Fedin1.htm
"Заметки" "Старина" Архивы Авторы Темы Отзывы Форумы Ссылки Начало
©"Заметки по еврейской истории"
Апрель  2006 года

Иштван Харгиттаи

 

Наши судьбы. Встречи с учеными

 Главы из книги

Перевод с английского Эрлена Федина

(продолжение. Начало в 11(60) и сл.)


Герберт Гауптман



     Герберт Гауптман (р. 1917) и Джером Карле (р. 1918) получили Нобелевскую премию в 1985 году за решающий вклад в теорию рентгеноструктурного анализа (РСА), который привел к грандиозному расширению возможностей этого метода. Они начали работу в области РСА новичками, взявшись за нее после успешной деятельности в других направлениях науки. Такая перемена научных занятий может сулить выигрыш, поскольку новичок не связан существующими догмами. Карьера Гауптмана и Карле вдохновила меня, т.к. они добились успеха в области, мне близкой, а особенный интерес она вызвала тем, что, как и я, они оба сталкивались с трудностями в получении образования.


     Рентгеноструктурный анализ


     Чтобы оценить, какую важность открытие Гауптмана и Карле имело в начале 50-х, нам придется вспомнить о более ранних событиях в истории науки. В 1912 году, в Мюнхене, аспирант Пауль Эвальд задал молодому профессору физики Максу Лауэ интригующий вопрос. Он создал теорию прохождения электромагнитного излучения через среду, состоящую из регулярно расположенных резонаторов. Примером может служить кристалл, атомы которого играют роль резонаторов. Электромагнитным излучением являются и видимый свет, и рентгеновские лучи, но у них длина волны гораздо меньше. Если теория Эвальда верна и для самых коротких волн - подумал Лауэ, - то при прохождении рентгеновских лучей через кристалл, в котором межатомные расстояния соизмеримы с длиной волны, должна возникать трехмерная дифракционная картина. Эвальд заверил Лауэ, что его теория верна для любых длин волн, и Лауэ поручил двум молодым физикам, Вальтеру Фридриху и Паулю Книппингу, проверить теорию на опыте. Они проделали этот эксперимент, и предположение Лауэ подтвердилось самым радикальным образом - наука обогатилась методом рентгеноструктурного анализа. Этот фундаментальный эксперимент не только подтвердил теорию Эвальда, т.е. что рассеяние рентгеновских лучей кристаллом есть дифракционный эффект, но показал также, что рентгеновские лучи имеют волновую природу.

 

Герберт Гауптман



     В Британии отец и сын Брэгги немедленно отметили, что Мюнхенское открытие создает возможность исследования строения кристаллов, т.е. определения положений атомов в них, а это - ключ к определению структуры молекул. Поэтому рентгеноструктурный анализ оказался решающим фактором в научной революции XX века, позволив, в том числе, выяснить структуры биологических макромолекул.
     В течение последующих 40 лет настойчивое исследование научных основ рентгеноструктурного анализа не позволило преодолеть серьезные ограничения метода. Например, положение атомов водорода определялось с большим трудом. А главное - вся процедура РСА покоилась на методе проб и ошибок, в котором важную роль играют априорные сведения о структуре кристалла. Возникла догма, что рентгеновская дифракция на кристаллической решетке недостаточна для точного определения неизвестной структуры. Такой анализ, независимый от априорных сведений, требует одновременного измерения не только интенсивностей, но и фаз рассеянных лучей; но вплоть до 50-х г.г. кристаллографы были уверены, что половина всей информации - информация о фазах - в их экспериментах теряется. Если это верно, то безошибочное определение кристаллической структуры невозможно в принципе.

     Гауптман и Карле первыми доказали, что интенсивности пятен в дифракционной картине содержат всю информацию, необходимую для определения структуры. Они доказали, что потерянные фазы могут быть извлечены из измерений интенсивностей. Для этого необходимо решить сложную систему уравнений, не зависящих от времени. Эти уравнения не гарантируют однозначного решения, но содержат всю информацию. Идею Гауптмана и Карле в начале 50-х ее не воспринял ни один кристаллограф, настолько она была новой.

 

 Джером Карле



     Гауптман и Карле занялись проблемой извлечения достоверной информации о фазах из измерений интенсивностей. Они применили целый арсенал математических подходов, опираясь на статистические методы и неравенства, а также на тот факт, что объем экспериментальных данных в РСА многократно превышает минимум, необходимый и достаточный для определения искомых параметров. Начиная с середины 50-х они во все возрастающих масштабах демонстрировали приложимость своего метода. Жена и сотрудник Карле, Изабелла, едва занявшись развитием нового способа анализа данных, дала ему удачное название - прямой метод. Постепенно другие стали его сторонниками, и прямой метод стал стандартным. Одним из выразительных моментов в применении, распространении и совершенствовании прямого метода была статья Кокрана и Вулфсона в "Acta Crystallographica" (1954 г.) под названием "Решили ли Гауптман и Карле фазовую проблему?"; на поставленный вопрос статья отвечала решительным "нет". Ко времени Нобелевской премии 1985 года весь научный мир признал, что новый подход стал революцией в кристаллографии и - в понимании нашего мира.


     Право учиться


     Гауптман учился в Сити Колледже в Нью-Йорке. На недавнем собрании пять лауреатов Нобелевской премии сидели за одним столом и вспоминали свои пути в науке, оказавшиеся во многом похожими. Все они оказались выходцами из бедных семей евреев-иммигрантов из Восточной Европы. Эти студенты имели выдающиеся способности, но им было трудно закончить свое образование. Гауптман в 1937 году закончил Колумбийский университет, а в 1939 году получил там степень магистра. После этого он многократно обращался за финансовой поддержкой для продолжения учебы, но ни в Колумбийском университете, ни в других местах не получил ее. Докторскую диссертацию он смог защитить лишь в 1955 году, в университете Мэриленда.

     Вспоминая об этих затруднениях, Гауптман считал их проявлениями антисемитизма. Он всегда имел наивысшие оценки по физике и математике, но в 30-х годах антисемитизм был обычным явлением в американских академических кругах. Когда позже Гауптман проходил собеседование в Военно-морском министерстве на предмет получения должности математика, он слышал, как офицеры флота называли его "умным евреем". В должности ему отказали. Это было в 1940 году. Во время Второй мировой войны Гауптман служил на флоте и сталкивался с антисемитскими настроениями отдельных лиц.

     Джером Карле в начале карьеры также сталкивался с антисемитизмом. Сити Колледж он окончил одновременно с Гауптманом. Он хотел стать доктором медицины и подал соответствующее заявление в Гарвард после того, как получил там степень магистра биологии. Декан сказал ему: "У нас достаточно своих евреев в Массачусетсе, и я не собираюсь добавлять к ним евреев из Нью-Йорка". Карле направился в Анн Арбор, Мичиган, и занялся физической химией. Он мечтал выполнить свою докторскую работу под руководством Лоуренса Броквея, бывшего студента Лайнуса Полинга. Однако, он не получил должность ассистента, хотя и был лучшим на своем курсе. Броквей пошел выяснять отношения с деканом. Декан, немец, учившийся у Мозеса Гомберга, открывателя свободных радикалов, сказал Броквею: "Евреи, негры, итальянцы и бабы не будут здесь ассистентами". Карле так и не узнал, что ответил на это Броквей, но на следующее утро стал ассистентом. Это произошло в 1940 году.


     Совпадения


     Впервые я встретился с Джеромом Карле в середине 70-х. У меня тогда был совместный исследовательский проект с университетом Техаса, который позволял мне делать промежуточные остановки для посещения других лабораторий. Так я попал в лабораторию военно-морских исследований (NRL) в Вашингтоне. Это было не так просто, ибо NRL входила в состав Минобороны США.

     Карле принимал меня в своем доме в течение нескольких дней и показал мне музеи и достопримечательности Вашингтона. Джером работал в NRL вместе с Изабеллой. Она сыграла ключевую роль в доказательстве применимости прямых методов и, по справедливости, могла быть включена в число лауреатов, но то же самое можно сказать о слишком многих. Джером был на борту самолета в тот октябрьский день 1985 года, когда Нобелевский комитет объявил свое решение. Командир этого трансатлантического рейса сообщил ему новость о присуждении Нобелевской премии. Джером в тот момент полагал, что Изабелла тоже стала лауреатом, и лишь после окончания долгого перелета узнал разочаровывающую новость. Она, впрочем, получила несколько других высоких премий. Радость Гауптмана по поводу Нобелевской премии была безоговорочной. Он гораздо меньше, чем семья Карле, был втянут в споры о прямых методах.

     Гауптман с детства был зачарован математическим описанием кривых, посвящая этому занятию много времени. Я мог понять природу этого очарования: для меня математика тоже была любимым предметом. Уравнения увлекали меня, я так и сяк переворачивал их, например, следя за сменой правой части на левую при перемене знака. Когда мы в школе начали изучать экспоненциальные уравнения, я мог моментально, хотя и приблизительно, решить такое уравнение в уме, чувствуя себя при этом на вершине мира.
     Но математика в целом вовсе не сводится к экспоненциальным уравнениям. Хотя я увлекался и другими ее разделами, оставалось слишком многое, что казалось мне в ней чуждым. Я решил, что недостаточно хорош для математики по сравнению с теми, кто к ней предназначен. В Венгрии издается знаменитый математический журнал для школьников, через работу с которым прошли все великие венгерские ученые. Каждый месяц в нем публикуются задачи, а школьники посылают в редакцию свои решения. Имена тех, кто нашел наиболее удачные решения, печатаются в этом же журнале. Я был счастлив видеть свою фамилию в этих списках, но я никогда не поднимался на их вершину. Поэтому я решил стать химиком, но выбранная мною дорога в науку оказалась ухабистой.


     Барьеры на пути к образованию


     Шел 1955 год, и мы жили на родине матери, в Орошхазе, городе с 36000 жителей на юго-востоке Венгрии. Мы приехали туда в 45-м, после возвращения из лагеря. В этом городе на вершине системы образования находилась единственная Гимназия, в которой учились подростки от 14 до 18 лет со всей округи. Это была хорошая школа, благодаря усердию учителей имевшая награды за уровень обучения по географии и женской легкой атлетике. Многие ее выпускники поступали в университеты, а учителя общались с коллегами и исследовательскими учреждениями. Орошхаза находилась в беднейшем регионе бедной страны, но и там люди стремились к успеху.
     Я подал заявление в эту гимназию, в 14 лет закончив неполную среднюю школу. Заявление было должным образом принято. До меня туда поступал мой брат, но он на следующий год бросил эту гимназию. Пережитый им опыт военного времени сделал его слишком нетерпеливым и лишил детской привязанности к этому городу и этой школе. Он получал не слишком высокие оценки, но он нравился учителям и соученикам, а соученицам в особенности.

     За несколько дней до первого сентября мы, однако, получили письмо из гимназии. Там сообщалось, что наблюдательный совет аннулировал мое поступление. Я внезапно, перед самым началом учебного года, лишился возможности продолжать образование. Только гораздо позже мы смогли реконструировать смысл произошедшего. Один из моих одноклассников Ласло получил в гимназии отказ сразу после подачи заявления о приеме. Его семья была причислена к категории "индустриальных кулаков", и он оказался "классово чуждым". Слово кулак пришло из России, оно обозначало богатого крестьянина, и единственное, что могло быть хуже этого обозначения, это категория индустриальных кулаков, которые свою активность, успешную, но вредоносную, вместо сельского хозяйства распространяли на промышленность. Все результаты их упорного труда и вся общественная польза, приносимая ими, к делу не относились. Среди школьников той поры "классово чуждые" были низшей социальной категорией. К верхней относились дети рабочих, далее шли крестьяне, работники умственного труда и прочие, а дети эксплуататоров и бывших эксплуататоров оказывались самыми последними - классово чуждыми.

     Ласло хорошо учился и прекрасно играл в футбол, его все любили. Его отметки могли быть еще лучше, если бы не сильное заикание. Оно очень мешало ему, т.к. экзамены в нашей школе были только устными. Его мать умерла после долгой болезни, когда он учился в последнем классе. Отказ гимназии был опротестован его отцом, который отметил, что семеро других школьников, которые мало отличаются от Ласло по происхождению, были приняты. Городское руководство и совет гимназии создали временную апелляционную комиссию, чтобы проэкзаменовать Ласло и воздать ему по заслугам. В результате они вынуждены были признать всех семерых, принятых до этого, классово чуждыми, и исключили их из гимназии. Я был в их числе. Разумеется, отец Ласло добивался совсем не этого, но получилось именно так.

     Сделаю короткое отступление по поводу истории с Ласло. Когда его не приняли в гимназию, протестовать следовало многим, а не только семье Ласло, но остальные смолчали. Ласло покорился, поступив учеником к механику. Позже он стал инженером. Было бы интересно на многих примерах проследить судьбы тех, чьи карьеры были затруднены той социальной категоризацией, которая применялась в Венгрии 50-х годов. Именно группа кулаков была бы наиболее ярким примером. А я привел лишь анекдотический случай, свидетельствующий, что дети, подобные Ласло, пережили трудное время. Им пришлось понять, что любой успех им будет доставаться гораздо труднее, чем их сверстникам. И они добивались успеха. Не исключено, что преследования как-то стимулируют успешную деятельность.


     "Он слишком хорош, чтобы позволить ему учиться"


     Сразу после того, как меня не приняли в гимназию, нам пришлось рассмотреть две возможности. Одна - пропустить год и готовиться к долгой битве за поступление следующим летом, другая - хлопотать о приеме в школу под церковным патронажем. Нам особенно рекомендовали одну такую гимназию в Будапеште. Там не требовали принятия католичества, и среди учеников уже бывали евреи, как ортодоксальные, так и нерелигиозные, хотя тогда я этого не знал. Наиболее яркими примерами оказались два Джорджа, Хевеши и Ола, оба позже ставшие лауреатами Нобелевской премии.

     Однако, мама решила, что я должен получить образование в государственной школе. Внешне спокойная, она чувствовала себя оскорбленной тем, что такое могло случиться с нами через десять лет после войны, и отказывалась примириться с дискриминацией, которой нас подвергли. Она даже в этих обстоятельствах с достоинством заявляла, что довоенная система была несправедливой, ибо не позволяла детям из бедных семей получать хорошее образование, и послевоенные перемены ее радовали. Однако, она полагала, что перемены должны были помочь учиться тем, кто ранее был в неблагоприятном положении, но не лишать этой возможности других детей.

     Сначала мама посетила всех членов той комиссии, которая лишила меня права учиться в гимназии. Эта комиссия лишь напоминала попечительские советы, существующие в США, но ее никто не избирал, она не имела демократической основы, и была экспромтом созвана лишь с одной целью - придать вынесенному решению более официальный характер. В нашем городе все знали всех, и каждый из членов этой комиссии говорил, что находился под давлением, и поэтому они ничего поделать не могли. Тогда мама решила встретиться с руководителями города. Это тоже не помогло. Наивысшим авторитетом обладал секретарь горкома компартии. Он издавна знал нашу семью и был слегка смущен. Он, конечно, считал нас классово чуждыми, но даже классово чуждые, вроде бы, не были лишены права на среднее образование. Но он был бессилен помочь нам. Хотя он и оставался партийным секретарем, но его пост быстро терял свое значение. В этом было что-то необъяснимое. Хотя не было еще никаких достоверных фактов, но в воздухе витало предчувствие того, что вскоре он будет удален из этого кабинета, а его слово перестанет влиять на что-либо. Мама могла сделать единственный вывод: решение, лишившее меня права на среднее образование, возможно, принято на более высоком уровне.

     Она решила встретиться с партийным руководством района. Она приехала в Бекешсабу и посетила секретаря райкома. Чуть больше десяти лет прошло после нашего кратковременного пребывания в гетто Бекешсабы на пути в Освенцим. У меня нет никаких идей по поводу того, как мама проникла к секретарю райкома. Она вела себя тихо, не скандалила; просто тамошние люди, видимо, почувствовали ее решимость.
     Эта встреча с секретарем райкома оказалась полезной. Мама почувствовала, что секретарь ознакомился с делом, прежде чем принял ее. Вот сущность того, что он ей сказал. Вне всякого сомнения, вы классово чуждые элементы, но на среднее образование имеют право даже классово чуждые. Проблема состоит в том, каков ваш сын. Его отметки показывают, что он настолько превосходный ученик, что после средней школы, несомненно, захочет продолжать свое образование, а вот это мы должны предотвратить любыми средствами. Самый верный способ добиться этого - не пустить его в среднюю школу.


     Социальные категории


     Это, однако, происходило в 1955 году, а не в 1951-м или 1952-м. Сталин умер, а в Венгрии царила неопределенность. Мама продолжила свои усилия в Будапеште и была там встречена с большой симпатией. Официальный журнал Министерства образования опубликовал комментарий по поводу моего случая. В нем говорилось, что нынешние дети не отвечают ни за прошлое, ни за грехи своих родителей, что бы это ни означало. Статья была озаглавлена "Они тоже наши дети". История была подхвачена радиостанцией Свободная Европа, в качестве кричащего примера незаконных действий. В конце концов, ответственные лица в министерстве предложили маме выбрать для меня любую среднюю школу в стране. "Почему мой сын не может учиться в нашем городе?" - спросила мама. "Ну, мы бы не хотели оскорбить чувства и репутацию местного руководства" - был ответ. Так я оказался в будапештской гимназии и лишь после революции 1956 года смог вернуться в родительский дом, чтобы продолжить учебу.

     Низшей точкой моих приключений в связи с поступлением в среднюю школу была попытка, после нескольких недель неопределенности на исходе 1955 года, поступить в профессиональное училище. У нас работало отделение большого и известного будапештского предприятия "Электрозавод Ганц", где мальчишек обучали на слесарей. Если бы я собирался поступить в ПТУ, я выбрал бы что-нибудь другое, точную механику, например. Но было уже поздно, и только "Ганц" продолжал набор слесарей, поскольку имел слишком много незаполненных вакансий. Я предстал перед небольшой комиссией, и они задали мне несколько предварительных вопросов. Они очевидным образом имели мало заявлений, и остро нуждались в учениках вроде меня. Я был высок и должен был выглядеть достаточно сильным, чтобы стать слесарем. Дело, казалось, шло на лад, пока один из них не спросил, почти извиняясь, нет ли у меня какой-нибудь справки о неполном среднем образовании. Я тотчас гордо предъявил свой превосходный аттестат. Они один за другим ознакомились с ним, и воцарилось напряженное молчание. Они попросили меня ненадолго выйти из комнаты. Когда они позвали меня обратно, последовали извинения: оказывается, все слесарные вакансии уже заполнены - вот только что! И меня отправили домой. Для них было очевидно, что я замешан в каком-то грязном деле: иначе с чего бы это я, имея такой аттестат, вознамерился стать слесарем. С этого момента моя ситуация стала полностью безнадежной.

     После поступления в гимназию мне сменили социальную категорию, приписав к интеллектуалам - я перестал быть классово чуждым. В нормальное время я и был бы "интеллектуалом", т.к. мой отец был доктором права и адвокатом, пока не погиб в 1942 году. Но этот факт ничего не значил в обстановке подозрительности, которая окружала каждого, кто намеревался получить высшее образование. На пороге университета эта подозрительность привела к тому, что меня из интеллектуалов исключили, поскольку я не жил со своим убитым отцом. Я жил с отчимом, не имевшим ученой степени; он, более того, владел магазином и нанимал служащих, т.е. был "эксплуататором". Никого не интересовало, что он был совладельцем крошечной лавки вместе с сестрой и ее отцом, нанимая не больше двух служащих. Еще менее кого-либо интересовало, что он ненавидел бизнес, а высшего образования не получил из-за печально известного антиеврейского закона в Венгрии 20-х годов. И уж совсем лень было подумать, что я не жил со своим отцом потому, что он погиб в лагере принудтруда.

     Революция 1956 года вернула меня в орошхазскую гимназию. Эта революция вспыхнула 23 октября, русские сокрушили ее в несколько дней после 4 ноября, и эти кровавые недели я провел в Будапеште. Затем последовала всевенгерская забастовка. Стало очевидно, что учеба на какое-то время прекращается, и я решил возвратиться домой к родителям. Я отправился в это путешествие 14 ноября. Ни поезда, ни автобусы не ходили, но меня подхватывали попутчики, и вечером того же дня я был дома.
     Все четыре года в гимназии я с надеждой и страхом думал о том, примут меня в университет или нет. Так же чувствовали себя многие из тех, кто хотел учиться. Когда подошла пора, я подал заявление на химический факультет университета Этвеша, и в июне 1959 года поехал в Будапешт сдавать вступительные экзамены. Тогда можно было подавать заявление только в одно высшее учебное заведение. Вы либо поступали, либо нет; если нет, то все повторялось через год.

     Тем же летом я получил письмо из университета, подписанное деканом факультета естественных наук. Меня информировали, что я не набрал баллов, необходимых для поступления на химический факультет. Это был удар. Я до этого всегда был отличником, что и стало помехой при поступлении в гимназию. В свете неудачного социального происхождения, успехи в учебе были моим единственным аргументом в стремлении получить высшее образование. Мой провал, явный или надуманный, меня этого аргумента лишал.


     Классовая борьба


     Вступительные экзамены начинались с письменной работы, общей для всех. С ней я справился без осложнений. Потом были устные экзамены, от которых все зависело. Экзамен по химии опасений не вызывал. Экзамен по физике был последним. Меня спросили, что бы я хотел рассказать, и я выбрал механику бросания предметов. Этот раздел был самым трудным и наименее популярным. Меня привлекали предсказательные возможности: зная начальную скорость и угол, под которым вы бросаете камень, можно вычислить дальность его полета. И вы можете вычислить угол бросания, обеспечивающий максимальную дальность броска. Я знал, что, выбрав этот вопрос, не имею права на ошибку, и не совершил ни одной. Экзаменаторы не были ни враждебны, ни дружественны. Просто меня все время сопровождало какое-то неясное ощущение: хотя комиссия не выказала никаких эмоций, но что-то было не так. Это чувство у меня сохранилось и после экзамена. Когда я получил письмо декана, я сразу понял, что именно было не так. Потом, в ходе последующей карьеры встречаясь со всеми членами экзаменационной комиссии, я беспокоил их напоминаниями о нашей встрече на моих вступительных экзаменах; они просто пожимали плечами. Эта комиссия получила инструкции и действовала в соответствии с ними.

     В 1955 году, когда меня не приняли в гимназию, за меня заступилась мама. Теперь я был достаточно взрослым, чтобы вести борьбу самостоятельно. Выяснилось, что меня опять перевели в категорию социально чуждых элементов. Не помню, чем я мотивировал свой протест. В конце концов, ректор университета зачислил меня, используя специальную квоту, с помощью которой он преодолел решение декана.
     Всего 40 студентов начали изучать химию осенью 1959 года в университете Этвеша. Еще один из них, Жужа, тоже был принят по ректорской квоте. Мы с ним вкратце обменялись мнениями по поводу нашего приключения, но не имели желания отделять себя от остальных студентов. Мы просто имели основания опасаться, что нам присвоен самый низший ранг среди всей группы. Это обязывало нас трудиться с полной отдачей сил, что мы и делали. Наши опасения вскоре подтвердились.

     После зачисления в университет, я пошел в деканат и поинтересовался, какое социальное происхождение мне приписано. Я думал, что меня зачислили потому, что заменили запись "социально чуждый" на "интеллектуал". Оказалось, что это не так, и я понял, что ректор принял свое решение, несмотря на мое неудачное происхождение. Я был очень благодарен ректору, но решительно не желал быть "классово чуждым". Я доказывал, что попал в эту категорию только потому, что мой отец был убит на принудработах. Сотрудники деканата убеждали меня, что я ведь стал студентом, и это главное; почему я хочу от системы большего? Ведь существенной разницы в положении обеих категорий не было. Те и другие должны были платить за обучение, тогда как "рабочие" и "крестьяне" учились бесплатно. Но я был упрям и продолжал свою "классовую борьбу". Примерно через год мне удалось стать "интеллектуалом". А еще через год явная классификация людей по их социальному происхождению была в Венгрии отменена, хотя в скрытом виде она практиковалась еще какое-то время.

     Окружение, в котором человек появляется на свет, будь то статус семьи или социальная система страны, очень сильно влияет на его будущие возможности. Для сильных натур неблагоприятные начальные условия могут послужить стимулом, призвать к более эффективной деятельности. Но этот стимул, однако, может не помочь, поскольку огромные усилия могут быть неудачно направлены. Вспоминая прошлое, заметим, что антисемитизм в университетах США в 1938 году и неблагоприятная социальная классификация в Венгрии 1950-х (и в других местах) не всем студентам помешали добиться высоких целей, хотя и затруднили это. Многие другие, с меньшей мотивацией, прервали обучение на более ранних стадиях, чем те, которых они достигли бы при более благоприятных условиях. В наши дни ведется много разговоров о том, как помочь тем, кто находится в неблагоприятных обстоятельствах, преодолеть препятствия на пути к высшему образованию. Приведенные выше примеры показывают, что решение, во всяком случае, нельзя сводить к созданию новых уровней дискриминационной сегрегации населения. Не принесет пользы и снижение уровня требований к выделенным категориям студентов. Улучшение условий существования и обучения - дело более хлопотливое и медленное, но в долговременной перспективе более многообещающее.


   


    
         
___Реклама___