Борис Шейнин

 

"Не дай умереть ребёнку"

( воспоминания киносценариста)

Книга вторая

(первую книгу читайте в №9(58) и сл.)

 

 

"После фильма"

     В журнале "Советиш Геймланд" я взялся вести раздел кино. Я поместил там несколько рецензий на советские и зарубежные фильмы, среди персонажей которых узнавались евреи.
     В номере десятом за 1973 год впервые в советском издании появилась моя рецензия на израильский фильм "Осада".
     Тогда дипломатических отношений с Израилем у Советского Союза ещё не было. Их порвали сразу после победы еврейского государства в Шестидневной войне, как бы в наказание. При этом, вопреки всякой логике, страну, сумевшую себя защитить, объявили агрессором. И так рьяно и долго твердили это, что, похоже, сами тому поверили.
     В 1973 году партийные вожди еще цепко держались зубами за ими же провозглашенную линию на всестороннюю поддержку "прогрессивных арабских режимов". А те, в свою очередь, учуяв слабинку в позиции Советского Союза, шантажировали его, изображая болезненную реакцию на малейшие намеки на возможность установления каких-либо контактов с "агрессором".

     Возникла уникальная ситуация: те, кому Советский Союз, многого лишая собственный народ, оказывал огромную помощь, навязывали ему свои правила поведения.
     Официально для участия в Московском международном кинофестивале летом 1973 года израильские кинематографисты не приглашались. Еще бы - арабские друзья не поняли бы этого! Но, Министерство иностранных дел, похоже, всё же пыталось вырваться из арабских объятий. По своей линии дипломаты пригласили в Москву израильского кинорежиссёра и общественного деятеля Якова Агмона. Говорили, что у себя в стране он был известен как человек, чьи политические и эстетические взгляды отличались уважительной самостоятельностью и независимостью.
     Агмон привез свой фильм "Осада". Разумеется, в конкурсную программу его не включили. Но фильм показывали вне конкурса, за пределами фестивального зала и без широкой огласки. Но по Москве быстро разнесся слух об израильской картине, и многим удалось её посмотреть. Повезло и мне.
     Фильм привлекал своей достоверностью в показе жизни простых людей маленькой страны, окружённой воинственными и враждебными соседями.

     Фильм подводил зрителей к пониманию того, что у арабо-еврейского конфликта нет военного решения, что бессмысленная война одинаково несет горе и евреям и арабам.
     Я решил встретиться с режиссёром, взять у него интервью. Это оказалось совсем не простым делом - в списках иностранцев, проживавших в фестивальном отеле "Россия", израильский режиссёр не значился. Мне стоило немалых трудов, чтобы узнать телефон номера, в котором остановился Агмон. Но и сам режиссёр был предельно осторожен. Только после того, как убедился, что я действительно представляю еврейский журнал, он дал согласие на встречу.

     Агмон был в хорошем настроении. Мидовцы усердно опекали его, знакомя с достопримечательностями советской столицы. Они даже устроили экскурсию по Подмосковью с посещением какого-то образцового колхоза.
     Приглашение Агмона в Москву в моём представлении было определенным намёком на то, что грядут перемены в политике Советского Союза по отношению к Израилю.
     Агмон в какой-то мере являлся выразителем общественного мнения своей страны и ещё, похоже, был близок к правящим кругам Израиля. На понятном профессионалам языке дипломатии его появление в Москве несло достаточно прозрачный смысл. Конечно, мне хотелось хоть чем-то способствовать переменам. И я в очередной раз наивно полагал, что моя рецензия как раз окажется кстати. Но должен был миновать еще какой-то десяток лет, прежде чем Москва дерзнула пойти на восстановление дипломатических отношений с Тель-Авивом.

     Кстати, этому акту справедливости предшествовал выход на наши экраны первого советско-израильского документального фильма "Неизвестный Израиль". И мне лестно, что автором сценария того фильма был я.
     Но тогда, в 1973 году, кто бы рискнул предполагать такое? Моя рецензия на фильм Агмона была напечатана в октябрьском номере "Советиш Геймланд". Я очень хотел, чтобы журнал попал в руки Агмона и надеялся узнать его мнение о московской рецензии. Но... Как много этих проклятых "но" возникало на нашем пути! В октябре разразилась война "Судного дня". И с нею снова улетучились надежды на восстановление отношений между нашими странами.
     Не знаю, дошел ли до Агмона октябрьский номер журнала. Если и дошел, то, наверно, ему было вовсе не до того, чтобы оценивать мою авторскую прыть. Знаю только, что в Москве он больше не появлялся и в контакты с советскими дипломатами больше не вступал.
     Доводилось мне писать рецензии и на документальные ленты, снятые арабскими кинематографистами. Я искал в тех фильмах то, что могло быть хотя бы намёком на поиски взаимопонимания с израильскими соседями.

     Мне было интересно познакомиться с молодыми палестинцами, обучавшимися в институте Кинематографии. Это оказались весьма образованные, мыслящие ребята. Думаю, что интернациональная и доброжелательная атмосфера киноинститута, где между студентами и преподавателями традиционно складываются отношения, далёкие от официальных, каким-то образом отразилась и на их взглядах.
     Один из молодых палестинцев избрал темой кандидатской диссертации проблемы становления "прогрессивного" кино Ближнего востока. Диссертацию дали мне на рецензирование. Я отметил очевидные достоинства работы, которая содержала достаточно интересный анализ тенденций зарождавшихся тогда национальных кинематографий арабских стран.

     Одновременно я обратил внимание на то, что представленная диссертантом картина не может считаться полной без анализа фильмов, снимающихся в Израиле.
     На одном из московских кинофестивалей я познакомился с культурным советником представительства ООП доктором Шауки. Он известный на Востоке поэт. В последствии, я убедился, что среди палестинцев много людей поэтически, образно воспринимающих мир. Может быть не конкретное, а образное видение событий - это одна из характерных черт того, что называют сегодня менталитетом этого народа? Что же касается доктора Шауки, то, работая в Москве, он не терял времени даром. Он переводил на арабский язык русских поэтов. Издал на своей родине первую антологию русской поэзии. У меня хранится книга его стихов. Увы, кроме написанной по-русски теплой дарственной надписи автора, я ничего не могу в ней прочесть. Вязь арабской письменности для меня остаётся одной из таинственных и волнующих загадок.

     К сожалению, какие-то интриги внутри палестинского представительства вынудили Шауки, против его желания, покинуть нашу страну. Кажется, в последствии он стал представителем ООП в Варшаве.
     Помню, как-то он пригласил меня к себе. Отмечали день рождения его сына. Были гости-палестинцы. Застолье походило на грузинское - длинные поэтичные тосты... Да и обильная острая пища напомнила то, что доводилось отведывать в Грузии. Мой тост не отличался оригинальностью. Я предложил выпить за то, чтобы поскорее была найдена формула мира на Ближнем востоке. И еще добавил: - Ведь мы, евреи и арабы - братья. Мы - семиты.
     В ответ один из гостей неожиданно вскочил и громко возразил: - Семиты - это мы - арабы. А вы - не семиты. Вы - хазары!
     Мне это утверждение показалось забавным. Если евреи не семиты, то против кого же выступали и в давние времена и выступают в наши дни антисемиты? Ну, уж точно, не арабов они имеют в виду.

     Но потом вспомнились мне публикации в "Комсомольской правде", автор которых был Евсеев - доктор каких-то непонятных мне наук. Он доказывал, что такого народа - евреев вообще в природе не существует. Их придумали сионисты. Евсеев был самым верным продолжателем того, что начал в нашей стране Иванов. По количеству публикаций он, похоже, был лидером среди официальных "знатоков", специализировавшихся на разоблачениях "реакционной сущности сионизма".
     Судьба миловала меня. С Евсеевым мне не довелось ни разу встречаться.

     Погиб он в автомобильной катастрофе и его последователи приписывали это заговору сионистов. Местом научных изысков доктора наук был академический "Институт народов Азии и Востока". Там собралась "теплая" компания. В их представлении на географической карте Ближневосточного региона всё могло сложиться прекрасно, если бы не затесался туда какой-то Израиль. Сколько диссертаций было сочинено на эту тему и нашими, отечественными спецами по Ближнему востоку, и их арабскими единомышленниками, наверно никогда не узнать, поскольку почти все они были помечены грифом "Секретно". Но эти, защищенные в институте кандидатские и докторские диссертации, и нашим и зарубежным энтузиастам борьбы с "международным сионизмом" гарантировали весьма благополучное существование.

     За время работы над фильмом мы стали друзьями с Рабиновичем. И после, когда нас больше не связывали деловые отношения, мы часто встречались, часами беседовали по телефону, обсуждали события в стране и на Ближнем востоке. Как-то, роясь в старинных книгах, я нашел указание на то, что в прошлом столетии в Замоскворечье - районе Москвы, который принято считать исконно русским, было многочисленное еврейское поселение. Там в тесноте и бедности обитали мастеровые люди - сапожники, портные, скорняки, лавочники... В начале двадцатого столетия городские власти решили очистить российскую столицу от иноверцев. Выдворение их проводилось с большой жестокостью. Об этом с негодованием писал Лев Толстой, случайно ставший свидетелем обращения жандармов с несчастными на Варшавском вокзале. Почему-то евреев тогда высылали не в Сибирь и не на Дальний Восток, а в благополучную Варшаву. А там журналисты, встречавшие поезд с изгнанниками, с удивлением констатировали, что те являются большими патриотами России, нежели жестокие и тупые чины, изгнавшие их из родных лачуг.

     О своей находке я рассказал Рабиновичу. События начала столетия заинтересовали его. Он продолжил поиск в архивах. И в результате в журнале "Советиш Геймланд" появился его очерк о еврейском поселении в старой Москве. К сожалению, тогда ещё журнал на русский язык не переводили, а читателей у еврейского издания было так мало, что эта публикация, как и многие другие, прошла незамеченной широкой общественностью.
     Со временем советское руководство начало болезненно реагировать на вспыхивавшие за рубежом кампании, в которых Советский Союз обвиняли в ущемлении прав евреев. Руководители государства, выезжавшие с официальными и неофициальными визитами за рубеж, понимали, что на пресс-конференциях им неизменно придется отвечать на вопросы, связанные с положением евреев в Советском Союзе. Ссылки на отсутствие такой проблемы уже не срабатывали. Но чтобы что-то утверждать, надо, по меньшей мере, владеть цифрами, фактами...
     Разумеется, всё в стране обстояло не так примитивно, как это представлялось зарубежным борцам "за права советских евреев". И на любой упрёк всегда можно было отыскать множество примеров, столь же примитивно доказывающих нечто совсем противоположное. Тогда ходил анекдот, показывавший как однажды "вляпался" с еврейским вопросом сам Никита Хрущев.

     Рассказывали, будто бы в беседе с де Голлем он, доказывая, что дискриминация евреев в Советском Союзе отсутствует, приводил цифры: столько-то евреев заседают в Верховном Совете, столько-то ученых, студентов, деятелей культуры... Завершая свой красочный подсчет, в полемическом запале Хрущев спросил: - А у вас как?
     - А у нас не считают. - Отвечал французский Президент.
     И всё же, считать хотелось. Потому что, на самом деле, цифры были весьма убедительными. Действительно, за каких-то полвека потомки бывших обитателей "Черты оседлости" вышли на широкий простор профессиональной, общественной и государственной деятельности. Правда, при этом стремительно и неизбежно угасала национальная еврейская культура, вытеснялся язык, стиралась связь поколений.

     Всякий раз, когда готовился очередной важный государственный визит за рубеж, работнику АПН Рабиновичу поручали готовить "информационный материал". Особо много забот и ожиданий связывалось с визитом тогдашнего Председателя Совета Министров Косыгина в Канаду.

     Рабинович трудился несколько дней и ночей, снабдив советского премьера исчерпывающей информацией по "еврейскому вопросу". Упоминалось там и о планах возрождения еврейских школ и театра, развития научного центра в Еврейской Автономной области и многое другое, что, похоже, реализовывать никто не собирался. Добросовестно выполнив важное поручение, Рабинович, со свойственным ему грустным юмором сказал мне: - Когда они собираются за границу, они готовы сделать всё, чтобы евреям было хорошо. Но когда возвращаются - они об этом забывают...

     Умер Рабинович неожиданно. Зимой поехал в писательский дом творчества в Макеевку. Там намеревался вместе с женой встречать Новый год. Но, как назло, простудился. Чтобы избавиться от насморка, закапал в нос какие-то капли и... потерял сознание.
     Пока отыскали врача - человека не стало.
     До Нового года оставалось всего три дня. Покойник - не самое желанное приложение к новогодней ёлке. Но, чтобы вывезти его в Москву - нужен гроб. А до Москвы - сто километров. Специальную машину оттуда не вызвать - другой район.
     Сыновья с трудом договорились с водителем какой-то грузовой машины, направлявшейся в Москву, что положат покойника в кузов. Дело было рискованное. На подъездах к Москве дежурит милиция, проверяет все машины, вылавливая браконьеров, вырубающих в лесах ёлки. Если обнаружат в машине покойника без гроба, да ещё и без соответствующих документов - в Москву не пропустят.
     Носилки с Рабиновичем затащили в кузов, чем-то накрыли.
     У поста ГАИ милиционер остановил машину. Ребята обомлели. Милиционер проверил путевой лист у шофёра. Там было всё в ажуре. А в кузов заглянуть поленился - уж очень сильный стоял мороз.

     Так доехали до дома. Дальше - другая проблема. В доме-новостройке лестничные марши предельно ужаты. Носилки здесь не развернуть. А подняться надо на седьмой этаж!
     Кабина лифта - узкая. Очевидно, архитекторы были большими оптимистами. Разрабатывая "экономичную" планировку дома, они, вероятно, полагали, что никто из жильцов ни болеть, ни тем более - умирать не станет.
     Сыновья поставили окаменевший труп на ноги и, обняв его, внесли в лифт. Так Рабинович в последний раз вернулся домой. Сыновья по еврейскому обычаю уложили покойника на пол.
     Многие поминали его добрым словом. Многие искренно переживали смерть этого хорошего человека.
     А я, размышляя о нём, думал, какое это счастье иметь сыновей, которые могут на своих крепких плечах понести отца в последний путь. Не зря поминальную молитву - Кадыш положено произносить сыновьям...

     " Я БЫЛ ЧЛЕНОМ  АКСО "

     Когда однажды мне позвонил человек, назвавшийся инструктором ЦК, и сказал, что хочет со мной посоветоваться, и для этого просит приехать к нему, я не очень удивился. Работавший в АПН Рабинович рассказывал мне, что его много раз приглашали в ЦК для бесед. Оказывается, так, собирая "мнение народа", там готовят какие-то предложения в "верха".
     Инструктор показался мне понятливым и доброжелательным. Конечно, беседа велась вокруг так называемых "еврейских проблем". Сначала - о Ближнем востоке... Не кажется ли мне, что разрыв дипломатических отношений с Израилем был ошибкой?
     - Я в этом не сомневаюсь. - Отвечал я. - Этим актом Советский Союз поставил себя в дурацкое положение.
     Инструктор согласился со мной. Посетовал, что, к сожалению, не всё тогда было продумано. А теперь что-либо изменить очень трудно. Наши друзья нас не поймут.

     Я пожал плечами. По-моему, разрывая отношения, наши деятели руководствовались не разумом, а эмоциями. И если они, наконец, начинают понимать, что сотворили глупость, то я готов им посочувствовать. Очевидно, всё же были какие-то границы, переступать через которые мне не полагалось. Последняя моя реплика инструктору явно не понравилась. И он, осуждая мою невоздержанность, нахмурился. А чего тут хмуриться? Он же сам меня пригласил и при этом просил быть откровенным!
     Я понимал, что беседовал он не только со мной. Запланирован опрос многих людей. В ЦК что-то готовят, и хотят получить представление о настроениях людей еврейской национальности. А коли так - пусть не хмурится, а выслушивает.
     И еще... Оказалось, инструктора интересует мое мнение, как сделать Еврейскую Автономную область более привлекательной для евреев. Ведь не секрет, что новые переселенцы туда не едут.

     Боже мой! Сталин собирался решить эту проблему просто: взять да выселить всех советских евреев на Дальний восток. А чтобы было им не очень обидно, назвать Автономную область республикой. Инструктор снова поморщился. Он просит совета. А что советовать? Я что ли первый, кому этот вопрос задают? Я рассказал, что в Новосибирском Академгородке видел много молодых евреев - и студентов, и ученых. Позовите их в Биробиджанский Академгородок и вы убедитесь - туда многие поедут.
     Инструктор поведал, что подобное мнение в ЦК уже известно. Вопрос о создании научного центра в Еврейской автономной области прорабатывается.
     Возможно, так оно и было - вопрос прорабатывался. Но почему-то не доработали. Уж это точно.
     - А еще, - растолковывал он мне, - правительству трудно учитывать настроения и запросы людей этой этнической группы. Ведь, в отличие от других советских народов, у евреев в государстве нет представительного органа.
     Согласен ли я с ним, что такой орган нужен, и каким он должен быть?

     Мы рассуждали, перебирая различные варианты. Что если евреям иметь свое представительство при Верховном Совете? Хорошо бы, но поймут ли это союзные республики? Тогда может быть создать еврейскую секцию при Союзе обществ дружбы с зарубежными странами? Оказывается, и такое предложение уже выдвигалось. Категорически возражает руководство Союза. В то время в ССОДе набирали обороты контакты с "дружественными арабскими режимами". Если в недрах этой организации возникнет какое-то особое еврейское подразделение, арабы могут отшатнуться.
     В ответ на мою реплику, что это уже станет их проблемой, инструктор в очередной раз нахмурился.
     Наконец, я напомнил о Еврейском Антифашистском комитете, который сыграл выдающуюся роль в борьбе нашего народа с нацизмом, а потом был уничтожен Сталиным.

     - Ну, зачем напоминать о прошлом, с которым партия навсегда покончила? - возразил инструктор. И, похоже, не мне первому приходилось ему это объяснять. Получалось, как в той присказке: " И хочется, и колется, но мама не велит..."
     Наша беседа длилась больше часа. Но мы так и не нашли решения проблемы, которое устроило бы всех, включая " арабских друзей " нашей страны.
     Странное впечатление осталось у меня от встречи с Инструктором ЦК.
     Тот несколько раз подчеркивал, что его интересует именно мое мнение. И что именно оно поможет решить государственный вопрос. Но он не полагал, что тщеславие - это та человеческая слабинка, которую, слава Богу, я в себе никогда не находил. Я отлично понимал, что людям, которые решают судьбы страны, мои советы не нужны. Да и мое мнение о них, каким бы нелестным оно ни складывалось, их тоже никак не волнует. Так в чем же дело? Откуда такое трогательное "внимание" к моей персоне?

     В то время, под давлением массовых кампаний, проводившихся за рубежом, советское правительство было вынуждено приоткрыть шлюзы - разрешить евреям выезд из страны для воссоединения с родственниками в Израиле. Сверх ожидания, эмиграция стала набирать значительные размеры. Во всяком случае, больше нельзя было делать вид, будто проблема выезда евреев вовсе не существует. Но самым неожиданным и "возмутительным" оказалось то, что люди, покидавшие страну по израильской визе, через некоторое время объявлялись совсем в другом месте - за океаном. Вот с этим власти смириться никак не могли. И не спроста. Не требуется семи пядей во лбу, чтобы понять: сей факт свидетельствует о том, что эмиграция в своей основе носит не национальный или религиозный, как нас пытались убедить, а социальный характер.

     Короче - люди бежали от системы. Каким-то подспудным, неосознанным порой чувством, они ощущали, что корабль социализма наткнулся на риф. Образовалась течь, и залатать пробоину уже никто не сможет.
     В восьмидесятых, когда один за другим уходили из жизни престарелые вожди (в народе это назвали "гонками на катафалках"), число желающих бросить тонущий корабль и на подручных средствах доплыть до берега стремительно возрастало. Но вот пост Генсека занял Андропов. Сегодня это может показаться странным, а тогда многие именно с ним связывали надежды на прогрессивное развитие страны. Предполагалось, что у этого человека светлая голова, железная воля и долгая жизнь. Хотелось верить, что ему известен диагноз болезни, от которой хронически недомогала система. И еще допускалось, что он - тот доктор, кому известны средства для её лечения.

     Наша " доверительная" беседа с Инструктором состоялась еще при Брежневе. Следующий звонок раздался уже в Андроповское время. Инструктор бодрым голосом сообщил, что наше с ним предложение, наконец-то, поддержали Инстанции.
     - Какое предложение?
     - Ну, как же. Решено создать комитет, представляющий в стране евреев.
     И еще спросил, согласен ли я принять участие в работе этого комитета?
     Прошли еще пару недель, и Инструктор радостно сообщил, что я включен в инициативную группу, и что с членами группы состоится беседе на Старой площади на самом высоком уровне. К стыду своему, я не знал, что место, где находится здание ЦК КПСС, называется Старой площадью.

     Ну, а кто являет собой самый высокий уровень, мне растолковывать не надо было. Ожидалась встреча с Андроповым.
     И вот назван подъезд, где заказан пропуск. Вместе с другими членами так называемой инициативной группы иду туда, куда проводит нас Инструктор, на этот раз торжественный и многозначительный.
     А дальше - не совсем понятное. Однако, спросить не у кого - Инструктор от меня далеко. В большом кабинете нас принимает не Андропов, а секретарь ЦК Зимянин.
     Теперь-то я знаю. Именно в те дни заявила о себе нежданная болезнь Андропова, которая очень быстро уложила и этого Генсека в катафалк.
     Зимянин, конечно - не самый высокий уровень. Но тоже высокий. Ни до, ни после мне не доводилось беседовать с партийными деятелями такого ранга.
     Из-за стола навстречу нам поднялся невысокий с простецкими манерами человек, с глубоко сидящими небольшими глазёнками сверкающими чёрным лаком, и улыбкой, похожей на ухмылку. Он поздоровался с каждым за руку и, как ни странно, у меня возникло ощущение, будто я давно знаком с этим человеком.

     Мы уселись за длинным столом, где для каждого уже были приготовлены блокноты и карандаши. Инструктор представил Зимянину каждого из нас. И тут я впервые узнал имена людей, с которыми предстояло сотрудничать в комитете.
     Единственный из них, с кем я был знаком прежде - поэт Вергелис. Писатели Гофман и Колесников, академик Кабачник, профессора Бондаревский, Зиманас, Зивс.
     Каждому была предоставлена возможность высказать свое мнение о задачах создаваемого Комитета. И я с удовлетворением отметил для себя, что имею дело с единомышленниками.
     Зимянин доверительно поведал нам о трудностях, которые испытывает партия в идеологическом противостоянии с "международным сионизмом".

     - Дело в том, - сетовал он, - что сионисты задались целью вырвать советских евреев из дружной семьи народов. И в первую очередь - склонить еврейскую молодёжь к эмиграции. К сожалению, за разоблачение "реакционной сущности сионизма" взялись люди, примитивно понимающие задачу, не учитывающие многих тонкостей проблемы. Они оказывают партии " медвежью услугу ". Их выступления многими, особенно людьми еврейской национальности, воспринимаются как антисемитские. В ЦК приходит много писем. В них - возмущение и протесты. Но за всем усмотреть невозможно. Известны факты, когда в Москве запрещали издавать ту или иную брошюру. Но затем она появлялась где-нибудь в Саратове или Новосибирске. Зимянин полагает, что комитет поможет положить конец подобным явлениям. Мимо комитета не должна пройти ни одна такая публикация. Вернее - он должен стать заслоном для рьяных "разоблачителей" сионизма. А еще он говорил об отношении к бывшим советским гражданам, эмигрировавшим на Запад и в Израиль. У нас их шельмуют, называют изменниками родины, предателями. А это тоже недопустимо.

     - Вот недавно, - продолжал он, - в США проводился хоккейный матч между советской и американской командами. Нам сообщили из посольства, что много билетов на стадион закупили бывшие советские граждане. Нас предупреждали - готовится антисоветская провокация. Но игра состоялась, а никакой провокации не было. Наоборот. Посольские работники не без удивления констатировали, что эмигранты "болели" не за американскую, а за советскую команду.
     Этот факт произвел большое впечатление на правительство. И еще я тогда услышал: - Много у нас делается глупостей. Всё это - наше русско-еврейское рас... (как-то очень смачно произнес он слово из нашей ненормативной, но хорошо знакомой лексики.) Никто, кроме нас самих, с этим бардаком не разберется. Комитет должен стать местом, куда люди еврейской национальности могут обратиться, зная, что их поймут, и помогут добиться справедливости.
     Зимянин вел беседу, давая понять, что ему многое известно и он, как и мы, осуждает проявления дискриминации, которые, увы, всё еще встречаются в нашей жизни. Мысль о том, что Зимянин не искренен, даже не возникала. Ведь всё, что он говорил, представлялось таким очевидным!
     Я подумал, что в национальной политике партии намечается определенный поворот. Этакая своеобразная "перестройка" в отношении к целой этнической группе советского народа.
     Мог ли я не приветствовать такое?

     Кто знает, не уйди через короткое время из жизни Андропов, который, как сказал нам Зимянин, поддерживал идею создания нашего комитета, возможно, всё, о чем говорилось тогда в кабинете у Зимянина, было бы реализовано.
     Но теперь я понимаю, что скорей всего и при Андропове проявили бы себя те силы в ЦК, которые быстро обрубили руки комитету, превратив его в представлении многих людей в стране и за рубежом в полную противоположность тому, чем он замышлялся и на самом деле был первое время.
     Тогда же у Зимянина обговаривали и организационные вопросы. Генерал Драгунский на совещании не был. Но Зимянин сообщил, что имел с ним беседу и генерал дал согласие на участие в работе комитета. Естественно, мы дружно проголосовали за то, чтобы предложить еврею-генералу пост Председателя Президиума комитета.
     Ну а кого мы хотим видеть в роли первого заместителя Председателя?
     Знакомясь с участниками инициативной группы, я сразу же обратил внимание на крупного, грузного мужчину, брюки на котором были словно приклеены под животом, своими размерами свидетельствовавшем, что его обладатель отсутствием аппетита не страдает. Расплывшиеся синяки под крупными глазами придавали ему некую богемную таинственность. Это был профессор Самуил Зивс.
     Образ добродушного толстяка не складывался. Чем-то он походил на пай-мальчика, которому не терпится показать учителю, что он хорошо выучил урок.

     Конечно, его роль в комитете уже была обговорена и с инструктором, и с Зимяниным. Наше скоропалительное обсуждение и голосование было лишь банальной данью форме. Зивс не мог не понимать этого. Но всё же было видно - он волновался. Лишь после того, как все дружно проголосовали, Зивс почти мгновенно превратился в самоуверенного и балованного мальчика-вундеркинда. Он действительно был таким.
     В последствии, я имел возможность убедиться в его недюжинных способностях полиглота. На зависть многим, он обладал цепкой памятью, владел, именно владел, а не просто знал, несколькими языками. Причем, владел не только их литературной нормой, но и современным сленгом. Первое время с ним было интересно сотрудничать. Но об этом потом...

     К концу совещания мы подошли к обсуждению чисто формального вопроса, к сожалению, не предполагая, сколь значимым он окажется впоследствии.
     Речь шла о том, как назвать наш Комитет.
     Несмотря на усталость, чуть ли не каждый из нас внёс свое предложение: " Евреи за мир" - похоже, такое словосочетание звучало чаще других. Но почему только евреи за мир? И можно ли евреев отрывать от всего советского народа?
     Что, если всё же дать уже проверенное историей название: "Еврейский Антифашистский комитет"? Но, опять-таки, стоит ли ворошить прошлое, напоминать о судьбе этого комитета?
     "Советская общественность против сионизма и антисемитизма" Тоже не очень понятно.
     Уже Зимянин предложил отложить вопрос о названии комитета до завтра. Пусть каждый спокойно еще обдумает. Вроде бы все с этим согласились. И тогда, вдруг, кто-то предложил: " Антисионистский комитет советской общественности", АКСО. Почему, вдруг, возникло это название?

     Тогда в нашей прессе часто упоминался хулиганствующий раввин Меир Кахане, который, по - сути, являлся еврейским нацистом. Это потом я узнал, что почти все сионистские деятели в Израиле отвергают идеологию Кахане, программа которого чуть ли не дословно копирует нацистские документы. Но Кахане объявил себя сионистом. Поддержав предложенное кем-то название комитета, я видел перед собой вот этого безумца, выступать против которого, по моему убеждению, должен был каждый порядочный человек. О том, что бесноватый раввин не представляет всё сионистское движение, к которому примыкает огромное число честных людей, и наше "анти..." будет совсем не так понято многими евреями и у нас, и за рубежом, вот об этом мы, успевшие за минувшие годы привыкнуть к пропагандистским штампам, в тумане затянувшейся беседы, как-то не подумали. Правда, Вергелис, много поездивший по миру, усомнился в правильности выбранного названия. Но чего с него взять, с чудака поэта? Он ведь в своём журнале " Советишь Геймланд " имеет дело лишь с теми, для кого идиш остался родным языком. Но таких сегодня меньшинство. А мы, наш комитет, будем выступать от имени большинства советских евреев, которых история перенесла в другую культуру, и которые считают Советский Союз своей родиной.

     И всё же, расставаясь с нами, Зимянин посоветовал каждому ещё подумать...
     Я мчался домой в приподнятом настроении. Встреча у Зимянина предвещала начало большой и интересной деятельности. Как на пленке, в моем сознании проносилась вся встреча. От рукопожатия первого секретаря ЦК, до размышлений о названии комитета. Когда сюжет моего мысленного фильма подвел меня к последнему эпизоду, и в ушах прозвучало "Антисионистский комитет советской общественности", меня, вдруг, охватил ужас. Я понял, что слово "Антисионистский", так скоропалительно включённое в название новой организации, наверняка доставит нам много хлопот.
     Вернувшись домой, я, прежде всего, позвонил Колесникову. Мы обменялись с ним телефонами там же на совещании. Я понял, что он и прежде был знаком с Инструктором и ему, как и Зивсу, тот уже давал какие-то поручения.

     Колесников выслушал меня и обещал передать мое мнение Зимянину. На том я и успокоился. Но когда на следующий день я снова позвонил Колесникову, чтобы узнать, каков результат моего обращения, он сказал, что уже поздно. Вчера всё было подписано, и ничего теперь изменить нельзя.
     Обидно. Но, в конце концов, дело же не в названии, а в самой сути нашей организации...
     И эту суть мы старались донести до людей, проявлявших интерес к нашему комитету. И, по-моему, многого нам тогда удалось добиться.
     За десятилетия советской власти наши люди, "новая историческая общность" прекрасно научились отличать вывески от того, что под ними находится. Совет Козьмы Пруткова: "Смотри в корень" в нашем случае был как нельзя кстати. С первых же дней в Комитет зачастили почтальоны. Их сумки были до краёв набиты письмами. Честно говоря, читая в газетах письма трудящихся, или слушая чтение таких писем на радио, я всегда подозревал, что авторами их являются сотрудники тех самых газет или радио. Ну, кто станет изливать свои чувства людям, которых никогда не видел и не увидит!
     Но здесь были подлинные письма. Письма подлинных людей. Писали евреи из разных республик и городов Советского Союза. Одни просто приветствовали создание комитета, увидев в этом акте именно то, что хотели видеть мы. Другие, поддержав нас, сообщали о своем желании принять активное участие в работе АКСО.
     Третьи, и их тоже было немало, обращались с просьбами, жалобами, справедливо усмотрев в нас своих заступников. Были жалобы и на антисемитские действия соседей по дому, и на дискриминацию в учреждениях, и на отказы в приёме на работу и в институты.
     В таких случаях, убедившись в справедливости жалобы, Драгунский, Зивс и Колесников от имени АКСО обращались в партийные органы, в министерства. Используя свой авторитет Депутата Верховного Совета СССР, к хлопотам часто подключался и член нашего Президиума рабочий одной из московских фабрик Пушкарёв.

     И все, даже обе машинистки, работавшие в комитете, искренно радовались, когда узнавали, что удалось кому-то помочь, восстановить справедливость, привлечь к ответу антисемита.
     Как-то к генералу пришла мать солдата. Её сын, призванный в армию, оказался под началом старшины-антисемита. Жуткий сплав "дедовщины" с антисемитизмом доконал молодого солдата. Однажды, не выдержав издевательств, он схватил топор и набросился на своего мучителя. Солдата, поднявшего руку на своего командира, должен был судить военный трибунал. Ему грозило суровое наказание. Генерал Драгунский лично занялся судьбой парня. Он добился того, что трибунал учел все обстоятельства, толкнувшие солдата на преступление, и нашел возможным определить солдату условное наказание.
     Старшина, к счастью оставшийся живым, просил у солдата прощения.
     Подобных фактов было множество.
     В те дни я писал для Свердловской киностудии сценарий научно-популяр-ного фильма об ученых, ведущих исследования в океанских глубинах. Для встречи с героями фильма я вылетал во Владивосток. На обратном пути я "заглянул" в Биробиджан.

     С тех пор, когда я был здесь по делам фильма о советских евреях, в городе произошли большие перемены. Выросли новая многоэтажная гостиница, Дворец пионеров, здание филармонии. Поднялись современные жилые здания. Улицы украсились вывесками на еврейском языке.
     В витрине книжного магазина красовался изданный в Хабаровске еврейской букварь. Объявление сообщало о приёме подписки на еврейско-русский словарь.
     Секретарем Обкома уже был новый человек с еврейской фамилией Шапиро.
     В городе издавались две газеты - на русском и еврейском языках. Редактором еврейской был молодой тогда поэт Лёня Школьник. Я подружил с ним. Не однажды он бывал у меня в Москве.
     В последствии биробиджанцы избрали его народным депутатом СССР. Он много хлопотал об установлении культурных связей еврейской области с еврейском государством Израилем. Если не ошибаюсь, в конце концов, разочаровавшись в результатах своей депутатской деятельности, он сменил Дальний восток на Ближний.

     В тот приезд в Биробиджан в редакции я встречался с читателями обеих газет. Я рассказывал о своём понимании задач комитета и испытывал подлинное удовлетворение, убеждаясь, что аудитория согласна со мной.
     На следующий день русская газета опубликовала официальный отчет об учредительном собрании нашего комитета. Когда я подошел к газетному киоску, чтобы приобрести экземпляр газеты, продавец, таинственно улыбаясь, сообщил, что весь тираж изъят по указанию обкома партии.
     В чем дело? Об этом мне рассказал сам редактор газеты. Оказалось, рассеянный наборщик в сообщении о нашем комитете вместо слова "антисионистский" набрал - "антисемитский".
     Надо полагать, такой термин был для него более привычным. Опечатку не заметил дежурный редактор. Пропустил её и Главный. Только после того, как утром газету получили первые подписчики, самые дотошные из них стали звонить в редакцию и в Обком партии. Можно представить себе переживания Главного редактора, когда его вызвал "на ковер" сам секретарь Обкома. В другое время место на гулаговских нарах наверняка заменило бы редактору кресло в его уютном кабинете. Но в стране многое менялось...
     Наборщик, утомленный ночной работой, как установили, злого умысла не таил. К тому же, он оказался единственным специалистом в городе, и заменить его было некем. Посему, решили, что Главный объявит ему выговор. А самому Главному, дабы соблюсти положенное, выговор по партийной линии вынесет Обком. На этом инцидент, не успев разгореться, благополучно завершился.

     И редактор и сам Шапиро просили меня в Москву газету не увозить и о случившемся там не рассказывать. Я обещал. И слово свое сдержал. Никому никогда о том курьезе не рассказывал. А вспомнил о нём сейчас только для того, чтобы показать сколь уязвимым оказалось звукосочетание, выбранное нами для названия комитета.
     Большой интерес общественности к вновь созданному комитету был очевиден. О своем понимании задач комитета я рассказывал на собраниях в киностудии, на встречах с работниками телевидения и получал удовлетворение от того, что мои разъяснения понимались и принимались, и люди, настороженные в начале беседы, к концу её становились если не сторонниками нашего комитета, то во всяком случае, переставали быть его недругами. Впрочем, возможно, мне это только казалось. Уж очень хотелось, чтобы было именно так.
     На Свердловской киностудии знакомый режиссёр меня упрекал: - Как мог ты, еврей, вступить в этот комитет, когда вокруг - антисемитизм?! Я отвечал: - Сам факт, что ты, русский человек, говоришь мне это, показывает как ты не прав, упрекая меня. Наш комитет намерен бороться с антисемитизмом. И это дело не одних евреев...

     В статье, которая была напечатана в газете "Неделя", я с полной убежденностью доказывал, что в нашем обществе существует такая нравственная атмосфера, при которой человек, позволивший себе антисемитскую выходку, будет отвергнут коллегами. Наверно, я идеализировал ситуацию, выдавая свои личные наблюдения за некое социологическое обобщение. Но я действительно работал в такой среде и на киностудии и в архитектурном институте. И сегодня, когда антисемитские листки свободно распространяются и антисемитские высказывания звучат даже с парламентской трибуны, я по-прежнему убежден, что основная масса русских людей это не приемлет. Хотя, при нынешних неурядицах и житейских трудностях очень легко поддаться соблазну виновником всех бед России признать некий "малый народ".
     Ещё на совещании у Зимянина было решено, что наш комитет дистанцируется от штатных "борцов с сионизмом". Случай реализовать это намерение представился очень скоро. Среди обширной почты, о которой я уже говорил, оказались и заявления от Евсеева, Корнеева, Сименюка и других последователей Юрия Иванова, которые, перечислив свои "неоспоримые заслуги в разоблачении преступлений международного сионизма", предлагали себя в активные члены комитета.

     Отвечали им Драгунский и Зивс. Они прямо заявили, что позиция комитета несовместима с "творчеством" этих людей. Но парадокс заключался в том, что вести в печати дискуссию с этими "бойцами идеологического фронта" тот же знакомый мне инструктор ЦК не позволил. Получив у нас "от ворот - поворот", эти люди по-прежнему, а возможно с ещё большим рвением, выступали в печати со своей стряпнёй, нашпигованной цитатами из классиков Марксизма - Ленинизма. Увы, плотиной на пути их "трудов" к читателям и слушателям наш Комитет так и не стал.
     Демонстрируя партийный "плюрализм мнений ", покровители "специалистов - разоблачителей" с нами считаться не желали. Более того, дело представлялось так, будто все эти публикации исходят из нашего комитета.
     Естественно, многие, кому претило всё это, свое отношение к "творчеству" борцов с сионизмом переносили на нас. Так, нежелание выносить сор из "идеологической партийной избы" сыграло, пожалуй, наиболее зловещую роль в формировании негативного имиджа комитета.
     Как-то в Москве меня пригласили выступить перед членами клуба "Лингва". Это были студенты московских институтов и молодые научные работники. Ведущий встречу, прежде чем дать мне слово, нудно и пространно твердил о реакционной сущности международного сионизма, который находится на службе мирового империализма, и так далее и так далее...

     Я возразил: - Ну, подумайте, кому может угрожать еврей, живущий в нашей стране, или в какой другой, если он мечтает "следующий год встретить в Иерусалиме"? Что плохого в том, что люди хотят сознавать себя евреями и называют себя сионистами - теми, кто хочет соединиться со своим народом на земле предков? Надо согласиться, что понятие "сионизм" включает в себя широкий спектр различных идеологий, взглядов, настроений. Мы решительно отвергаем сионизм раввина Кахане, чьи расистские установки весьма схожи с постулатами немецких нацистов. Но ведь против такого сионизма, сознательно или неосознанно, выступает и значительная часть народа Израиля. Мы - с ними.
     Я почувствовал, что от представителя Антисионистского Комитета организаторы встречи ожидали иных рассуждений. Но я видел - на большинство собравшихся в большом зале Дома культуры мои доводы произвели благоприятное впечатление. Хотя звучали и редкие голоса тех, кто не мог примириться с признанием за сионизмом права на существование.
     Для них я оказался весьма сомнительным "антисионистом". Им очень хотелось меня "поправить".

     Как член Комитета, я получил поручение, о котором, кстати, те, кто давал его мне, быстро забыли. Но для меня оно оказалось новым и увлекательным делом. В течение двух лет я практически каждую неделю выступал на радиостанции "Мир и прогресс", вещавшей на Израиль. Там я познакомился с первоклассными радиожурналистами. Они предоставили мне возможность вести перед микрофоном человеческий разговор без заранее написанного текста. Мои выступления превращались в размышления вслух. Я рассказывал о своём понимании проблем, о людях, с которыми меня сводила судьба.
     И сегодня, когда многое перевернулось в сознании наших людей, когда в стране слово "сионизм" перестало быть бранным и обрело, наконец, свой изначальный смысл, мне не приходится стыдиться за те выступления. Как никак, а они перебрасывали через оттепельную слякоть мосточки между нашими странами. В них была надежда на то, что справедливость свое возьмет и восстановятся связи между нашими странами, и люди в Израиле смогут убедиться, что большинство советских людей вовсе не питает к ним враждебных чувств.
     Слава богу, такое время пришло. Наших людей не удивляют теперь израильские продукты в магазинах, совместные с израильскими фирмами предприятия, и, наконец, реальная возможность побывать в этой стране, на земле трех великих религий.

     "...Пару дней назад я поймал себя на мысли, что когда я вижу на экране телевизора очередной репортаж о драматических событиях на Западном берегу и в секторе Газы, мне больше всего хочется вглядеться в лица тех израильтян, которые протестуют против антипалестинского террора... Когда репортеры показали демонстрацию молодых израильтян, выступивших против жестоких действий оккупационной администрации, я испытал чувство глубокого уважения к ним. В моем представлении они и есть те граждане Израиля, кого заботят честь и достоинство своего народа. Они выступают и за его будущее, ибо будущее израильского народа возможно только на путях справедливого решения конфликта, который уже столько лет терзает весь регион. Я знаю, что в Израиле немало таких людей, кем в дальнейшем будет гордиться весь народ. Я слышал, есть израильтяне, которые собирают медикаменты и продукты, чтобы оказать помощь палестинцам, запертым в блокированных войсками лагерях беженцев. Я слышал, что они собирают донорскую кровь для раненных палестинцев. Я подумал: даже у тех, кого разделяет ненависть - кровь одна. Не в этом ли подтверждение родства, всеобщности человечества? Каким видится мне выход из создавшегося положения? Выход один. И за него выступают люди разума и доброй воли, которых нельзя заподозрить в предвзятом отношении к еврейскому народу или к государству Израиль. Выход - сесть за стол переговоров, признать реальность. Она в том, что палестинцы, как и евреи, имеют право на самостоятельное существование. И чем раньше это произойдет, тем лучше будет для всех. Чем меньше будет пролито крови, тем больше будет возможностей начать движение от вражды к истинному миру, к истинной близости людей, живущих рядом"...

     Я говорил это на радиостанции "Мир и прогресс" 22 января 1988 года.
     Я искренно верил в необходимость и возможность мира между Израилем и его соседями. К сожалению, нынешняя реальность опрокинула хрупкие надежды, возникшие в конце ХХ столетия. Сегодня надо быть чрезмерным оптимистом, чтобы разглядеть маршруты, по которым возможно движение к миру между еврейским государством и палестинцами. Путь к миру - это дорога с двусторонним движением. Но если кто-то выруливает на встречную полосу, авария неизбежна... И всё же, альтернативы поискам мира нет. Хотя с десятилетиями эти поиски не становятся более лёгкими и понятными.
     Но вернусь к Антисионистскому комитету. Следует признать, что антисемитизм не лежал в первооснове национальной политики бывшего советского государства. Ведь если бы обстояло иначе, то резонно спросить: откуда появилось из cреды евреев так много известных деятелей науки, культуры, производства? Откуда взялось такое большое число военачальников, государственных и общественных деятелей?

     В конце концов, занимай антисемитизм в национальной политике государства то место, которое в разоблачительном запале отводят ему оппоненты, не могло бы оказаться такого большого количества "отказников" - евреев, которым власти, доверяли государственные секреты, и по этой причине потом отказывали в выдаче разрешений на выезд из страны.
     Таких людей было много. И это свидетельствовало не об антисемитизме, а о больших возможностях в получении образования и практическом приложении знаний, которыми пользовались в Советском Союзе потомки бывших обитателей "черты оседлости".
     Кстати, следует признать, что из пределов той пресловутой "черты", существовавшей до 1917 года, евреев не изгоняли. Они сами вырвались из неё, как вырывается пар из перегретого, но вдруг открывшегося котла.
     Еще во время работы над фильмом о советских евреях я нашел в библиотеке стенограмму съезда ОЗЕТ - Общества землеустройства еврейских трудящихся. Съезд проходил в 1925 году и выступал на нём "Всесоюзный староста" Михаил Иванович Калинин. Обращаясь к евреям, собравшимся в зале, он сказал: " Если бы я был вашим раввином, я не советовал бы вам переезжать в Москву или в другие российские города. Потому что здесь вы утратите свою самобытность - перестанете быть евреями..."
     Старик оказался прав. В том, что ассимиляция коснулась огромной части евреев, мой народ может "винить" и самого себя.

     Я уже рассказывал, как еврейские мамы стремились устраивать своих чад не в еврейские, а в русские школы. Но, к слову сказать, к ассимиляции евреев подталкивало многое. В том числе и "железный занавес", который практически изолировал советских евреев от проживавших на Западе соплеменников вообще, и даже родственников - в частности. И, конечно же, ускорению процесса ассимиляции способствовали сталинские репрессии. Одних, наиболее ярких носителей национальной еврейской культуры, объявив шпионами, расстреляли. Других надолго упрятали за колючую проволоку ГУЛАГа.
     Но кто станет отрицать, что Сталин был "последовательным интернационалистом"? Разве подобная судьба не постигла многие другие "равные среди равных" народы Советского Союза? Да и разве пощадил он самый многочисленный "первый среди равных" - русский народ?
     Когда сталинский кошмар завершился, мощные национальные корни, уходящие в глубь истории родной земли, дали новую силу ветвям русского национального древа. Нации же малочисленной, к тому же лишь два столетия назад осевшей в России, как оказалось, был нанесен почти что смертельный удар.

     Из всех, кто начал активно сотрудничать в Комитете, похоже, я был менее всего подготовлен к такому занятию. Не было за моей спиной ни опыта интриг на институтских кафедрах или ученых советах, не было знакомств и связей с теми, кого таинственно называли " инстанциями ". Даже с кинематографическим начальством никогда не было у меня контакта.
     Согласовывая в ЦК штатное расписание сотрудников комитета, Зивс доказал, что работать в нём должны учёные - кандидаты и доктора наук. Я не мог понять, зачем общественную организацию надо уподоблять некому исследовательскому центру. Но, очевидно, это больше импонировало Зивсу, который пришел в комитет из научного института " Государства и Права ".
     К тому же, и это было не менее важным, такое штатное расписание обеспечивало сотрудникам комитета вполне солидную зарплату.
     А что касается ученых, то единственным, кроме Зивса, сотрудником, имевшим ученое звание, в комитете довольно скоро оказался молодой кандидат наук Андрей Беляев. На работу он являлся раньше всех. Не потому что уважал дисциплину, а потому что так был спланирован график служебной машины его тестя, на которой он приезжал утром и отбывал в конце рабочего дня.

     Симпатичный и улыбчивый Андрей был самым усидчивым сотрудником комитета. В своем кабинете, окруженный пачками зарубежных газет и журналов, всё рабочее время он занимался своей докторской диссертацией, делая в качестве разминки лишь короткие перерывы на чаепитие и беседы с машинистками. Какое отношение к проблемам антисионистского комитета имела его диссертация, я не знаю, а знаю лишь, что когда работа над ней уже близилась к завершению, Беляев перешел на работу в идеологический отдел ЦК КПСС.
     Проблем с трудоустройством у будущего доктора наук возникать не могло. К тому времени его тесть уже был членом Политбюро. Разумеется, в создании комитета Андрей Беляев не участвовал. Как не проявлялся возле него и его отец Игорь Беляев - журналист, политолог, арабист. Спустя какое-то время, он, неожиданно для меня, возник как один из заместителей Председателя Президиума комитета.
     До этого я не был знаком с Беляевым. Но читал его репортажи и статьи в "Правде" и в "Литературной газете". Когда-то, в разгар Шестидневной войны он посылал в "Правду" репортажи из Каира. Характер их полностью соответствовал тому политическому курсу, который в Ближневосточном конфликте занимала наша страна, и который вызывал возмущение всех, кто считал себя порядочным человеком.
     Не думаю, что появление Беляева в нашем комитете явилось результатом переосмысления им своих взглядов. Он по-прежнему подозревал израильтян, да и евреев вообще, во всевозможных коварных замыслах и поступках. Но, будучи, несомненно, одаренным человеком, он не мог не чувствовать, что менялось время, и оно неумолимо требовало переоценки ближневосточной политики советского государства.

     Разумеется, арабист Беляев остался верен идеям поддержки "прогрессивных арабских режимов". Но "ближневосточный поезд" уже нёсся на другие пути, и надо было успеть вскочить хотя бы в последний вагон...
     Со временем в его статьях стали высвечиваться намёки на более объективное отношение к еврейскому государству. Он даже съездил в Израиль, в составе какой-то делегации и, вернувшись оттуда, опубликовал почти что благоприятное мнение об этой стране и её людях.
     Но всё же я думаю, что Беляева направили в комитет, чтобы "разбавить" его Президиум, национальный состав которого смущал "интернационалистов" из идеологического отдела ЦК. Повторяю, когда комитет только начинался, Беляевых не было и рядом.

     Поначалу основной формой деятельности АКСО стало проведение пресс-конференций. Об этом стоит рассказать подробней... До того как я оказался вовлеченным в подготовку пресс-конференций, я наивно полагал, что основой встреч с журналистами является экспромт. Кто-то собирает представителей прессы и сообщает то, что хочет сообщить. Затем журналисты наперебой задают свои вопросы. И тот, кому они адресованы, экспромтом отвечает. Поэтому, когда Зивс предложил мне для первой пресс-конференции подготовить вопрос, с которым ко мне могут обратиться, я не понял, что такой вопрос надо самому придумать, да еще и сочинить ответ на него.
     Мой наив показался Зивсу, по меньшей мере, странным, и за столом среди тех, кто должен был отвечать журналистам, для меня места не оказалось.
     По тому, как Зивс представлял ход пресс-конференций, они больше должны были походить на спектакли, поставленные по заранее написанным и апробированным пьесам. Но я не думаю, что это он был автором столь оригинального и безопасного во всех отношениях способа продвижения нужной информации в прессу. Наверно так было заведено намного раньше, чем возник наш Комитет.
     Я узнал, что ведущему пресс-конференцию заранее были известны вопросы, которые будут озвучены журналистами. От него лишь требовалось не ошибиться, и из леса поднятых журналистами рук выбрать именно ту, которая принадлежала "автору" нужного по ходу пьесы вопроса.
     Ну а готовый ответ лежал на столе перед тем, к кому вопрос адресовался.

     Всё дальнейшее уже зависело только от дикции интервьюируемого и его умения читать написанное. Так было и на самой первой нашей пресс-конференции, так было и на следующих.
     Но вернусь к той радужной поре, когда, как и многие из моего окружения, я связывал с Комитетом надежды на поворот в политике государства. Кстати, поворот тот действительно определялся. И одной из примет того поворота явилось данное Зивсу в "Инстанциях" добро на организацию к сорокалетию Победы пресс-конференции, посвященной благородной миссии Советской Армии, спасавшей узников концлагерей и гетто.
     Я уже говорил, что ряд лет еврейская тема, тема нацистского геноцида, была под запретом. Она начисто исчезла из кинофильмов и со страниц газет и журналов. Зато вовсю разоблачались "преступления международного сионизма". У нас уже вырастало поколение советских людей, которое полагало, что не нацисты, а "подлые сионисты" виновны в развязывании Второй мировой войны, принесшей неисчислимые беды народам Европы.
     Наша пресс-конференция должна была восстановить справедливость, дать представление о том, что происходило на самом деле. Тем более, говоря о роли Советской армии в спасении евреев, нам, тогда еще советским людям, было чем гордиться.

     Участвуя в подготовке "пьесы" этой пресс-конференции, я отыскал несколько человек, которые дали определенное направление всей встрече с журналистами. Я с увлечением помогал им готовить тексты выступлений. Ведь смысл их был не в том, чтобы парировать вопросы журналистов, а в том, чтобы наиболее объективно и полно дать представление о событиях, к тому времени уже сорокалетней давности. Выверяя тексты, я стремился подвести неискушенных в публичных выступлениях авторов к тому, чтобы в их выступлениях сохранялся колорит непосредственной разговорной речи, чтобы выявлялась индивидуальность каждого участника встречи.
     Конечно, эта работа больше походила на знакомую мне подготовку к съемкам документального фильма. И если бы такой фильм тогда разрешили снимать, нам и сегодня было бы, чем гордиться.
     Но в Госкино, сославшись на то, что репортаж о пресс-конференции поручено готовить Центральному телевидению, в создании кинофильма отказали.

     Ну а тот самый телевизионный репортаж, в конечном счете, оказался сухой, заштампованной десятиминуткой, за пределами которой осталась сенсационная, волнующая и трогательная атмосфера, в которой проходила пресс-конференция.
     Материалы пресс-конференции, опубликованные в отдельной брошюре, изданной АПН, тоже, к сожалению, имеют весьма условное сходство с подлинными текстами выступлений. Редактор изуродовал их, убрав подробности, да и всё то человеческое, над выявлением которого я так упорно трудился.
     Когда я ещё был студентом и на каникулы приезжал к родителям в Гродно, я познакомился там с одноклассником моей двоюродной сестры, у которого на руке были видны въевшиеся под кожу голубые вытатуированные цифры, которыми нацисты метили узников концлагерей.
     Стройный бледнолицый юноша казался мне похожим на Шопена: что-то романтичное и вдохновенное было в его взгляде, в спадающих на лоб локонах вьющейся шевелюры, в резких, нервных движениях рук. Наверно, не один я воспринимал его таким. Даня Кловский являлся кумиром гродненских школьниц. К тому же он был отличником и в школе пользовался безусловным авторитетом не только у своих поклонниц. От сестры я узнал тогда о воистину необычной судьбе мальчика из лагеря смерти. От своих сверстников, ходивших в школу, Даня отстал было на все четыре военных года, которые провел в бараках Освенцима и Бухенвальда. Но когда закончилась война, какой-то немец-профессор взял Даню к себе и за несколько месяцев помог ему овладеть школьной программой.

     Я разыскал Даню Кловского. Он жил в Куйбышеве, ныне Самаре. Профессор. Вёл кафедру в институте связи. Мы созвонились. Даня помнил меня. И в назначенный день он приехал в Москву вместе с женой, с которой я тоже был знаком, поскольку в Гродно они учились в одном классе. Наконец я узнал подробности о судьбе еврейского мальчика, чудом уцелевшего в нацистских лагерях смерти. Ему посчастливилось выжить. И этим он обязан немцам-антифашистам, которые его, тяжелобольного, сумели упрятать в лагерном лазарете. Рискуя собою, они продержали его там, завернутым в бинты, долгих восемь месяцев. Это был подвиг. Ведь по установленному железному порядку, каждого, узника, если он не вылечился за десять дней, окончательно "долечивала" газовая камера.
     Профессор, привыкший к общению с аудиторией, Даня не нуждался в моей литературной поддержке. Его выступление содержало тот фактический материал, который способен заставить содрогнуться даже бесчувственного человека.
     А ещё в каком-то московском журнале я прочитал о полковнике Елисаветском, подразделение которого одним из первых входило в освенцимский лагерь смерти. С ним договориться оказалось сложнее.

     Елисаветский написал книгу об Освенциме и самоотверженно воевал с издательствами, которые отказывались её печатать. Он направлял бесконечные жалобы в ЦК КПСС. Затем к этим жалобам прибавились составленные с солдатской прямотой требования изъять из продажи антисемитские брошюры Евсеева и Корнеева. К слову сказать, добиться такого удалось лишь однажды Вергелису. На его "счастье" в книге Евсеева "Фашизм под голубой звездой" агентами международного сионизма были названы Вергелис и... тогдашний Президент Франции Помпиду. Что касается Вергелиса, то аргументом для Евсеева служило то, что журнал, который редактировал еврейский поэт, издавался на незнакомом Евсееву еврейском языке. Ну, а Помпиду? Своё, столь проникновенное умозаключение борец идеологического фронта сделал, ссылаясь на родственные связи жены Президента Французского государства с семейством Ротшильдов. Не знаю, насколько полно был осведомлён Евсеев о родословном древе супруги Помпиду. Но так случилось, что в дни, когда появился на прилавках книжных магазинов труд ученого-антисемита, ожидался визит французского Президента в Москву.

     Протест Вергелиса попал что называется "в яблочко". Евсеев получил строгий партийный выговор. А книгу изъяли из продажи. Но то, чего с помощью дипломатов удалось однажды добиться Вергелису, у Елисаветского не проходило. Его многочисленные обращения лишь закрепили за ним репутацию скандалиста и соответственно настроили против него тех людей в "Инстанциях", от которых что-либо могло зависеть.
     А однажды зависело вот что: в Польше отмечалась очередная дата освобождения Освенцима. И организаторы мероприятия обратились к Москве с просьбой прислать советского офицера - участника той военной операции. Совет Ветеранов войны назвал Елисаветского. Но выездной отдел ЦК скандального полковника "не пропустил".
     В Польшу поехал другой полковник, который в Освенциме бывал разве что на экскурсии. С таким унижением Елисаветский смириться не мог. В очередных посланиях в ЦК он резонно объявил, что всё случившееся - результат антисемитской политики.
     Когда я рассказал Зивсу, что нашел Елисаветского и уговорил его принять участие в пресс-конференции, тот замахал руками. О скандалах полковника ему было известно. И всё же, я привез Елисаветского в Комитет. С ним встретились и Зивс и Драгунский. Освободителю Освенцима предложили участвовать в пресс-конференции. Но просили полковника только об одном - чтобы не "растекался по древу", а говорил лишь о том, чему был свидетелем сорок лет назад. А о Корнееве с Евсеевым упоминать не надо. К теме пресс-конференции их книги отношения не имеют. С ними следует разбираться в другом месте.

     Утопавший в мягком кресле престарелый полковник, кашлял и тяжко дышал. На все приводившиеся доводы он отвечал лишь качанием головы. Зивс с укором поглядывал на меня: зачем, мол, привез этого дряхлого упрямца? Но, когда, уже стало казаться, что встреча закончилась безрезультатно, полковник, наконец, выдавил из себя согласие.
     Я пошел его провожать. С трудом дойдя до поджидавшей у подъезда машины, он, прощаясь, вдруг по-молодецки подмигнул мне. Я понял: упрямец поступит по-своему.
     Готовя для Елисаветского текст выступления, я использовал его ту самую злополучную рукопись, которую отказывались публиковать издательства.
     Надо сказать, что для этого у издательских редакций были какие-то основания. Большую часть написанного составляли реминисценции и компиляции из книг и статей, изданных в разное время и достаточно хорошо известных. Собственным литературным стилем престарелый полковник, а было ему уже почти девять десятков, начисто не обладал.
     Но вот описание его встречи с обреченными на смерть узниками освенцимского лагеря Биркенау, это потрясало. Тут как говорится, отступала география и заявляла о себе сама История.

     "... 8 января 1945 года войска Первого Украинского фронта, которым командовал маршал Конев, осуществив блестящую операцию по освобождению, а точнее - спасению города Кракова, сделав бросок вперед ранеё запланированного срока, подошли к укреплённому району - крепости Освенцим, которую гитлеровцы считали неприступной.
     Части и соединения 60 армии охватили с флангов позиции неприятеля и 27 января крепость пала. Полк, которым я командовал, вошел в город.
     В тот день я впервые попал на огороженную колючей проволокой территорию. К тому времени мы уже много знали об ужасах концлагерей, о зверствах фашистов. Но то, что открылось мне в Освенциме, по масштабам и по совершенству "технологии убийств" ни с чем нельзя было сравнить. На территории в сорок километров по периметру - 500 бараков. Газовые камеры. Печи крематориев. И повсюду на снегу - трупы мужчин, женщин, детей, стариков. Это те, кого фашисты убили напоследок, чтобы избавиться от живых свидетелей их зверств.
     Людей не было видно. Потом я уже узнал, что тысячи узников фашисты угнали буквально перед нашим приходом.
     Часть людей мы настигли. Конвоиров уничтожили. Людей спасли. Это было потом. А тогда я шел по опустевшему лагерю и не надеялся встретить живых людей.
     Но вот вхожу в барак. Со мной адъютант и автоматчики. Всё та же тишина. На трехъярусных нарах навалом лежат полуживые скелеты. Узники, увидев нас, начали испуганно забиваться в свои гнезда. Каждый старался подлезть под другого. Поначалу солдаты как-то растерялись. Наконец, откуда-то, как сквозь стену, слышу голоса бойцов: - "Товарищи, вы свободны!"
     Я пытаюсь тоже что-то сказать, но не узнаю своего голоса. Наконец, говорю: - Не бойтесь. Мы пришли вас освободить. Я советский офицер... Вижу, что меня не понимают, и начинаю говорить на смешанном русско-украинском, польско-немецком языке. Говорю что-то о равенстве наций в нашей стране. Невозможно вспомнить, что я говорил. Хотелось довести до их травмированной психики, что им нечего бояться, что пришли их спасители. Мучило бессилие это сделать.
     И вдруг вспоминаю, что мы в Биркинау - еврейском лагере. Я заговорил по-еврейски. Реакция ужасная. По всей вероятности решили, что это провокация. Узники начали еще глубже забиваться в свои норы.
     Только когда я сказал: - Не бойтесь, я советский полковник, по национальности - еврей. Вот мои награды. Мы пришли, чтобы вас освободить... Из норы-ячейки вылез огромного роста человек, с длинной седой бородой. Подошел, потрогал мою дублёнку, ордена, подумал, и на наших глазах изменилось выражение его лица. Он обратился к лагерникам на каком-то непонятном языке, что-то начал выкрикивать.
     Не описать, что началось. Люди зашевелились, поднялся шум.
     Вначале робко, а потом смелее, шатаясь, подходили узники, как бы выбираясь из оцепенения.
     Понадобилась огромная сила воли, чтобы всё это пережить.
     Солдаты, видевшие до этого многое, от чего можно лишиться рассудка, стояли неподвижно и по их щекам текли слёзы. Да, такое забыть нельзя..."

     (продолжение следует)

---

   

---