковского и Ахматову, Пастернака и Гумилёва, сыпал цитатами из Аверченко и Зощенко. Внук Стасик "скачивал" в компьютер Юрия Нагибина и Иосифа Флавия, а "механический" чтец, вмонтированный в компьютер, прочитывал Якову Ароновичу весь текст от первой строки до последней, хотя взыскательный к мелодике в прозе Гохберг жаловался мне, что тот неправильно интонирует. Незадолго до смерти, услышав от меня о романе Амоса Оза "Повесть о любви тьме", он выразил надежду, что он его после "Иудейской войны" прочтёт, и мы устроим по телефону обсуждение.

     - О любви и тьме. Как замечательно названо. Это ведь, как подумаешь, о каждом из нас.
     Не знаю, что имел он ввиду, но любви и тьмы на его долю выпало в жизни предостаточно.
     Но любви, к счастью, выпало, как мне кажется, больше. Он был - какое отвратительно слово "был" - прекрасным человеком, верным и любящим мужем, требовательным и нежным отцом и строгим и справедливым дедом.
     Когда я думаю о нём, а я теперь думаю о нём постоянно, как о большой и очень важной части моей собственной жизни, я прихожу к одному и тому же выводу: Якова Ароновича потеряла не только его дружная, сплоченная семья, его долголетняя спутница и помощница Рая, глазами которой он смотрел на всех нас и на Божий мир, но его потерял и наш общий дом - Израиль, в светлое будущее которого он терпеливо верил и который он бескорыстно, я бы сказал, самозабвенно любил.

     В начале июня на новом кфар-сабском кладбище станет еще одним посмертным памятником больше.
     Но, склоняя голову перед белым камнем, я хотел бы на прощание сказать Якову Ароновичу, что самые прочные памятники, на мой взгляд, строятся в человеческом сердце и скорбным незатухающим дыханием передаются по наследству из поколения в поколение благодарным потомкам.

     21 мая 2006


   


    
         
___Реклама___