От автора
В Германии всем известна сказка "Шлараффенланд" - о стране лентяев, "где лошади не навоз, а яйца в корзины кладут, а деньги можно с деревьев, как каштаны, натрясти..." Действительно, приехав в эту страну, получили мы много благ, о которых на родине не мечтали. Оказалось, однако, самое трудное - понять ее людей, найти взаимопонимание с ними. Об этом мои очерки, напечатанные в областной газете "Эсслингер цайтунг", первый - "Кто мы, откуда мы..", опубликованный 10 лет назад.
Л.Грутман
Уважаемая
редакция, хочу Вам
сообщить, что мой муж и я выписываем Вашу газету уже больше полугода. Наверно,
рассмешит Вас эта похвальба, но не смейтесь заранее - мы действительно почти
единственные в своём роде из всех абонентов, т.к. три с половиной года назад,
приехав в Германию из далёкого Волгограда, не могли ни читать, ни писать
по-немецки. Поверьте, это просто мука: маленькие дела вырастают в большие
проблемы. С первой из
них мы столкнулись в электричке: один билет купили в автомате, на второй не
хватило мелочи, решили, что заплатим кондуктору. Но в вагоне перед нами вырос
контролёр и начал что-то требовать, враждебно глядя на протянутую ему
10-марочную купюру. Мы решили, что этого
мало, но купив только что один билет за четыре марки, считали, что
достаточно, и показали направление в приёмный пункт эмигрантов в Эсслингене.
Продолжая ворчать, контролёр просмотрел его, взял купюру, выписал, как мы потом
узнали, квитанцию и удалился, "выступая"
уже на ходу, наверно, для сидящей вокруг благодарной публики, а мы чувствовали
себя обиженными детьми, хотя давным-давно вышли из этого возраста.
Однако как
писал когда-то Антуан де Сент-Экзюпери, все мы пришли из нашего детства. Тогда
моему будущему мужу было около пяти, мне около трёх, а война уже гналась
за нами семимильными шагами. Отцы ушли и больше не вернулись "с кровавых полей",
матери, бросив всё, задыхаясь от спешки,
натянули на себя два-три платья, с нами на руках втиснулись в
теплушки, и это было счастье, ведь многие бежали пешком, но самое страшное ждало
оставшихся в оккупации...
Поезд шел и
шел по Украине, по территории Волги всё дальше и дальше в Сибирь, в Сибирь, где не было налётов, во время
которых приказывали
покидать вагоны, прятаться в открытом поле, многих приходилось тащить насильно,
ведь главной мишенью был поезд, но в поле тоже расстреливали и было гораздо
страшнее... Если во время движения попадались перелески, поезд останавливался,
люди охотно выскакивали, нарезали зелёных веток, прикрепляли их снаружи с целью
маскировки, а мне казалось, для красоты... Навсегда
запомнились безграничные степи, красные
от маков, и моё нытьё: " Мама, нарви мне цветочков", которое она могла
прекратить только словами: " Ты хочешь, чтобы я от поезда отстала?!" О нет! Я
испытывала панический страх при одной только мысли потерять её, он преследовал
меня еще долго после окончания войны,
пугал обычный гул самолёта... Бывало, поезд то долго шёл без остановки,
то часами стоял в степи, женщины разжигали небольшие костры, готовили еду,
всегда внезапный гудок локомотива, вызывал лихорадочную спешку, о снова стучали
колёса нашего «дома», везущего нас вдоль и поперёк, всё дальше и дальше вглубь
страны.
Десятилетия
прошли с тех пор, но я не знаю лучшей разрядки и большего наслаждения, чем после
спешки сборов и волнений перед дальней поездкой отправиться в
путь.
Конец войны
застал нас снова в пути, теперь уже назад, но не на Украину – в Поволжье, на
восстановление, куда были направлены предприятия, где работали наши матери. Те,
кто хотели вернуться на Украину, должны были добираться сами, а там – развалины,
голод. Работа на предприятии означала тогда всё: деньги на полуголодное
существование, жильё в бараке, кусок земли для посадки картофеля и
овощей...
В 1989-м ушли
обе матери, посвятившие нам все свои силы, обессиленные тяжёлыми болезнями, на
вечный покой. У нас были уже не только дети, но и внуки, когда настало время
«больших перемен», возбудивших большие надежды и эйфорию, ослабивших мучительное
давление коммунистической партии, служившей в течение многих десятилетий
примером для пролетариев всех стран. Казалось, ещё немного и мы сможем свободно
дышать, для самих себя работать, без разрешения партийных бюро путешествовать и
жить, а не существовать под лозунгом «Лишь бы не было
войны».
Однажды
ранним августовским утром увидели мы по телевизору попеременно: танки на улицах
Москвы и танец маленьких лебедей из балета «Лебединое озеро». С тех пор танки
ассоциируются у меня с этим танцем. Потом начались потрясения до основания и
развал нашей колоссальной империи. Перед этим – в период «потепления» и
«перестройки» - продукты приходилось покупать по талонам, выстаивая после
работы огромные очереди, теперь, тоже утром, стояли мы перед витринами,
наполненными продуктами, и не верили своим глазам: в течение ночи выросли цены в
десять раз, естественно, при той же зарплате.
Реакция на
это – нервный смех. Так начались реформы, небольшое повышение зарплаты, не могло
соревноваться с галопом цен. Результатом был сумасшедший бум-продажа. В наскоро
сколоченных киосках продавалось, что душе угодно, зачастую по сходным ценам, беднейшая часть населения
раскладывала все, что могла продать, прямо на тротуарах. Бывшие солидные
государственные магазины под однообразными вывесками « Гастроном», ЦУМ, ГУМ,
«ДОМ ТОРГОВЛИ», «КНИЖНЫЙ МАГАЗИН», «СУВЕНИРЫ» выглядели обедневшими
аристократами – там нечего было купить.
Везде стояли,
сидели, протянув руку или играя на
инструментах, а также пели старики, инвалиды, дети и сборщики денег «для бастующих шахтёров», «на строительство
храма» , «для пострадавших от землетрясения». Да, это было социальное
землетрясение!
Обещаниями
рая «через пять лет или через пятьсот
дней» - почему любили в СССР цифру «пять»? – никого уже нельзя было обмануть.
Сорок лет работы моего мужа как строителя, построившего первый в Союзе подземный
трамвай, не обеспечивали нам хотя бы более или менее достойное существование, не
говоря уже, что ничего не стоили мои тридцать лет работы – в газете, школе,
издательстве, пед – и политехническом институтах как преподавателя русского
языка для иностранцев. Теперь должны были мы пожертвовать собой ради
«Перестройки», но быть постоянно подопытным и для зверя печальная судьба. Из
этой ситуации есть лишь один выход: спасайся, кто и как может.
С двумя
чемоданами, коробкой со столовыми приборами, постельными принадлежностями,
сувенирами и большой сумкой, полной книг, уехали мы в неизвестную страну
«Германия». На каком основании? Отвечу словами из песни поэта : «Наши мёртвые
нас не оставят в беде...»
Мы были
поражены оригинальной южнонемецкой архитектурой, старинными соборами, органной
музыкой, искусно оформленными витринами с неимоверно богатым для нас выбором
гастрономических и других товаров на все случаи жизни, быстротекущим Неккаром,
воспетым многими поэтами...
Наше
общежитие было не лучшее место на этой земле, но совсем близко раскинувшийся
парк вокруг виллы Меркель с выставками в ней современных художников и концертами
фортепьянной музыки, помогали отдохнуть и расслабиться в напряженной обстановке
чужой жизни. В одном из старинных переулков набрели мы на дом, построенный в
фахверковой архитектуре с табличкой, сообщавшей, о том, что это бывшая Синагога.
Толкнув массивную деревянную дверь, открывшуюся довольно легко, увидели мы в
небольшом коридоре мужчину, сидящего за стеклом в старинной комнатке,
оказавшимся художником, купившем после войны этот опустевший дом. В нём
постоянно
устраивал он выставки произведений художников модерна. Он подарил нам книгу о евреях живших в Эсслингене до прихода
нацистов к власти.
С тех пор
прошло больше трёх лет, но кажется, это было вчера: Эсслинген и его окружение,
новые знакомства, книги, которые мы брали в местной библиотеке, ТВ программы на
немецком, - всё было ново, необычно, обдавало теплом или холодом... Насколько
изменились мы за это время, ведь мир так расширился принимая и отталкивая нас,
задавая нам постоянно шокирующе-прямолинейный вопрос : « Зачем вы сюда
приехали?»
(Впервые
опубликовано в газете Esslinger Zeitung
за 23-24
ноября 1996г. с названием „Wärme
und Kälte“)
