К. Шабтай

Как овцы на убой?

Перевод с идиш Айзика Баргтейла

 

(окончание. Начало в № 5(66))

 

 

Часть вторая

 

«И сойдешь с ума от того...»

 

Когда мы рассмотрим обусловленные масштабы, обязательные расчеты и безусловные требования, необходимые до начала восстания, когда мы осмыслим, исходя из этих масштабов, обстоятельства жизни и смерти, соотношение между борьбой и гибелью миллионов в Варшаве и Брюсселе, в Киеве и Париже, во Львове и Амстердаме, только тогда мы сумеем немного понять, кое-что, минимальную часть того, что тогда произошло с евреями. Только тогда мы сможем воссоздать бледную, очень бледную картину того, что мы называем «как овцы на убой».

 

Меньшинство между двумя большинствами

 

С точки зрения угнетаемого меньшинства внутри могучего большинства мы находились в весьма своеобразном положении. Мы не были этническим меньшинством среди одного этнического большинства, а слабым и малым этническим меньшинством между двумя могучими большинствами, страшными врагами. Из-за того, что постоянное, давнее, местное этническое большинство заключило негласный союз с могучим чужим этническим большинством, со своим собственным врагом против нас. Вместе они объявили нам безжалостную войну до конца. И это было единственным, что связывало двух кровных врагов, победителей и побежденных, угнетателей и угнетенных, и тем же была ненависть к нам, желание нас уничтожить.

Так что же, евреи совсем не имели союзников? Куда подевались все доброжелатели во всех странах, которые захватил Гитлер, куда исчезли все верующие, для которых христианство было не только предикатом, а реальной верой? Куда делись все социалисты и другие либералы, для которых человеколюбие, достоинство и жизнь человека были наивысшей духовной ценностью? Эти вопросы очень трагичны и сложны.

Каждый народ в Европе в эпоху Гитлера делился внутри своей собственной среды на пять групп, в отношении к вопросу уничтожения еврейского народа. Прежде всего, это были активные ненавистники евреев, которые с радостью и гордостью впряглись в колесницу Гитлера и вместе с ним уничтожали евреев. Здесь надо учесть, что местные убийцы не всегда сотрудничали с ним в других областях его деятельности. Известны случаи, когда антигитлеровские борцы по своей инициативе убивали евреев. Так было в польском подпольном движении, националистическом и важнейшим в Польше - «Армии Крайовой». И так было на Украине, Волыни и Галиции, после того, как украинское националистическое движение очнулось от детских мечтаний, что Гитлер даст им свободу и самостоятельность. Бандеровцы, которые до этого шли с Гитлером, начали с ним борьбу и одновременно убивали по собственной инициативе евреев в полном соответствии с предписанием Гитлера - до полного уничтожения.

Вторая группа в каждой национальной среде Европы состояла из пассивных врагов евреев. Они не обагряли свои руки еврейской кровью, но были полностью согласны с Гитлером, с его газовыми камерами и крематориями. Разумеется, что и речи не могло быть о том, чтобы они в какой-либо форме пришли евреям на помощь.

Третья группа состояла из нейтралов. Они были заняты своими повседневными делами, своими национальными проблемами и уничтожение евреев не считали для себя важной проблемой, во всяком случае, не настолько важной, чтобы из-за этого чем-либо рисковать.

К четвертой группе относятся пассивные друзья евреев, в различной степени и различных категорий. В нормальное время такие люди рискнули бы говорить добрые слова в адрес евреев и даже помогать им, но в трудные времена, когда помочь еврею было опасно, они были к этому не готовы. Они оставались пассивными.

Последняя, пятая группа состояла из активных союзников евреев. Эти истинные миротворцы, честные и героические праведники, одиночки и считанные семьи, свое пассивное человеколюбие, человеческое отношение к евреям, ненависть к угнетателям и отвращение к убийцам вообще и к массовым убийствам в частности, воплотили в активные действия, в движение, реализующее помощь евреям.

Это разделение было всеобщим. Оно проявлялось повсеместно, в каждой стране, куда Гитлер ступил своим кровавым сапогом. Различие между Украиной и Данией, Литвой и Италией состояло единственно в процентном соотношении пяти групп в каждом отдельно взятом народе. Если на Украине и в Прибалтике, Словакии и Хорватии имелся максимальный процент активных ненавистников евреев и минимальный процент их активных друзей, то положение в Дании было совершенно противоположным. На примере Дании и Италии, Франции и Бельгии можно исследовать, что добрые силы в каждом европейском народе были в состоянии сделать в смысле спасения евреев, сколько тысяч, десятков тысяч и даже сотен тысяч могли быть спасены, если бы доля активных ненавистников не была так велика, если бы пассивные союзники евреев, и в определенной мере, даже нейтральные не евреи не должны были опасаться своих собственных соседей и приятелей, родственников и даже братьев, за свою активную помощь евреям. Поэтому можно с полной уверенностью сказать, что число спасенных евреев зависело от числа активных союзников в большей степени, чем оно зависело от числа их активных ненавистников. Было намного труднее спасти одного еврея во Львове, Каунасе, Варшаве или Риге, чем спасти тысячи евреев в Копенгагене.

Повсюду, на востоке и на западе, положение было одинаковым - люди доброй воли были малочисленны и парализованы, и вынуждены были молчать; жизнью овладели пособники врага, активные и пассивные ненавистники евреев, даже там, где они не были большинством народа. В Литве и на Украине, в Словакии и Хорватии, в Польше и Венгрии - повсюду они находились на острие машины убийств, повсюду они задавали тон, вели страну, становились маленькими властелинами подле могучих, чужих врагов. Других, добрых людей, не было видно и слышно. Негодяи с помощью врага стали большинством даже там, где они им не были.

Поэтому война охватила нас со всех четырех сторон, сверху и снизу, - куда бы мы ни повернулись и не обратились. Мы вынуждены были защищаться от литовцев, латышей и украинцев, венгров и поляков не меньше, а иногда и больше, чем от немцев, из-за того, что гитлеровцы часто не могли точно отличить еврея от не еврея; местные пособники врага, которые зачастую были опаснее самого врага, очень хорошо отличали искомые жертвы по происхождению от своих. Насколько это далеко зашло можно представить себе по автобиографии человека доброй воли, польского полковника Власлава Ковальского. Он рассказывает, что даже в самое последнее время существования Варшавы, когда немцы приказали, чтобы все живое покинуло город, когда он с укрываемыми им евреями скитался по варшавским подвалам, не желая допустить, чтобы они попали в немецкие лапы, то и тогда, во время агонии Варшавы нашлись поляки, которые хотели спасенных им евреев выдать, и он был вынужден использовать свои офицерские, сложившиеся за много лет навыки, чтобы сберечь этих евреев в последние недели перед освобождением. Несомненно, как уже было сказано и широко известно, в каждом европейском Содоме были праведники, где больше, где меньше; однако они были не в силах изменить всю цепь событий, всю проклятую картину.

С тех пор, как существуют народы на земле, большинства и меньшинства, никогда еще не было такого меньшинства, каким были евреи в те черные годы, - такого слабого, такого угнетенного меньшинства, которого смерть поджидала на каждом углу, в ужасном положении без элементарнейших возможностей самозащиты. А то, что мы были так слабы, так беспомощны, без всяких перспектив, еще более усиливало ненависть врага, его желание полностью нас уничтожить.

 

Враг стреляет в народ, который выбросил белый флаг

 

Не еврейский мир относится к нам с уродливой и непостоянной меркой - Эйнштейнов, Бергсонов, Фрейдов и Гейне среди нас «забывают». Но зато за каждого еврея-выродка нам предъявляют счет. Вольно или невольно, но мы переняли многое у врагов евреев: мы ни на минуту не забываем, что шли «как овцы на убой», однако мы абсолютно забываем что-то иное, что может прояснить многое, очень многое в отношении этого вопроса.

Первый народ в истории, который объявил Гитлеру войну в ответ на объявленную им войну, были не поляки, а - как бы фантастично это не выглядело - мы. Чем было убийство фон Рата Гершелем Гриншпаном и убийство Густлофена Довидом Франкфуртером, если не военным предупреждением с нашей стороны Гитлеру в ответ на войну, которую он объявил нам? Разумеется, это была война в той форме и в той мере, на которые мы были способны. А чем были наши тревожные призывы, которыми мы пытались потрясти спокойный и равнодушный мир, пытались донести до его разума, что близится беда и для него? Чем были эти призывы, если не военным ответом на объявленную нам Гитлером войну?

Да, мы были первыми, кто вступил в борьбу с Гитлером, и мы были первыми, кто был побежден им. Невелика была мудрость победить беззащитный народ, безоружный, рассеянный, обремененный стариками и малыми детьми, беременными женщинами и больными. И мы первыми вынуждены были сдаться. Мы, евреи в гетто и лагерях «вывесили белый флаг». Если бы враг оставил нас в покое, если бы он принял нашу сдачу, мы смогли бы сохранить нашу национальную сущность как поляки и французы. Несчастье, однако, заключалось в том, что враг не принял нашей сдачи. Он, вероятно, чувствовал, что нет под солнцем места для нас обоих вместе, его политике убийств и проповеди свободы еврейским народом. Он, очевидно, учуял своим сатанинским нюхом, что мир повидал уже много империй, которые были разрушены, и монархи их выброшены из своих могил, что мы будем всегда иронизировать и насмехаться, если не открыто, то в сердцах, над его помпезным «тысячелетним рейхом». Враг абсолютно не считался с нами. Он не прекратил в нас стрелять и после того, как мы «вывесили белый флаг». Итак, мы находились в полностью противоестественном полюсе защитных возможностей. Мы ни на мгновение не были в положении побежденного народа, который получает возможность, что подразумевает наличие времени, залечить свои раны, прийти в себя от ударов, что нанес ему враг. Мы были оглушены неслыханно страшными ударами, которые враг непрерывно наносил по нашим головам - с первого момента, как он нас увидел, и до газовых камер и рвов. Война против нас не прекращалась ни на мгновение. Враг считал уничтожение еврейского народа своей первейшей кардинальной задачей. Вся его могучая машина, вся его военная, пропагандистская и идейная сила, вся его огромная мощь, весь его потенциал, который был способен раздавить и поработить большие народы и крупные страны, - все было втянуто в борьбу против нас, беспомощных, опустошенных человеческих созданий в городах и местечках. Голод и болезни, угнетающие жестокие приказы, насильственное разделение семей, брань и глумление, и, в конце концов, убийство и смерть преследовали нас одного за другим или всех вместе без малейшего перерыва, день и ночь, не оставляя нам ни малейшей возможности сконцентрировать мысли, собрать разбитые силы.

 

Без «плацдарма» и при беспримерном терроре

 

Мы не имели даже малейшего «плацдарма» для самозащиты. Наш «плацдарм» был вдоль и поперек открыт врагу. Он прогуливался по нему свободно и знал все о каждом нашем движении. Наш тыл вовсе не был тылом. Народ, среди которого мы жили, и который должен был нас защитить, или, как минимум, помочь нам в защите, оказался страшным врагом, который радовался нашей гибели, желал нашего уничтожения, помогая нашему врагу, который был одновременно и его врагом.

У нас не было оружия. И мы не могли получить оружие. Единственным выходом, единственной возможностью себя защитить и, несомненно, единственным путем, чтобы наступать, атаковать, был поиск нового «плацдарма»,  - точно так же его должны были изыскивать все другие: поляки и пленные советские солдаты, и все враги Гитлера, покидавшие города, где властвовал враг, уходили в леса. А уход в леса, если мы даже не упомянем тысячи трудностей, что были в пути, включая предательство местных «домашних» врагов, и упустим из поля зрения убийства евреев в собственно партизанском движении, - этот путь в леса был абсолютно невозможен без оружия. Неукоснительным условием быть принятым в партизаны было - принести с собой оружие. Кто может оценить, сколько еврейских молодых людей было бы спасено от газовых камер и рвов, если бы они имели оружие и были приняты в партизанские отряды?

Недавно мы читали в газетах очень интересное мнение одного французского писателя не еврея, который сам прошел концлагерь. Этот писатель верит, что человек может написать книгу о войне, даже если он сам не воевал; человек же, который не был в концлагере, не может написать книгу о нем. Самой отличительной чертой, ужаснейшим явлением в заключении был террор. Связанные с ним переживания выходят за рамки того, что человеческий разум может понять; кто не прочувствовал на собственном опыте заключение, не может его осмыслить, описать другим людям. Террор, под гнетом которого мы жили в гетто и концлагерях, в Освенциме, не имел себе равных в не еврейских лагерях, или по отношению к не евреям в общих местах заключения. Террор, который был направлен на нас, не имеет себе равных, он был вершиной террора, террором из терроров. Если террор Ивана Грозного или Иосифа Сталина пресекал восстания, способность защищаться, то удушающий, убивающий гитлеровский террор в отношении нас разрушал каждую возможность, каждую искру противостояния, каждое зерно сопротивления.

 

Когда нечего терять, нет сил для борьбы

 

Мы вынуждены ненадолго вновь возвратиться к тому, чем мир был поражен, к вопросу о том, что миллионы шли «как овцы на убой». Все забывают, что эти самые миллионы были вылеплены из того же теста что и Гершель Гриншпан и Довид Фракфуртер, и все еврейские революционеры, которые мужественно боролись с царем. Как это могло произойти, что в «идиллические» эпохи в среде преследуемых евреев находились революционные борцы и рождались Гриншпаны и Франкфуртеры, а именно в тот период, когда гонения достигали своего апогея, в период массовых убийств, все шли так, как они шли? Еврейские грузчики из Варшавы, мужчины-львы, которые только при одном намеке на студенческие антисемитские беспорядки, вступали в борьбу со студентами и одолевали их голыми руками, каким образом они шли как ягнята на варшавскую площадь Умшлаг?

Общепринятое избитое объяснение трусостью не выдерживает проверки логикой. Целый народ, шесть миллионов людей, среди них - солдаты и борцы, люди физически очень развитые, не так просто превращаются в трусов. Оказывается, в человеческой душе происходят явления, что не созвучны установившимся твердым убеждениям. Выясняется, что реакция Самсона в древние времена - «Умри душа моя с филистимлянами!» - не является реакцией каждого нормального человека, когда он находится в положение Самсона. Коли человек рискует своей жизнью, то именно тогда, когда она принадлежит ему, когда у него есть шанс эту жизнь спасти. Однако, когда у него нет этого шанса, когда ему нечего терять, он теряет интерес к цели, которой он все равно не может достигнуть. Когда нет искры надежды на спасение жизни, нет и искры желания бороться, сопротивляться, - пошевелить даже пальцем. Тогда душу охватывает безнадежное отчаяние, что выражается в ожидании смерти, на которую надеются и выпрашивают, чтобы она пришла поскорее и освободила от ужасной жизни, которую уже нельзя спасти, так как она не поддается спасению.

Вот такое ожидание желанной смерти, чтобы она, наконец, пришла, совсем недавно нашло отражение самым неожиданным образом. Популярный варшавский преподаватель иврита Хаим Ахарон Каплан, дневник которого был перевезен в Нью-Йорк его христианским соседом, пишет дословно: «Смерть, которая стоит на пороге, будет нашим спасением...»

 

Когда рушатся устои

 

Многое из того, о чем шла речь выше, объясняет психическое состояние любого человека, еврея и не еврея, которому выпала горькая доля быть стертым с лица земли в немецком лагере смерти. В отношении нас, евреев, - кроме того, что каждый аспект нашего существования был прямо противоположен любой возможности сопротивления, самозащиты, - властвовали обстоятельства, в которых не евреи не были, такие, в которых смерть была единственным выходом.

            Надо помнить, что на еврея, который находился в волчьей пасти, влияли различные сложнейшие морально-психологические факторы. Духовная жизнь еврея, начиная с детства, вращается вокруг трех понятий, трех постулатов. Чем больше еврей их придерживается, тем больше они его поддерживают на долгом историческом пути. Это следующие три понятия: Бог, Человек, Еврей. Эти три понятия в ходе долгого исторического прошлого были для еврея воздухом, которым человек дышит, не отдавая себе даже отчета, что он дышит. И вот эти три живительные понятия лежали здесь в гетто и концлагерях перед глазами еврея униженные, растоптанные, загаженные, утопленные в море грязи и злобы. Эти три понятия требовали от еврея ответа на вопрос: «Что с нами произошло?» И ответ должен был быть прямым и точным. Еврей чувствовал, кто раньше, кто позже, что его мир не только помутился, но вскоре вообще прекратит свое существование.

Вот его понятие  -  Бог, вера в которого у еврея велика. Еврейский Бог - добрый милосердный отец, который прощает человеку его прегрешения и не желает даже согрешившему смерти, а хочет, чтобы он покаялся и свернул с дурного пути. Так возможен ли был какой-либо компромисс между таким Богом и стариками, что умирали от голода, детьми, которых закапывали живьем? А сам факт существования такого гетто разве допускал какую-либо связь с существование такого Бога?

А все интимно-сердечные отношения между Богом и его старшим сыном Иаковом, которому предназначалось стать светочем для народов и Божьим гласом до скончания мира, - они тоже допускали какую-либо связь с тем, что произошло с божьим первенцем?

Что осталось от старшего сына, от его света и гласа здесь, в гетто, в заключении, в темноте газовых камер и рвов смерти?

Каждый намек на мысль, что где-то в небесах существует Бог, добрый и справедливый, который избрал Иакова первенцем среди народов, мог вызвать только усмешку на губах. Такого рода мышление было бы похоже на болтовню сумасшедшего, оборванного, в обносках нищего, который бегает по улицам и кричит, что он - царь.

Во многих гетто ходила легенда о раввине, который, идя на казнь, крикнул своей общине: «На небесах пусто!» А в дневнике Хаима Ахарона Каплана, который уже упоминался, этот крик души выражен в простейших словах. Каплан пишет: «Гетто переполнено слезами и рыданиями. Если они не находят пути к еврейскому Богу, то это признак того, что его нет».

И второе понятие - Человек. Еврейский народ верил не только в Бога на небесах; не менее чем в него, евреи издавна, с их раннего детства, верили в Человека, что живет на земле, что создан по образцу и подобию Божьему, и которому предназначено приподняться к высочайшим вершинам, славя имя Божье, к сотворению царства Божьего на земле. Видения пророка Исайи и других пророков не остались забальзамированными в священных книгах, они были впитаны каждой каплей крови народа. Смыслом еврейской веры было: «Человек добр!». Он страдает только из-за недостатков своего ума и сознания. Но это исправимые недостатки. Поэтому евреи всегда и везде возлагали все свои надежды на разум, науку, учебу, рассудок. Мы все, верующие и неверующие, зная или не зная, ждали дня, когда осуществится пророчество Исайи: «...земля будет наполнена видением, как наполняют море», и тогда «не будут делать зла и вреда на святой горе». Евреи понимали и не перестали понимать и верить в это до сегодняшнего дня, даже после Гитлера, в то, что мир не имеет смысла, и не будет иметь смысла, если он не будет полон разума.

А здесь - в Каунасе и Освенциме, в Плоешти и Дахау - что произошло с Человеком, богом на земле? Он не ступил ни одного шага без арапника в руке, без жестокости, без крови. Он - тот, на которого еврей надеялся, культурный человек и сын одного из самых культурных народов мира, оказался хуже дикого зверя. «Гомо сапиенс» обанкротился вместе со своим небесным создателем. Не только на небесах пусто, но и земля очистилась от обитателей, людей; оказалось, что и земля пустынна, и те, кто ее населяют - звери.

И последнее понятие - Еврей: это было страшнейшим в гетто, то разочарование в самом себе, в самом еврее. Мы все, от раввина до последнего ассимилятора и коммуниста, были воспитаны - отдаем мы себе в этом отчет или нет - на мысли и чувстве, которые стали существенной частью нашего естества, нашего мировоззрения, что «еврей - это что-то иное». Мы верим, что мы - народ духа и морали, милосердия и справедливости. Мы несем в нашей крови максимум из Талмуда, что тот, кто немилостив, не относится к детям нашего праотца Авраама. Такая убежденность, чувственный и умственный комплексы не выдержали испытания в ужасных гетто, страшных лагерях. Еврей здесь, в гетто, хотел оценивать все: себя, другого еврея старой меркой, меркой вчерашнего дня, нормального состояния, и выяснилось, что ничто не выдерживает этой оценки. Мысль о еврейской избранности в сопоставлении с действиями еврейского капо и ужасного еврейского полицейского не могли вызывать ничего другого, кроме насмешки и презрения. А можно ли было свести к какой-либо общности существование такого гетто с избранностью еврейского народа?

Когда одновременно рушатся все устои, тогда еврей должен был прийти к одному из двух выводов: либо добрый Бог, милосердный и полный сострадания - легенда для маленьких детей, а в действительности мир является беспутным кабаком, либо народ так грешен, что он заслужил такую трагическую кару - в таком состоянии не было сил пошевельнуть даже пальцем.

 

«Опозоренные» и «идиоты» постоянно паникуют

 

Кто не видел гетто, тот не может себе представить, что означает постоянная паника. В этой непрекращающейся вечной тревоге, в суматохе и растерянности, трепете и неуверенности в следующей минуте, вскрывались явления, которые весьма трудно представить себе.

Ицхок Цукерман, заместитель руководителя восстания в Варшавском гетто, рассказывал на процессе Эйхмана: «Мы были бойцами, шли впереди и остались в живых. А это было постыдным. Мы стеснялись сами себя. Были друзья, которые говорили: «Это продлится еще несколько считанных дней...», что значило - пока они не избавятся от самих себя и не освободятся от этого позора. И то же самое рассказывает простой еврей, не боец, некий Гольдштейн из местечка Гош в своем дневнике: «Мы стеснялись взглянуть в глаза друг другу...» Они, заключенные евреи, стеснялись, потому что знали и видели, как других евреев уводили на казнь, а они были еще живы. Может ли кто-то подсчитать число евреев, что шли «как овцы на убой» только ради того, чтобы не быть вынужденными стыдиться самих себя?

А еврей, один из руководителей партии «Бунд», Артур Зигельбойм, покончил с собой в Лондоне во время войны в знак протеста против убийства миллионов людей. Кто знает, кто может знать, сколько евреев в гетто шли на смерть с немым протестом, ради немого протеста против злодеяний в мире? Кто знает, сколько евреев шли на смерть из-за отчаяния, потому что они не хотели отличаться от толпы, от общины, от семьи, от всех евреев, которые гибли?

Вот история одного еврея, которого вытащили из бункера в Варшавском гетто и увели с семьей и другими евреями на известную площадь, чтобы там провести проклятую немецкую «селекцию»: кого на смерть, а кого временно к дальнейшей жизни. Когда женщин и детей отделили от мужчин, он крикнул немцу: «Куда ведут наших жен и детей?». Немец ответил кратчайшим образом, он произнес сквозь спазмы смеха: «И-д-и-о-т!» Да, мы были и остались вечными идиотами. Мы не могли понять даже во время ликвидации Варшавского гетто, что люди могут докатиться до того, к чему подошли немцы, что можно миллионы людей взять и уничтожить просто так...

Кто может знать, как велико было число людей, простых, наивных, вечно святых «идиотов», что шли на смерть из-за своего «идиотизма», из-за того, что они не могли себе представить, что можно просто так убивать людей, они верили обещаниям, этим лживо-соблазнительным уверениям врага, что их везут на восток, на работу..., чтобы здесь не возникли эпидемии...

 

«И сойдешь с ума от зрелища перед глазами твоими...»

 

Вся тяжесть неимоверных страданий, вся, от начала до конца, обрушилась на нас в гетто и концлагерях. Нам даже не была запрещена возможность сходить с ума. Не так давно профессор Лео Эйтингер - специалист по психиатрии, бывший узник Освенцима - опубликовал исследования, которые показывают, что гитлеровские лагеря разрушали психику заключенных в них людей.

Ярким отличительным признаком сумасшествия является обострение чувствительности больного. Сошедший с ума человек видит вещи, которые здоровый не замечает, его нормальные органы чувств недостаточны, чтобы проникнуть туда, куда органы чувств больного достигают. Мы тоже там, в гетто и концлагерях, видели эту жизнь, всю связь отношений людей друг к другу и к Богу в совершенно новом свете, в совершенно новой форме, в которой здоровый человек не может эти явления наблюдать и совсем не способен их прочувствовать. Мы находились, так сказать, на оборотной стороне добра и зла, смерти и жизни. Нам была предоставлена злосчастная привилегия: заглянуть в лабораторию природы и увидеть обнаженные корни явлений без прикрас, без одеяний, в которые рядит их природа в нормальное время среди нормальных людей, чтобы не видно было того, что нельзя и не надо видеть, чтобы человек не разочаровывался в своей жизни.

Великое сомнение, сможет ли здоровый человек, нормальный, и кто там не был, на глазах которого смерть не фехтовала год за годом, день и ночь без перерыва, просто нормальный человек - способен ли понять все эти разговоры, всю эту сумасшедшую вязь мыслей и чувств. Неполное понимание этих явлений, невозможность вжиться в сумасшедшую ситуацию, в больную реальность, ни в коей мере не снижает достоинства человека и даже его интеллектуальный уровень. Связь здесь совершенно иная. Однако неспособность полностью разобраться с тем, что происходило с евреем там, не меняла самих фактов. Человек, который находился в пасти льва, часто искал смерть, чтобы она поскорее явилась и покончила с ним.

 

Тысяча и один фактор

 

Тысяча и один фактор был вовлечен в ужасную трагедию, которую называют «как овцы на убой». В этом страшном вареве было все: постоянная паника, физическое и духовное бессилие, стыд жить дальше и святой «идиотизм»; глупая вера в немецкие лживые обещания и бесконечно глубокое отчаяние; невозможность и нежелание отделиться от близких и разрушение духовно-моральных устоев; сумасшествие и милосердие к старому отцу и больной дочери; ожидание смерти и спасителя, и целый ряд других факторов, имеющих общую основу - массовый паралич и массовое самоубийство; кроме одного явления, единственно, чего не было в этом марше смерти - трусости. У нас нет оснований беспокоиться о судьбе наших жертв. Еще грянет день, и они засияют, как свет ясного летнего неба. Мы должны быть обеспокоены собой. Враг уничтожил наших любимых, наши миллионы, не оставив нам даже их могил, зачастую мы даже не знаем как это происходило. Как глупы мы, что оскверняем единственное, что у нас осталось!

Вопросам, которые ставят в связи с маршем смерти, называемым «как овцы на убой», надо придать совершенно иное звучание. Вместо того чтобы спрашивать: «Почему они не сопротивлялись? Почему восстание вспыхнуло лишь после «полуночи»? Почему оно было таким несоразмерно слабым относительно того, каким оно должно было быть?» Задумаемся, надо ли и должно ли спрашивать? Если каждый фактор сам по себе и все вместе были против них, препятствовали возможности самозащиты; если огромные армии могучих и больших народов были разгромлены и пали ниц перед врагом; если вторгшийся враг и местный враг были полностью солидарны в их уничтожении; если они наяву видели, что Бог и Человек заключили общий союз, чтобы их уничтожить; если их сердце и силы были парализованы голодом и нуждой, мучениями и побоями, беспокойством и страхом; если офицеры и комиссары, обученные солдаты воюющих народов шли молча на смерть - как произошло, что они, наши люди, вопреки всему и всем изыскали в себе столько сил, столько веры, столько воли к сопротивлению в рагу в той форме и в той мере, в которой они это сделали. Из какой скалы вытесаны души этого народа?

 

Святость троих

 

Канун весны 1943. Конец второго месяца адар - какой человек может запомнить даты агонии? А те дни были днями агонии: еврейский народ в Европе агонизировал. В тысячах местечек и селений евреи были стерты с лица земли, вырваны с корнем вместе с могильными надгробиями, которые пошли на укладку мостовых, и с кладбищами, превращенными в пастбища для скота. Это выглядело так, словно здесь прошел неестественно могучий ураган, унесший живых и мертвых - всех вместе. Только кое-где еще продолжалась агония. Еще находились селения, еврейские местечки, где бродили одиночки, крохотные остатки от некогда больших общин, и стоял там дьявол и размахивал своим мечом. Он принес с собой «окончательное решение». Огнем и мечом он решал вопрос, ответ на который принадлежит только Богу и человеку.

Среди тех, кто еще бился в последних конвульсиях, были и остатки Варшавы. Многое, очень многое здесь изменилось с тех пор, как началась великая битва. На горизонте уже виднелись первые проблески утренней зари. Издалека слышались победные залпы тех, кто громил грозного врага. Но здесь, в узеньких улочках, где были окружены последние сыны и дочери еврейского народа в польском государстве, не произошло изменений. Все надежды уже давно растаяли. Враг праздновал свою победу в реках еврейской крови и пьянел от нее, хотя его солнце уже клонилось к закату. Иногда казалось, что враг принес это бедствие в мир только ради мести еврейскому народу.

У этих темных улочек и улиц были отняты все иллюзии. В черный день, в конце второго месяца адар 1943-го все здесь было открыто и ясно, четко и определенно. Реальность, чье имя смерть, нависла здесь, как черная туча, над всем сущим.

Иногда казалось, что эту определенность несет на себе каждый вражеский автомобиль, который мчится по кладбищенским улицам, что ее сиянье исходит от серых мундиров самоуверенных охранников домов смерти, и она видна за каждым движением этих «сыновей смерти». Те считанные враги, что приходят еще сюда, в ад улиц Лешно и Заменгоф, Гешно и Мурановской, чтобы поглумиться над еще живыми остатками, разыгрывать комедию «работы», ради того чтобы уничтожить остатки их душ прежде, чем будут уничтожены их тела.

Нет, здесь уже были невозможны никакие иллюзии. Полмиллиона братьев и сестер собрались здесь, в эти узкие улочки и переулки Варшавского гетто. Каждый еврейский человек духа в польском государстве: каждый раввин и каждый писатель, каждый врач и каждый адвокат пришли в Варшаву. Потому что на людей духа враг обрушивал свой гнев, прежде всего, дьявол ведет же вечную борьбу с этим духом. Все они явились сюда, чтобы скрыть свой большой «грех», свою связь с духовностью, со слабой надеждой, что здесь, в огромной бочке им удастся смешаться с другими и их «преступление» не вскроется. От всего этого мириада смешений, от пятидесяти десятков тысяч в живых осталось около двадцати пяти тысяч. Всех остальных враг уже сжег в пылающей бездне Треблинки.

Уже миновали те дни, когда здесь еще существовали какие-то иллюзии, дни от пятого числа месяца адар до первого дня после Судного дня. За эти дни четыреста шестьдесят тысяч «ушли» в Треблинку, среди них многие «добровольно».

Кто в состоянии понять, что происходило в измученных душах этих людей. Они действительно верили, что их посылают на восток, чтобы уменьшить страшную тесноту на этих ужасных улицах? Верили ли они в искренность гнева гитлеровского коменданта, генерала СС Замера, который заявил, что у него закипела кровь, когда до него дошли «ложные слухи», которые распространяются на этих ужасных улицах, о том, что людей высылают для уничтожения? Действительно ли они верили тем письмам, что «прибывали» от высланных, в которых они сообщали, что они живы, работают и довольны своей судьбой? Возможно, они только делали вид, что верили, ради освобождения от этого раз и навсегда, и быстрого избавления от унижения и глумления, от всех этих невыносимых условий, вызывающих у них чувство, что их жизнь грешна, так как они не имеют права жить, в то время как другие, миллионы таких же, как они, ушли самым ужасным образом? Возможно, они симулировали веру в то, что враг говорит, ради избавления от жизни, что была горше смерти?

Прошли уже дни второго урагана, те дни января 1943-го, когда властитель Треблинки вырвал из варшавского ада восемь тысяч людей и перевел их в ад из адов.

И только маленький осколок тех двадцати пяти тысяч человеческих теней, что ожидали здесь своего конца, надеется «придать смысл» своей смерти.

Люди, у которых отняли всякие иллюзии, не имеют оружия и не будут его иметь. Мир по ту сторону ограды был нем и холоден, когда гибли евреи. Мало и ничтожно количество оружия, которое добрые люди с той стороны ограды смерти посылали тем, кто непременно погибнет. Маленькая капля в огромном море. Стремление сынов и дочерей еврейского народа к борьбе не было одобрено.

Да, они не только человеческие тени, измученные голодом и нуждой, угнетаемые день и ночь смертельным страхом, они еще и духовные тени. У них нет надежды на жизнь, но и нет ценностей, за которые стоит умирать.

Все, что еврейский народ собрал в своей душе в течение многих поколений, что закалило его душу и сделало ее несгибаемой, - все это рухнуло сейчас и валялось на этих жутких, узких и мрачных улочках как грязь, как мусор. Враг хорошо целился и точно попал. Все свои стрелы он выпустил в своего наибольшего врага, в душу еврейского народа, в его Тору и в его Веру, в его Дух и его исторический путь. Кто же и что есть еврейский народ? Избранный ли среди народов или мусор, что валяется здесь на свалке? Год за годом, дни и ночи напролет враг трубил вокруг в тысячу труб: «Мусор! Мусор!». И эти вопросы поглотили силы народа, сожгли его душу. Чем является еврейская Тора - она путь к справедливости и учение о правде или учение об обмане и путь нелюдей? Враг непрерывно орал: «Еврейский народ - это ложь, и Тора его ложна!» Народ это слышал, и душа его была поглощена сомнениями, запутался его долгий исторический путь. И он заблудился в этой путанице.

Да, путь еврейского народа был полностью искажен. Где его великий Бог, добрый и справедливый, который властвует над всем миром? За что на еврейский народ свалилась эта огромная и ужасная беда? Кто может докопаться до глубин того отчаяния, что охватило народ, когда даже старый раввин, идя вместе со своей общиной на казнь, мог выдавить из себя: «Кто знает, может, было ошибкой все, во что мы в течение веков верили?»

Нет, им было не за что умирать. Только ложь и кровь находились по ту сторону стены, где люди будто бы свободны, и только подлость, жестокосердие и беспомощность были здесь, по эту сторону стены.

Потому что, когда враг убил Веру в сердцах, на ее могиле буйно разрослась непорядочность. Все книги Торы разошлись по швам, все стало дозволенным, не стало никаких запретов. Беззаконие вселило в сердца людей ужас от того,  что действительно ли добро и зло лишь пустые слова, когда рушатся вчерашние устои, сегодняшние и завтрашние - все вместе?

И поразительнейшее из всех чудес: именно в эти последние дни их пребывания на земле в остатках теней пробудилась жажда жизни, от которой они не могли избавиться. Был ли основой этого чувства трепет перед возвышенным, то чувство высшего уважения, что каждый еврей несет в себе, когда задумывается над вечной мистерией, что называется «жизнь»? Или, может быть, для них, как для каждого творения перед смертью, а особенно для человеческого существа, жизнь стала дорога именно в эти последние минуты, когда они уже видели и предчувствовали ясно, что еще день-два, и жизнь у них будет отнята? Или за этой жаждой жизни скрывалось меланхолическое желание передать большому миру на ту сторону и будущим поколениям все, что с ними произошло, и что они не могли понять своим разумом, или, может быть, в этой яркой вспышке жажды жизни проявился своего рода азарт, желание поступить наперекор могучему противнику? Кто может докопаться до глубин души человека?

Огромное желание вырваться из гетто охватило всех: старых и молодых, мужчин и женщин. Правда, и там, по ту сторону стены, опасность была велика. Враги - пришлые и местные варшавские, те, что должны были протянуть руку помощи, а вместо этого помогали врагу - они поджидали на каждом шагу. Однако при всем при этом, там и только там была хоть какая-то надежда. И те, кто имел хоть слабую тень надежды, убегали. Бежали даже без какой-либо надежды, лишь бы спасти себя от глумления, которое невозможно было выдержать, лишь бы убежать и не видеть того, что человек не в силах видеть. Лишь бы быть от этого подальше, подальше...

И в один из таких дней трем евреям выпало искушение, устоять перед которым только избранным дана сила. Это были трое последних варшавских раввинов. Все остальные религиозные руководители и духовные учителя давно ушли со своими общинами в Треблинку. А на жизнь этих троих уже тоже зарится враг. Вчера или позавчера «ангел смерти» уже интересовался ими. «Есть ли еще раввины в Варшаве?» - допытывался Бранд, опустошитель Варшавы, у членов юденрата. И эти трое хорошо знают об этом. Подобные вещи здесь в такое время не скрывают. Смерть здесь шагает обнаженной, без каких-либо одежд.

Архитектор Авраам Штольцман, человек, сосредоточивший в своих руках связь последнего варшавского общинного учреждения с польским миром, бывший здесь, в гетто, министром иностранных дел человеческих теней, велел позвать этих троих к себе, дав им понять, что у него к ним важное дело. Они собрались у него в комнате. Сердца их сильно стучали. Кто его знает, какое известие у него для них? Для всех здесь понятно и очевидно: хороших известий сейчас не может быть. Если зовут на совещание, то это признак, ясное указание, что готовится опять какое-то зло, что черные тучи уже надвинулись, что новая беда на пороге.

Итак, они сидели несколько минут в ожидании новости. Это были: рабби Менахем Земба - старейший и наиболее известный из троих, имеющий звание гаона и слывущий большим мудрецом, рабби Шимшон Штокмахер - известный оратор и писатель и младший среди них, рабби Довид Шапира - выходец из семьи гаонов и цадиков, зять главного раввина Варшавы Хаима Иошуа Гутшехтера.

Однако архитектор Штольцман приносит сегодня жизнь, а не смерть. У него есть хорошее известие для этих троих раввинов. Для Штольцмана это момент утешения и удачи. Он сегодня тот, кто несет жизнь, а не смерть. Он сегодня должен быть провозвестником освобождения и жизни этих трех последних варшавских раввинов.

Штольцман немногословен. Время здесь, в этих учреждениях, что без устали руководят человеческими тенями, очень дорого и высоко ценится. Потому что эти руководители знают, что дни их общины сочтены. А они стремятся уйти от этой мысли. Они скрываются от нее под маской «официальности» в будничности своей «работы». Они делают вид, будто верят, что их «официальность», их «работа» имеют какое-то значение. Трое приглашенных ждут недолго. Но все-таки «каждая минута кажется годом».

Штольцман рассказывает: высшее руководство римско-католической церкви Варшавы приняло важное для этих троих варшавских раввинов решение. Пришел ли какой-то приказ из Рима или тут вмешалась политика, так как они узнали о решении руководства греко-католической церкви Львова спрятать у себя членов львовского раввината, то ли кровь миллионов потрясла их сердца, и они решили успокоить себя добрым поступком. А может быть, они пришли молиться в свои костелы и не могли это делать, так как их моленью мешала мысль, что их единоверцы стоят на каждом углу, чтобы схватить остатки евреев и передать их в руки врага? Кто это может знать! Достаточно того, что они решили спасти троих варшавских раввинов с их семьями. Они хотят их спрятать в абсолютно надежном и безопасном месте. И они ждут немедленного ответа. Пусть эти трое людей выйдут в соседнюю комнату и там посоветуются.

Я вижу: вот он сидит передо мной, единственный из троих оставшийся в живых, раввин Довид Шапира, живой памятник великой борьбы, в которой должны были выстоять три великие души; вот он сидит в своем учительском доме, окруженный различными книгами, как бывало в доме своего тестя. Но он явно чувствует, что его душа, все его внутреннее «я» находится сейчас в Варшаве, в той общинной комнате со своими двумя приятелями.

И не только с ними. Я все время не мог освободиться от чувства, что человек, который сидит напротив меня, общается с душами тех, чья жизнь и смерть зависела от его тогдашнего решения - с душами его жены и четырех детей.

А раввин Довид рассказывает о том, что происходило в той комнате. Его лицо пламенеет, и речь бежит быстро. Кажется, что голос его доносится с того света, как бы из тумана. Ясно, что человек, с которым я сижу, частый «гость» в той комнате, там, на Купецкой улице Варшавы, куда он отправился советоваться со своими двумя приятелями. Он помнит точно каждый жест, каждое слово из тех, что были произнесены в той комнате - там. Но кто его знает, может быть, не так трудно все помнить. Потому что мало, очень мало было сказано в той комнате. Они сидели там, эти трое людей, и молчали. Их молчание имело тот же самый смысл, что и молчание трех друзей Иова, когда они явились утешать его. Те сидели семь дней: «И никто не говорил ему ни слова ...», и эти три Иова из Варшавы ни слова не вымолвили. Они сидели молча. И только страшные мысли будоражили их разум, - мысли, которых не каждый человек может быть удостоен в таких обстоятельствах и в таком положении.

Раввин Довид говорит. Нет, он не говорит - он кричит. Кому? Мне? Своим двум друзьям? Своей жене и четырем детям? Да, очевидно, что этот крик не предназначен мне, очевидно, что он звучит не из тумана, а направлен как бы в обратную сторону, в туман. Ясно, что человек предъявляет счет своей жизни в тысячу первый раз.

И в самой середине его речи, его рассказ о безмолвном совещании, о том, что было сказано или не было сказано в той комнате, где разыгрывалась драма на библейскую тему, этот человек внезапно вновь заскакивает в комнату Штольцмана, в ту комнату, куда к нему дошел зов жизни.

А в пустоту нашей комнаты в Фюрте, близ Нюрнберга, влетают насыщенные страстью слова, в которых звучат различные ноты. Здесь можно определенно различить звуки тоски и печали, раскаяния и радости - той, что приходит из глубин страданий, своего рода «радости страдания», и той, что приходит и смешивается с первой - с осознанием свершения великого поступка, выполнения высшего долга.

Я слышу голос раввина Довида: «Католический двор отнесся к предложению с полной ответственностью. По отношению к человеку, который не верит в то, что есть на небесах, это предложение надежно на все сто процентов. Но по отношению к человеку, который ведет счет с Богом, оно выглядит совершенно иным».

Едва были произнесены эти слова, этот человек вновь перескакивает к двум своим приятелям. «А я тогда забыл о своей жене и четырех детях!» - кричит голос и объясняет: «Я забыл... Буквально забыл».

Я чувствую, что эти слова обращены к тем, кого с нами нет в этой комнате, они сейчас служат лишь оправданием перед пятью душами, которых из-за этого «забыл» уже нет и больше не будет, словно они явились сюда, в комнату в Фюрте, чтобы предъявить счет этому человеку, который принял решение, определившее их судьбу на все времена. «Вы же видите, - объясняет голос, - я забыл, буквально забыл». Кажется, что эта драматическая комната на Купецкой улице в Варшаве способствовала появлению этого самого «забыл». Очевидно, что эти собрались здесь специально ради того, чтобы «забыть» все, что они так хорошо умели и знали.

И не только этот человек, что сидит напротив меня, «забыл» свою жену и детей. Старейший из троих, гаон с феноменальной памятью тоже «забыл», чему он здесь, в гетто Варшавы учил, и что часто повторял людям.

Раввин Менахем проповедовал, что точно так же, как в древние времена, когда тогдашние враги намерены были уничтожить души и оставить в целости наши тела, существовала святая Божья заповедь жертвовать своим телом ради спасения души, так и сегодня, когда враг стремится уничтожить наши тела, святой Божьей заповедью является спасение тела ценой жертвы души.

И все трое вместе «забыли» все, чему они учили людей в течение четырех лет, что стало не более чем выхолощенным понятием, что сейчас никто больше не думает о том, что раввин делает или не делает, что в действительности они находятся по ту сторону «жизни» со всем своим учением; они, в сущности, духовно скончались на этом кладбище, духовно умерли для своей общины, и их община умерла для них; возможно, только один из тысячи вспоминает иногда, что есть еще раввин на свете.

Но, оказывается, не все они «забыли». Существуют понятия, которые они отлично помнили. Вот этот человек, что сидит напротив меня, помнит евреев из дома 36/40 на Мурановской улице, тех «неофициальных», «диких» евреев того «дикого» дома, тех щепок, что не сгорели во всех предыдущих пожарищах, кто по расчетам и планам врага уже «должен быть» в Треблинке, а они все еще «неофициально» ютились здесь, те евреи, о которых раввин Довид говорит: «Каждое слово утешения было для них спасением».

И он, раввин Довид, хорошо помнит раввина Якова Серебреника, бесхитростного и благочестивого, из молельни хасидов, что находилась в том «диком» доме, а он, человек, который кричит мне, и был тем единственным человеком со стороны, что приходил сюда молиться, и один его приход, его риск расстаться с несколькими оставшимися ему днями жизни, его появление для молитвы в «рабочее время», когда на этой улице расстреливали на месте каждого обнаруженного еврея, приносило раввину Якову Серебренику утешение. Раввин Довид представил себе горечь той минуты, которую почувствует этот честный раввин Яков, когда узнает, что раввин Довид оставил «неофициальную» хасидскую молельню ему, раввину Якову, и ушел прятаться у «них».

Оказывается, что это «забыл» относилось к далеко не простым понятиям. Именно поэтому раввин Довид очень боялся и стеснялся своих дум, что склоняли его разбудить свою память. И вдруг я, без какой-либо связи с тем что было сказано до этого, слышу, как из его уст вырываются совершенно другие слова, совершенно из другого источника: «Если бы душа имела лицо, она бы застеснялась тогда, покраснела от стыда из-за одних только мыслей».

И поэтому этот человек не допустил, чтобы обрывки мыслей, которые будоражили его разум, не обрели конкретной формы, формы законченных мыслей. И поэтому он «забыл» своих жену и детей. Потому что этот человек стеснялся того, чтобы, не дай Бог, в его душе родилась хоть крошка недостойной мысли о спасении со своей семьей в то время, когда все остальные останутся здесь на муки и погибель.

Он не заканчивает своей фразы «о страхе перед мыслью» и вновь говорит: «В сущности, тот момент был возвышеннее и святее собственного спасения. Спасти себя или не спастись было намного менее важно и возвышенно, чем то что с нами происходило в эти минуты или часы».

Поэтому сколько времени длилось безмолвное совещание, этот человек сказать не может. «Возможно, минуту, а может быть, и все три часа». Этот отрезок времени казался целым годом. Раввин Довид признается: часто, очень часто он возвращается вновь в ту комнату, к тем минутам. И, когда он приходит туда, он чувствует, что должен подняться до тех духовных высот, а когда возвращается оттуда, чувствует себя так, будто вернулся из другого мира, где дуют иные ветры, не те, что дуют здесь в городе Фюрте, в этой проклятой нацистской стране.

Молчание было прервано. Человек, единственный из троих оставшийся в живых, прервал его. По книгам он познавал глубины. Этот человек знает, что в таком положении не существует, да и не может существовать уверенное и прочное «да» или прочное и уверенное «нет»; он знает, что свет и тьма ведут постоянную борьбу в человеческом сердце. И поэтому прервал молчание. Он боялся что, не дай Бог, в сердцах его друзей по несчастью зародилась другая мысль, точнее говоря, зародыш другой мысли. Поэтому он прервал то молчание, он не хотел допустить, чтобы зародыш мысли обрел реальную и определенную форму.

Раввин Довид имел право прервать молчание. Он был младшим среди троих, его семья была еще жива, и все знали о сердечной любви молодого раввина к своей жене и детям.

Он сказал: «Я младший среди вас. Мои слова не обязывают вас ни к чему. Мы все знаем, что не можем здесь ничем никому помочь. Но только тот факт, что мы вместе со всеми, что мы их не покидаем, приносит большое утешение людям. У меня нет сил покинуть Варшаву». Простые слова, без прикрас, без пафоса и высокопарности, как просто все, что было здесь вокруг.

И он добавил: «Нет места свободного от Бога, а мы от него будем скрываться? Тот же Бог, что существует там, существует и здесь». И вновь простые слова, произносившиеся тысячи раз, и которые будут произнесены еще, кто его знает сколько раз людьми, в чьих сердцах живет великая Вера.

Когда человек произнес эти слова, с сердец его приятелей свалилась огромная тяжесть. Никто больше не обронил ни слова. Только плач, тихий и святой плач вырвался из глубин их сердец. Плач счастливый и горестный одновременно. Они плакали оттого, что их постигла кара оказаться в таком положении, и они удостоились чести принять такое решение.

В тот час эти трое людей навечно связали свои души с душами всех праведников и святых еврейского народа, в час, когда их уста произнесли единственные избранные ими слова: «Не надо по этому поводу вести никаких переговоров».

Мало в еврейском народе святых и праведников, удостоенных чести стать святыми мучениками своего народа, и святость которых известна нам, потому что один из них остался в живых.

Кто может оценить число святых и праведников, что достигли духовной высоты этих варшавских раввинов, - а их жертвенность скрыта от нас, безвестна, нема?

        Мы все, живущие в этом поколении - пыль под их ногами.

 

 

 

 

ГЛОССАРИЙ

 

Адар  - название одного из весенних месяцев, шестого по порядку, по еврейскому летоисчислению.

Амалекитяне   - потомки Амалека - одного из сыновей Эсава. Амалекитяне первыми напали на сынов Израилевых по выходе их из Египта, как рассказано в Торе. Это слово стало именем нарицательным для обозначения всех врагов еврейского народа.

Галутный - прилагательное от слова «галут» (букв. «изгнание»), вынужденное пребывание еврейского народа вне родной страны Эрец-Исраэль.

Гаон - (букв. «гордость, гений»), официальный титул глав иешив в Вавилонии. Впоследствии, утратив значение официального титула, этот термин стал применяться как почетный эпитет, отличающий выдающегося знатока и толкователя Торы.

Гершель Гриншпан  - (род. 1921 г., Ганновер) - еврейский юноша, убивший дипломата германского посольства  Эрнста фон Рата в Париже. Родился в семье польских евреев, переехал в Париж в 1938. Узнав, что 28 октября 1938 года нацистские власти начали депортацию из Германии польских евреев, в числе которых были его родители, Гриншпан решил привлечь к этой проблеме общественное мнение и выстрелил в  Эрнста фон Рата. Это покушение послужило поводом для погромов в Германии под общим названием «Хрустальная ночь». Гриншпан был задержан во Франции и фашистским правительством передан Германии.

Довид Франкфуртер - (род.1909, в Хорватии) - сын раввина, студент литературного отделения. Во время учебы в Германии столкнулся с проявлениями антисемитизма. Покинув Германию, Франкфуртер поселился в Швейцарии. 4 февраля 1936 года он убил вождя швейцарских нацистов Вильгельма Густлофа. Франкфуртер был осужден на 18 лет, 9 отсидел и был помилован, после чего эмигрировал в Израиль, где работал в Министерстве обороны. Написал книгу «Месть» в 1948. В 1964  посетил Швейцарию.

Процесс Эйхмана - судебный процесс над нацистским преступником Адольфом Эйхманом, проведенный в Иерусалиме после его поимки в 1961 в Аргентине.

Сабра (мн.ч. сабры) - еврей, рожденный в Эрец-Исраэль, букв. «кактус».

Сихэмское сказание  - события, описанные в гл. 34-й Книги Бытия. В ней рассказано, как в ответ на изнасилование Сихэмом  Лии  - дочери Дины, братья Лии Симон и Левий - сыновья Иакова - обманом вырезали и разграбили  родной город Сихэма, поставив под угрозу истребления весь род Иакова.

Цадик - праведник, в религиозно-мистическом движении иудаизма -  хасидизме   духовный вождь движения.

Юденрат - орган «самоуправления», установленный фашистами в гетто на оккупированных территориях европейских стран и СССР.

 

 

 

Автор, который прошел через все трудности Катастрофы, отвечает в эссе и рассказе  на злосчастный вопрос, что особенно волнует молодежь: «Почему наши братья не сопротивлялись бандитам и шли к ним, как овцы на убой?».

Несколько цитат:

 

<…> Мы добиваемся, требуем от директоров всех средних школ, чтобы она (брошюра) находилась в руках каждого школьника, и чтобы в каждом классе они ее прочли,  и два часа в неделю было выделено на ее обсуждение. <…>

Из циркуляра Министерства образования Израиля, 1962 г.

 

<…> Против этого, уводящего от сути дела вопроса «Как овцы на убой?», выступает к. Шабтай. Он приводит много примеров из мировой истории и истории еврейского народа. Что судьба слабого и побежденного меньшинства тяжка и горька и что победившее большинство совершает с ним что хочет и не дает ему вздохнуть. <…>

«Свобода», израильская газета, апрель 1962 г.

 

<…> острый взгляд на эту Катастрофу бросает и рассказ о вещах, что были непостижимы <…>

«Омер», израильская газета, 1962 г.

 

<…> весь этот вопрос о хождении как овцы к закланию бессмыслен, и это объяснил Шабтай в книге «Как овцы на убой?». Что восстание тоже имеет свои стабильные законы. Что оно спонтанно не возникает и требует фундаментальной подготовки. Оно никогда не возникает, если не имеет минимальных условий для победы. Ему должно способствовать историческое время. И вообще любое восстание должно иметь широкую общественную поддержку<…>

«Наблюдатель», израильская газета, 11 апреля 1962 г.

 

---

   

---

    
         

___Реклама___

---