Еврейская специфичность
Логика, эмпирика, история
Вопрос
This email is for Alexander Eterman.
I have read two of your essays and would like to
know your position on two fundamental issues.
1. Do you consider "Jewish" as an actual category
of humanity, such as oriental or black, or merely as a chosen, assumed, changeable
and sheddable association such as a political affiliation or school enrollment?
2. If "Jewish" is an intrinsic trait or layer of
identity in your view, meaning someone is born Jewish by nature, then what
do you perceive as the SOURCE of Jewishness? In other words, what MAKES a
person Jewish? What is the criteria?
I have asked these two questions to many people with
your ideological mindset. I have never received a logically cohesive reply.
Most of them say reluctantly that they never thought it out. However, you
seem much more knowledgeable and analytical than others I have encountered.
Would you please provide me with your thoughts?
Thank you.
Shlomo Kalchstein
Ответ
Preface
Shlomo Kalchstein (далее ШК) по своему поставил
классический вопрос о т.н. еврейской уникальности. Его обычная формулировка
такова. Евреи живут более двадцати столетий среди многих других народов. Еврейская
судьба явным образом отличается от их судеб, даже самый характер еврейского
коллективного существования, несомненно, иной, специфичный. Что следует из
этих инакости, неистребимости, несходства и мимикрии? Особенность? Избранность?
Иррациональность? Быть может, евреи - живое свидетельство божественного вмешательства
в историю? Или того, что мы совершенно не понимаем ее законы?
ШК разбивает этот классический вопрос на два.
Во-первых, спрашивает он, как следует определить
Jewishness, "еврейскость"? Что это - полновесный, "данный в ощущениях",
то есть эмпирически определимый человеческий атрибут, вроде расового (как,
например, принадлежность к белой или черной расе) или культурного (как, например,
принадлежность к дальневосточной цивилизации), иными словами, объективное
свойство, не слишком зависящее от человеческих воли и сознания, присущее евреям
и отличающее их от всех других, главное - хотя бы в принципе эмпирически улавливаемое
независимым наблюдателем, или, наоборот, просто-напросто более или менее сознательный
выбор человеком своей судьбы - вроде членства в политической партии или в
клубе единомышленников?
Далее, продолжает ШК, предположим на минуту, что
следует избрать первый ответ на первый вопрос (он считает это вероятным или
даже неизбежным), то есть признать, что "еврейскость" - сущностное, врожденное
и неистребимое свойство каждого еврея. Каков в таком случае ее "физический
смысл"? Какова ее природа? Откуда она берется?
ШК осознает пикантную сложность поставленной задачи.
Здравый смысл, common sense, часто нас подводящий, но незаменимый в
напряженных ситуациях, однозначно подсказывает, что еврейство - все же не
клуб (вроде клуба яхтсменов), а что-то более глубокое, как ШК говорит - intrinsic.
Ну не сознательный выбор записывает нас в евреи - и все тут. С очевидностью
не поспоришь. С другой стороны, нелегко подыскать "еврейскости", то есть качеству,1
определяющему в человеке еврея, подходящий рациональный носитель. Евреи едва
ли раса - они не только не обладают антропологической спецификой, но и бывают
с этой точки зрения невероятно различными, почти какими угодно - кавказцами,
арийцами и семитами множества толков, индусами, китайцами - не говоря уже
о том, что в их сообщество все время вливаются прозелиты - и ничего, приживаются.
Не являются евреи и особой цивилизацией2
- хотя бы потому, что не только беспрестанно вливаются в чужие, но и вдохновенно
строят себя в них. Что еще важнее, как раз с цивилизационной точки зрения
у евреев из Феса, Бердичева и Вены (допустим, на конец XIX века) было очень
мало общего. Каждый из них жил в собственном (соответственно, арабско-магрибском,
восточно-европейском и западно-европейском) культурном пространстве, причем
их еврейские проекции были совершенно самобытными. Между тем, что-то общее
- хотя не раса и не культура - у них, несомненно, было. Что именно? Поскольку
ни один из двух предложенных ШК рациональных ответов явно не подходит, возникает
соблазн предложить ответ иррациональный - хотя бы отчасти. Отсюда недалеко
до соображений о еврейской уникальности - кто еще оказывался в такой ситуации,
- а то и до избранности. Ведь где иррациональность - там и избранность.
Я не стану придираться к мелочам. Так, ШК говорит
о "врожденности еврейства" (someone is born Jewish by nature). Между
тем, из двух предложенных им "врожденных" вариантов решения еврейской проблемы
один - антропологический - действительно является таковым, а другой - цивилизационный
- безусловно, нет: "цивилизацию" люди обретают не от рождения, а вырастая
в ней. Тем не менее, несомненно, есть резон сгруппировать эти варианты вместе,
ибо они удовлетворяют более сущностному, нежели "врожденность", критерию -
они не зависят от нашего выбора, они не есть продукт нашего сознательного
поведения, они глубже и прежде нас.
Другое дело, следует немедленно задаться вопросом
- действительно ли весь потенциальный набор рациональных ответов сводится
к предложенным двум? Нет ли третьего? И еще: а так ли очевидны исходные посылки?
Например: действительно ли евреи и "еврейскость" столь неизменны; самое меньшее
- действительно ли они существуют множество веков в неизменной форме? Должно
ли искомое определение "еврейскости" быть вневременным, имманентным? Что если
"еврейскость" трансформировалась во времени - скажем, как "греческость" или
"римскость"? Быть может, в ходе еврейской истории происходили обыденные этнические
и культурные подстановки, которые, в таком случае, необходимо отследить. Быть
может, более или менее постоянным, было только имя - и только привязанностью
к имени мы и отличаемся от других?
Все эти проблемы достаточно сложны. Разбираясь в
них, я пойду следующим путем. Вначале я сформулирую относительно простой (зато
вполне надежный) ответ непосредственно на вопросы, поставленные ШК. Затем
я попытаюсь копнуть чуть глубже, не щадя только что сформулированный тезис.
Тезис, как ни странно, устоит, хотя и слегка деформируется. Сразу предупрежу:
необходимость оставаться относительно кратким исключает всякую попытку исчерпать
тему. Такая попытка требует иного формата и иных методов исследования.
Двинемся, таким образом, от простого к сложному.
2
Элементарный ответ
Евреи, действительно, не клуб и не партия. Еврейство
(или "еврейскость") - не игра, в которую человек решает играть (или не играть)
в дополнение к прочим своим занятиям. Это реальный, осязаемый вариант коллективной
идентификации. Он столь же независим от его сознания, как антропологическая
или цивилизационная принадлежность.
Тем не менее, еврейская идентичность не имеет ничего
общего ни с той, ни с другой принадлежностью. Она - одновременно этическая
(грамматически от слова этос, а не от слова этика, но это уже
иная проблема, см. ниже) и этиологическая. Она одновременно проще и жестче
предложенных ШК идентификаций.
На данном этапе я не стану сражаться за точные определения,
тем более что они непросты и коварны. Введем поэтому приблизительный (полезный,
достаточный, но не вполне точный) термин: самообъяснение. Итак: евреи объединены
не биологическими и не культурными чертами, а общим коллективным самообъяснением,
самоописанием, самоопределением, общей мифологией, иными словами, участием
в общей коллективной психологической игре. Общим этосом. Не более - и не менее
того.
Это объяснение выглядит на первый взгляд разочаровывающим.
К тому же, оно скорее порождает, нежели закрывает острые вопросы. Естественно
спросить, во-первых, чем идентификация через этос отличается от обычной культурной.
Во-вторых, она не содержит долгожданной еврейской специфики - в игры с этосом
играют очень многие. В-третьих, вроде бы, выходит, что евреи всего лишь "равны
сами себе" - какими они себе себя нарисовали, такими и являются. Где же объективная,
тем более, уникальная сторона дела?
Действительно, у нас есть серьезная - хотя и несколько
иная - причина для разочарования. Ни один современный народ не существует
исключительно или даже главным образом благодаря своему этосу. Этос сегодня
чаще всего - лишь чердак, куда народ 3
складывает свои фобии, тайные пристрастия и иной второстепенный багаж, а не
квартира, в которой он живет. Французы - ни в коем случае не коллектив, объединенный
памятью о "галлах и римлянах", они - бесспорная сумма своих истории и культуры,
функциональная общность, отработавшая и отвоевавшая свое единство, в том числе,
разумеется, и культурное. Итальянцы или греки, у которых вплоть до самого
нового времени было немало проблем с самоопределением (что ментальным, что
политическим), ныне существуют и функционируют вместе никак не за счет мифологизированных
воспоминаний о далеком прошлом - скорее уж, вопреки им. Еврейская идентичность
действительно странно выглядит на современном мультинациональном фоне, однако
необходимо подчеркнуть, что ничего особенного, уж тем более - ничего нового
в ней нет. Наоборот, речь идет о старом, в свое время широко распространенном,
ныне почти атрофировавшемся, но далеко еще не забытом явлении - о классической
племенной идентификации, явлении, через которое прошли коллективные предшественники
всех современных народов. Она практикуется кое-где по сей день, обычно в несколько
вырожденной форме. Одновременно она стала несколько непривычной в западном
мире, состоящем почти исключительно из оформленных наций.4
Однако не следует забывать о том, что эти нации - продукт относительно недавней
социальной эволюции. Первой европейской нацией в современном смысле слова
считаются французы, появившиеся в этом качестве на исторический свет 600-700
лет назад. До Столетней войны на территории нынешней Франции проживали многочисленные
сложно организованные и сильно разложившиеся (лучше сказать - выродившиеся
и переродившиеся) феодальные племенные союзы, энергично искавшие - и вскоре
нашедшие - новый тип коллективной общности. Жанна д'Арк помогла им ее обрести.
Остальные европейские нации, несомненно, еще моложе.
Евреи представляются этнической диковиной на фоне
нынешнего Запада, прежде всего, потому, что они ухитрились сохранить по сей
день чистейшей воды племенную идентификацию, позволяющую им быть "чужими среди
своих, своими среди чужих", немало удивляя этим более продвинутых с социальной
точки зрения соседей. Однако точно так же выглядели бы переселенные в Европу
североамериканские индейцы, австралийские аборигены и многие другие этносы,
ведущие полноценный племенной образ жизни - вневременными, внеисторическими
загадочными соседями. Разумеется, при условии, что они выжили бы в Европе
и сумели приспособиться к ней.
Задумаемся вот о чем. Североамериканские индейцы
делились (как ни странно, до сих пор делятся, но мы не станем обсуждать современные
индейские реалии) на множество племен и племенных союзов. Во избежания недоразумений
вспомним, что рядом друг с другом сосуществовали племена А, В и С. Несомненно,
речь шла о строго определенных, жестких образованиях. Каждое племя четко определяло
себя, причем это определение признавалось и соседями. Про каждого индейца
можно было точно сказать, к какому племени он относится;5
племена существовали сотни лет, вели внешнюю политику, а то и воевали друг
с другом. Словом, они - племена - во всем своем многообразии - были совершенно
реальны. Задумаемся - чем они отличались друг от друга?
Очень многие из них (не все - но именно те, которые
нас интересуют) - ничем не отличались друг от друга антропологически или цивилизационно.
Они принадлежали к одной расе и одной антропологической группе, к одной цивилизации
и даже к одной культуре. Они говорили на одном языке, максимум, на очень близких
диалектах. Между ними трудно усмотреть какую-то объективную разницу, ибо и
обычаи, и даже мифологии у них были сходными. Но племя - не объективно выстраиваемая
категория! По сути, они отличались лишь нарративом, самообъяснением, чего,
как ни странно, оказывалось более чем достаточно. Одно племя происходило от
бобра, другое - от совы. Одни были связаны с озером, другие - с рекой. Объективных
различий между ними не было, построенные ими самообъяснения оказывались хоть
и различными, но вполне изоморфными. По существу, ни одно из них не создало
бы собственный нарратив, если бы не рядом не было других племен с их нарративами,
стало быть, их самообъяснения обслуживали, прежде всего, племенной изоляционизм,
обособленность, исключительность. Каждое из этих племен породило собственную
точку отсчета в одном и том же пространстве, собственный этос - в череде других
и для того, чтобы объяснить свое несовпадение, свою несовместимость, свою
отличность. Этого одного оказалось достаточно для того, чтобы породить индейский
этногенез. Но только ли индейский? Быть может, племенной этногенез вообще,
в том числе, разумеется, и еврейский?
Племенная идентификация (ПИ) имеет два замечательных
свойства. Во-первых, она метафизична, следовательно, проста и устойчива, порождает
прочные коллективы и способна противостоять эрозии. Во-вторых, она жестко
завязана на определенный набор социальных отношений - набор, хорошо знакомый
нам по тысяче примеров. Как следствие, она не допускает заметного внутриплеменного
прогресса (зато нечувствительна к иным изменениям), несовместима с ним. Индейское
общество не могло, не переродившись, не изломавшись, не пережив социальную
революцию, породить историческое государство. Немудрено - государство вырастает
из племени как цыпленок из яйца. Вместе им не быть: яйцо и племя не просто
уступают место курице и государству - они погибают, когда приходит их час.
Ровно в той же степени еврейская община (Кагал), сложившаяся в талмудические
и постталмудические времена и, сугубо вопреки традиции более ранних еврейских
обществ, вернувшаяся к архаической, доисторической ПИ, оказалась такой живучей
- и такой неприспособленной к государственному существованию, социальной эволюции,
вообще, историческим процессам нового времени. Сравним ее с сообществами американских
индейцев - и механизм еврейского существования-выживания станет совершенно
прозрачным. А заодно - и еврейская историческая импотенция. Для того чтобы
еврейские коллективы пробудились от исторического сна и потянулись к политической
и социальной организации нового времени, ПИ и определенная ею племенная, кагальная
коллективная структура должны были распасться. Сионизм, сумевший этого добиться,
сыграл ту же эволюционную цивилизующую роль, которую двадцать два века назад
сыграли Хасмонеи, на короткий срок загнавшие закосневших в племенной иерократии
иудеев в историю - и заплатившие за это немалую цену. Талмуд, то ли вернувший
евреев в лоно племенного строя, то ли всего лишь отразивший это возвращение,
неспроста осудил Хасмонеев, объявив их узурпаторами, незаконно занявшими мифологический
трон Давида, обреченный пустовать до конца времен. По существу, Талмуд проклял
исторический эксперимент Хасмонеев, вернувших евреям вкус к политике, войне
и государственному строительству.
Итак, суммирую свои ответы на поставленные ШК вопросы.
1) "Еврейскость" - вполне объективное качество, объединяющее
и определяющее еврейский коллектив. Оно не является физическим, биологическим
или антропологическим. Не является оно и культурным в обычном смысле слова
- если принять за точку отсчета, за образец, скажем, французскую или китайскую
культуру. С другой стороны, это не осознанное решение "быть евреем", принимаемое
индивидуумом по аналогии с вступлением в партию или клуб.6
Евреем не рождаются, как не рождаются французом. Однако если француза делает
таковым (приобщая к себе) объективно существующая французская культурная среда,
еврей становится евреем и существует как еврей независимо от собственной реальной
культуры. Так, он может вырасти во французской культуре и приобщиться к ней,
но не стать вследствие этого французом.
2) Механизм, носитель "еврейскости" прост - это еврейская
ПИ, еврейское самообъяснение, еврейская тотемная философия, еврейский племенной
этос. Он легко приспосабливается к любой антропологической, культурной и физической
среде, он прочен и долговечен - но зато абсолютно несовместим с современной
государственностью и коллективными социальными навыками. См. племенные общества
вообще.
3
Ответ не столь элементарный - и важные дополнительные
соображения
В самом начале я позволил себе усомниться в том,
что исходные посылки, лежащие в основе тезиса о "еврейской имманентности",
так уж, безусловно, верны. В частности: действительно ли евреи и "еврейскость"
столь уж неизменны, действительно ли они существуют десятки веков в устойчивой
форме? Что, продолжал я, если "еврейскость" трансформировалась во времени
- скажем, как "греческость" или "римскость"? Что останется тогда от классического
противопоставления "мы" - "они"? Самообман? Просто обман? Мы существует -
они исчезли? Но ни римляне, ни греки не исчезли - они просто сильно трансформировались,
некоторые скажут - до неузнаваемости. Что, в таком случае, узнаваемость? Что,
если мы трансформировались не меньше, только не сознаемся в этом. Что, если
в ходе еврейской истории происходили столь же впечатляющие этнические и культурные
подстановки, которые мы по каким-то причинам забыли - или не захотели - отследить?
Кстати сказать, что, если нам - в той или иной немалой степени - помогла сохранить
национальное сознание бедность политической истории, вернее, почти полное
отсутствие таковой в последние двадцать веков? Ведь там где государство, армия,
бюрократия - там и идущая впритирку с большим миром социальная и культурная
эволюция. Реал-политик обязывает трансформироваться - см. недавний
опыт, см. ненависть традиционизма к сионизму.7
Но куда важнее другое. В итоге я написал: быть может, более или менее постоянным
было только имя - и лишь несменяемостью имени мы и отличаемся от других?
Но что, собственно, дает нам право выдвигать гипотезу
о неизменности имени? Быть может, и тут есть место скептицизму?
Несомненно, удовлетворительное описание еврейского
этногенеза решило бы большинство еврейских загадок - исторических и культурных.
Другое дело - такого описания по сей день не существует. В том, что относится
к древнейшим временам, нам сильно не хватает фактов. В том, что касается поздних,
мешают фундаменталистские предрассудки. Хотелось бы надеяться, что такое описание
появится в недалеком будущем.
Как нетрудно догадаться, во всех предыдущих рассуждениях
мне самому кое-чего недостает. Именно - историзма в различных его аспектах.
Так, упомянув принципиальную возможность еврейской изменчивости, я тут же
о ней забыл и молча принял (вслед за ШК) аксиому об относительной еврейской
инвариантности - этнической, культурной и этической. Между тем, слепое следование
этой аксиоме выхолащивает любое еврейское исследование. Ниже я попытаюсь это
показать. Однако прежде чем перейти к сути дела, попробуем выяснить, в чем,
все-таки, состоит (в нашем, еврейском случае - и не только) проблема антиисторичности.
Сначала - обещанное выше коротенькое филологическое
отступление.
Для наших рассуждений нам понадобились два сходно
звучащих, но не родственных слова - этос и этиология. Мы определили
в рабочем порядке этос как самообъяснение. Это определение вполне пригодно
для наших целей. Тем не менее, имеет смысл коснуться филологической и исторической
характеристик обоих слов.
*
Этос (ethos) - греческое слово, означающее
нрав, обычай, характер. На философском жаргоне это слово с античных
времен означает совокупность стабильных черт, "характер личности". Но у него
есть и еще одно важное для нас значение - "манера вести себя". Именно поэтому
в наши поздние времена наука о поведении животных была названа этологией.
Слова этика (ethika) в живом греческом языке
изначально не существовало. Его выдумал и ввел в обращение Аристотель. Оно,
как ни странно, является прямым производным от слова этос. Для Аристотеля
и других древних этика была чем-то вроде практической философии, правильной
системой поведения, базирующейся на верной теории и с неизбежностью следующей
из нее. Они полагали, вслед за Сократом, что философия способна породить полное
и правильное описание мира, так что тому, кто ею овладеет, ничего не останется,
кроме как вести себя в практической жизни философски, то есть правильным,
присущим миру, его истинному характеру образом, этично. Неэтичное поведение,
в свою очередь, суть поведение ошибочное, несвойственное миру и заведомо является
следствием недостаточного знания.
Нынешний энциклопедический словарь утверждает, что
этика - это система моральных принципов, отсылая нас, таким образом, к слову
мораль. В статье мораль вводятся, наконец, и ценностные понятия.
Мораль - это "правила правильного поведения или разделение между правильным
и неправильным". Если верить авторам словаря, мы до сих пор считаем, во всяком
случае, филологически считаем, что возможно теоретическое разделение
между добром и злом. Стало быть, в своем понимании морали мы не слишком далеко
ушли от Аристотеля.
Этиология - это интересное сложное слово,
представляющее собой соединение греческого aitia - причина с logos
- учение, наука. На нынешнем научном жаргоне это медицинская дисциплина,
изучающая причины и условия возникновения болезней. Но существует и перенос
понятия в гуманитарную сферу (существующий в ряде языков).8
Там этиология - это история, искусственно объясняющая через воссоздание,
обычно - через фальсифицированную, искусственную реконструкцию причину или
историю того или иного реального явления. Так, столкнувшись с впечатляющими
развалинами, многие народы, в том числе, и евреи, искусственно вводили их
происхождение в собственную историю, сочиняя соответствующие мифы и "объясняя"
таким образом, откуда эти развалины взялись. Такие ретроактивные (чаще всего,
но не обязательно фольклорные) объяснения и называются этиологическими. Классический
пример этиологического еврейского мифа - библейский рассказ о взятии города
Ай. Настоящий Ай был очень большим городом, разрушенным гораздо более древнюю,
нежели библейская, эпоху - он прекратил свое существование примерно в XXIV
веке до н.э., за много столетий до появления в Ханаане первых израильтян.
Эти израильтяне (как и ханаанейцы позднего периода) были впечатлены эффектными
развалинами Ая, об истории которых им абсолютно ничего не было известно, и
сочинили этиологические предания, объясняющие происхождение этих развалин
и свою связь с ними.
*
Эволюция еврейского коллектива действительно причудлива
и необычна, если угодно - исключительна. Однако сам коллектив и его эволюция
- это не одно и то же. Последняя должна рассматриваться в контексте иной,
теоретической эволюции - эволюции человеческих взглядов на историю. В конце
концов, если уж быть исключением - то хотя бы зная, из чего именно. Провести
подобное сравнение нелегко; собственно, мы научились корректно рассуждать
на эту тему лишь сравнительно недавно.
Существует точка зрения, связывающая две упомянутые
диалектические конструкции и утверждающая, что социальная эволюция человеческих
коллективов шла параллельно эволюции концепции времени в этих коллективах.
В ней, несомненно, что-то есть. Классический племенной строй, жестко сопряженный
с матриархатом, был неразрывно связан с концепцией циклического времени, с
лунным (женским) годом, грубо вписанным в солнечный, и, разумеется, с культом
Луны. Разложение этого строя сопровождалось повышенным интересом к сочленению
лунного года с солнечным и породило несколько иное отношение ко времени. Практически
неизбежными следствиями древнейшей социальной динамики и перехода к патриархату
был постепенный отказ от концепции циклического времени в пользу идеи "стрелы
времени", т.е. открытой "последовательности событий", не укладывающейся в
ритуальный год, по существу, осознание истории и вхождение в нее, признание
необратимости перемен, происходящих с людьми и обществом, а заодно и стремление
контролировать эти перемены. Зарождение представления о временной оси и стало
основой историзма - и современного представления о власти.
Поначалу историзм, стихийный и еще чуждый историцизму,
был грустным осознанием того, что реалии прошлого не возрождаются (из сезона
в сезон, из года в год или даже по истечению того или иного многолетнего цикла),
а канут в Лету,9 что время необратимо,
что видимая цикличность природы на человеческое общество не распространяется.
Одновременно он подсказывал, что человек может уповать на будущее как источник
перемен, даже если и не возлагает на него особых надежд. Осознание историчности
социума (тем более его активная форма - активное вхождение в историю) было
важнейшим этапом крушения племенного строя: исторические коллективы искали
иной, нежели племенной, способ самоорганизации и постепенно находили его.
Именно на этом этапе появились на свет города-государства и древнейшие монархии,
сочетавшие рудименты родовых отношений с отношениями иными, более простыми
и систематическими, которые чуть позже можно будет назвать классовыми. С тех
самых пор (кое-где - уже целые тысячелетия) исторические общества сосуществуют
с до- или внеисторическими. На первый взгляд (или в первом приближении), соревнование
между ними давно завершилось. Homo historicus пытается изучать и оберегать
своего "тупикового" собрата, резонно полагая его частью природы, а не социальным
существом. Как мы увидим ниже, дело обстоит не так просто.
Не менее важно другое: вхождение в историю далеко
не сразу породило концепцию истории. Это неудивительно. Маркс тонко заметил,
что идеология (как, видимо, любая социальная теория) всегда запаздывает за
порождающими ее (или даже интерес к ней) реалиями и разрабатывается в недрах
общества, давно уже сроднившегося с явлениями и проблемами, требующими идеологического
объяснения и интерпретации. Между тем, сколько-то развитая концепция истории
- всегда идеология.
Даже ощущая себя живущим в линейном времени, создавая
хроники и, следовательно, осознанно двигаясь вдоль исторической оси, древний
мир еще долго не знал ни концепции времени, ни концепции истории, как
не знал ни одного по-настоящему абстрактного понятия. Ни египетское, ни месопотамское,
ни древнеиндийское10 общество
не создали до довольно поздних времен собственную концепцию истории. На то
есть нехитрая причина: абстрактное историческое рассуждение требует соответствующего
формального аппарата! Этот аппарат изрядно запоздал - он появился лишь в античные
времена. И формальный логический аппарат, и абстрактная историческая теория
были порождены греческой цивилизацией наряду со всеми прочими абстрактными
рассуждениями (удачными и неудачными) - абстрактными математикой, логикой,
этикой и метафизикой. Именно грекам мы обязаны представлениям об абстрактном
времени и его производной - абстрактной истории, равно как и самим словом
"история", одинаково звучащим сегодня на большинстве языков. Его этимология
небезынтересна и отчасти неожиданна. Так, Webster's напоминает:
Historia - learning or knowing by inquiry,
history; deriv. of histor - one who knows or sees (akin to wit, video,
veda).
У греков (и римлян, получивших великолепное греческое
наследство) слово "исторический" не было изначально связано с понятием времени.
Оно восходило к понятию "знание", попросту, означало "научный", да еще с явным
(historia = inquiry) эмпирическим уклоном. История - это то, что
мы узнаем из опыта. Поэтому не следует удивляться такому архаизму как
Плиниев "Naturalis Historia". Название величайшего естественнонаучного труда
древности - "Естественная история" - означало для тогдашнего образованного
читателя всего лишь "Естественные изыскания". Отмечу, что время тоже пришло
в "историю" не из филологии, а из опыта. Дело в том, что греки придавали своим
неоднозначным отношениям со временем такое значение, что едва ли не с начала
классической эпохи "история" из "изысканий вообще" превратилась, по умолчанию,
в "изыскания о времени", то есть, по сути, в "изыскания о прошлом".
Недаром историография была, судя по всему, древнейшим
жанром греческой прозы. На самом деле, греки пошли дальше, быстро уразумев,
что изучения заслуживает, прежде всего, убегающее, теряющееся социальное,
коллективное прошлое, в которое можно, при необходимости, вписать прочие изменяющиеся
во времени факторы - при том, что систематическое изучение природы, в которой
ничто существенно не меняется, может и подождать. Поэтому "история" достаточно
рано из просто науки стала наукой о коллективном прошлом, по филологическому
существу - главной, а до поры - вообще единственной из эмпирических наук,
сосуществующей с надмирной математикой, а не с физикой. Не случайно история,
в отличие от своих слегка презираемых естественных собратий и наряду с искусствами,
удостоилась музы-покровительницы - Клио. Стоит отметить, что астрономия, единственная
другая наука, также имевшая собственную музу,11
в глазах древних была не наукой о небесных реалиях (как сегодня), а близким
к искусству разделом метафизики, стыковавшимся с реальностью почти исключительно
через временной фактор - астрономия изучала "балет звезд", небесную геометрию,
по сути, периодизацию движения едва ли материальных светил по поверхности
формально введенных, неизменных и абсолютно нереальных небесных сфер, то есть
неизбывное небесное время, параллельное земному историческому времени и являющееся
мерой последнего.
Интересно что, определяя предмет истории, греки четко
сознавали, по крайней мере, на первых порах, что не владеют исторической методологией.
Именно поэтому они считали необходимым вести о ней просвещенные споры. Методология
пришла, как водится, с опытом. Уже трактат Геродота обладал несомненными научными
достоинствами, а "История" Фукидида была настоящим шедевром исторической науки;
ее методология не столь уж сильно отличается от современной.
Отмечу теперь, что изобретение и осмысление истории,
вообще-то, важнейшие социальные достижения, без которых социальная динамика,
породившая современный мир, была бы невозможна - вещи далеко не безобидные.
Историческое сознание легко теряет связь с временной стрелой, допускает опасные
реакционные провалы: идеализацию прошлого, воинственный консерватизм, противопоставление
старых добрых нравов новейшему разврату, а иногда и догматизацию нововведений.
Все эти явления имели место с самого начала осознанной
истории. На упадок человечества, на деградацию поколений жаловались Гомер
с Гесиодом, упреждая таким образом становление первой исторической теории
- консерватизма. Что уж говорить о Платоне, для которого упадок - и борьба
с ним - основное содержание увлекательной социальной концепции. С тех пор
консерватизм или, проще, антиисторическая реакция (поначалу именно feedback,
ответ на болезненные перемены), она же - бессмысленная попытка вернуть Золотой
век или зафиксировать старинные ценности и таким самым остановить - приостановить
- если не время, то хоть историю, является важной частью исторического сознания.
Выпустив историю из сундука Пандоры, в котором она долго сидела, человечество
быстро породило и ее антитезу - антиисторическую идеологическую и политическую
парадигму Прекрасных Былых Времен. Именно постоянные сражения истории с антиисторией,
неукоснительно заканчивающиеся победой первой, но отнюдь не бескровные и,
что еще важнее, никогда не идущие в точности по рациональной схеме, и порождают,
в конечном счете, пресловутую гегелеву историческую спираль. История и антиистория,
реализм и реакция - две неразделимые пары, сопровождающие нас с начала исторических
времен.
Антиисторизм имеет еще одну опасную, мельком упомянутую
выше, ипостась - утопизм. К примеру, еще в античные времена возникла небезынтересная
мысль, что собственность и, прежде всего, искусственная абстракция, деньги
- причина всех людских бед, и, соответственно, возвращение социального порядка
в дотоварный, доторговый, дотехнологический период осчастливит человечество.12
Аристотель всерьез полагал, что финансовые операции имеют иную природу, нежели
"естественная" экономическая деятельность, производство или торговля, и, одобряя
последние, строго осуждал первые. Спарта, если верить книгам, более или менее
успешно осуществила суперреакционную идею ликвидации золотых и серебряных
денег, роскоши, развитой торговли и т.д., и в результате т.н. "реформ Ликурга"
породила своеобразное, немало веков просуществовавшее эгалитарное с экономической
точки зрения общество. Любопытно, однако, что она не смогла вернуться к настоящему
первобытному коммунизму и породила коммунизм военно-олигархический, базировавшийся
на изящной бедности высшего сословия граждан-спартанцев и неслыханно жестоком
даже по древним стандартам порабощении автохтонов-илотов, в сравнении с которым
общеизвестное античное рабство - чистый либерализм.
Спарте удалось создать почти тотальное государство-армию,
стать крупнейшей военной силой в Греции и выиграть нечто вроде мировой войны
эллинского мира. Тем не менее, ликургов эксперимент был типичным эволюционным
тупиком, из которого спартанскому обществу выбраться не удалось - оно в нем
задохнулось. При этом, как ни странно, Спарта вдохновила и оплодотворила целый
ряд выдающихся реакционных идеологов, создавших на ее вдохновенной модели
замечательные консервативные политические теории, сохранившие значение по
сей день. Интересно, что сами эти идеологи13
были не спартанцами, а афинянами, стало быть, порождением не консервативного,
а либерального общества, плодом истории, а не антиистории, прогресса, а не
реакционной утопии. То, что все они по весьма занимательным причинам всерьез
увлеклись спартанской реакцией, поучительно и заслуживает обсуждения. Однако
еще важнее другое: для того, чтобы увлечься чужим, да еще вражеским политическим
строем, для того, чтобы написать о нем великие книги и создать восхваляющие
его теории, нужно родиться в Афинах, а не в Спарте. Спартанцы, увы, книг не
писали и теорий не сочиняли.
Вернемся к проблеме историзма.
Породив понятие временной оси и осознав необратимость
(необоримость!) исторического времени, греки немедленно споткнулись об интересное,
до сих пор не избытое, вероятно, неизбежное противоречие. Проще всего приписать
его Платону, хотя в этом случае он - лишь козел отпущения. В самом деле: с
одной стороны, Платон как метафизик всерьез отстаивал примордиальный "миф
о вечном возвращении",14 то
есть теорию, утверждающую, что число состояний, в которых мир может находиться,
хоть и велико, но конечно, и по прошествии достаточного промежутка времени
он вернется в любое ранее наблюдавшееся состояние.15
С другой стороны, тот же Платон построил свою политическую теорию так, чтобы
следование ей помогало обществу решать главную, на его взгляд, задачу - задачу
борьбы со временем, минимизации производимых им в общественном организме
перемен, попросту (отдадим должное гениальной проницательности Платона), социальной
энтропии. Он был убежден, что время разрушительно и непобедимо, что его влияние
с неизбежностью, с эффективностью динамита подрывает любое статичное явление,
в том числе, раз установленный идеальный общественный строй. Поэтому реальное
общество, по Платону, должно быть построено таким образом, чтобы время разрушало
его как можно медленнее, так, чтобы тормозить и минимизировать осуществляемые
временем перемены, сопротивляться естественному процессу смены своих состояний
- то есть процессу "вечного возвращения". Любопытное дело! С одной стороны,
консерватор Платон считал идеальным неизменное общественное устройство спартанского
толка, полагал прогресс невозможным, а все, что приносит время, вообще, любые
перемены - разрушительными. Историческая диалектика, эволюционное совершенствование
были ему чужды. С другой стороны, он верил в то, что безвозвратно утраченное
идеальное состояние вещей непременно, само собой, восстановится. Насколько
я могу судить, он не осознавал этого противоречия или, самое меньшее, оно
ему не мешало. Данное обстоятельство - главная из причин, заставляющих меня
сомневаться в том, что политическая теория Платона является исторической по
своей сути, несмотря на то, что своим существованием она обязана осознанному
историческому рассуждению. К тому же, к реальной истории эта теория относится
без малейшей симпатии.
Это поразительное, противоречивое сочетание утопизма
с консерватизмом, типично платоновское и оттого никому из нас не чуждое, сопровождает
человечество по сей день. Именно из него выросли мессианство и "нет ничего
нового под солнцем" в интересной иудейской смеси, равно как и вера в светлое
будущее, культ предков и грозное "предоставьте мертвым погребать своих мертвецов".
"Миф о возвращении" и страх утратить прошлое, ощущения беспрерывных потерь
и собственного бессмертия живут в нас одновременно и вперемежку, порождая
противоречивое, но стойкое и продуктивное ощущение времени. Внимание:
рядом с ощущением времени блекнут любые его концепции - отсюда и вечные дискуссии
о его природе, античные, средневековые и нового времени. Впрочем, после того,
как абсолютное время вернулось в пантеон "хищных вещей века", то есть неудачных
и опасных изобретений прошлого, и из ньютоновой меры всех вещей окончательно
превратилось в лейбницев способ организации отношений между ними, противоречие,
во всяком случае, на теоретическом уровне стало менее болезненным. Однако
по сей день ничто не воспринимается нами более лично и менее схоластично,
нежели течение времени, так что свежие схематические интерпретации времени
и пространства, даже если они всего лишь ожившие воспоминания, едва ли способны
нас по-человечески утешить.
Расходясь с Платоном политически, мы не можем не
отдать ему должное как социологу, четко (в IV веке до н.э.) осознавшему исторический,
следовательно, текучий характер человеческих обществ. В самом деле - бессмысленно
полагать их одними и теми же на протяжении собственной истории. Это еще менее
практично, чем рассматривать человека (допустим, мужского пола) в ходе его
жизни как нечто (в разных смыслах и измерениях) постоянное - как будто не
был он последовательно ребенком, юношей, мужчиной и стариком. Именно отсюда
Платон извлек свое необычайно глубокое, хотя и сомнительное (как все, безусловно,
метафизические конструкции) заключение: можно быть одновременно постоянным
- самим собой - и изменчивым, текучим, причем соотношения между этими составляющими
неочевидны и непостоянны. Для объектов попроще можно попробовать свести дуализм
постоянства и текучести к дуэли субстанций и акциденций, содержаний и форм,
сущностей и тканей, в которые они драпируются, но уже при пристальном рассмотрении
человека-одиночки, предположительно, мыслящего о себе, объективно существующего
и являющегося самим собой, эти филологические игры приводят к печальным результатам.
Именно поэтому так соблазнительно объявить еще не введенную в рассмотрение
человеческую душу полновесной субстанцией, пусть не слишком ощутимой, тем
самым, противопоставляя ее всему наблюдаемому и, как назло, непостоянному
(в таком случае обосновывать гипотезу о существовании души нет ни малейшей
нужды - она неотделима от основной теории). Что же касается социума, то ввести
специально для него субстанцию, делающую его самим собой, или же форму, одевающую
его точно по мерке, попросту, коллективную душу вместо набора социальных реалий,
значит исчерпать запас человеческого легковерия. Стало быть, общество даже
у самых продвинутых древних поневоле оказывается хрупким и смертным, лишенным
вечного ядра и, разумеется, вечной жизни, вероятно, единственным объектом
настоящего материалистического - хотя оттого вовсе не непременно верного -
рассмотрения. В исторической метафизике человек, как ни странно, сильнее,
значительнее и одухотвореннее коллектива, в котором живет, ибо главное в нем
- душа и память - этот коллектив наверняка переживает. Раз так - непонятно
почему он, человек, носитель субстанции - бессмертной души, должен жертвовать
ради акцидентального коллектива автономией, жизнью или даже имуществом. Впрочем,
любое метафизическое рассмотрение истории приводит не только к теоретическим
противоречиям такого рода, но и к кажущимся или реальным несправедливостям.
Так или иначе, историзм как метод обязывает нас разыгрывать
шаг за шагом, от построения к построению, от рассмотрения к рассмотрению любопытную
дуалистическую драму, которую было бы заманчиво назвать танцем сиамских противоположностей,
если бы это выражение не заездили за последние двести лет присяжные диалектики.
В самом деле: историзм состоит, во-первых, в отказе от некорректных, в сущности,
незаконных априорных социальных моделей, от родственных им априорных формализмов,
от рассмотрения исключительно или в первую очередь желательных и удобных предположений
под предлогом, что это рассмотрение в любом случае позволит отбросить предположения
негодные - иными словами, в осознании того, что самая постановка - не говоря
уже о разработке - исторической проблемы небезобидна и должна опираться на
нейтральную методологию и эмпирическую базу. Более того, историзм требует,
чтобы никакое априорное соображение не выходило за границы соответствующего
всему рассмотрению эмпирического пространства. Тот, кто начал свое исследование
с систематического осознания простейших эмпирических реалий, прошел полдороги
к открытию истории. Тот, кто позволяет себе произвольно расставлять на доске
шахматные фигуры, вряд ли сыграет ими полноценную партию.
Во-вторых, историзм обязывает исследователя полагать
живую реальность лишь начальным, исходным объектом своего рассмотрения, и
отказываться от работы с ней на первом же практическом этапе, подобно анатому,
изучающему живое, но работающему с мертвым телом, стало быть, строить упрощенные,
схематические модели явлений, которые его интересуют, и оперировать уже только
ими.16 Разумеется, сами явления
имеют эмпирическую природу, да и отобраны они, исходя из эмпирических принципов,
однако, нельзя ни на секунду забывать, что эмпирическая полнота в принципе
не поддается анализу, более того - не нуждается в нем, ибо она схоластична
в своей безмерности. Сами явления, явления как они есть, не только чересчур
для нас сложны, - они, прежде всего, излишни в своей сложности. Поэтому историзм
требует не только предметной эмпирической конкретности, избавляющей модель
от опасных предпочтений, но и осознания неисчерпаемости объектов, с которыми
исследователю приходится иметь дело. Набор эмпирических данных должен быть
сведен к собственной осмысленной и достаточно простой модели, прежде чем исследователь
приступит к своим законным манипуляциям. В противном случае исследование быстро
становится произвольным, беспредметным и, как и в первом, априорном случае,
бесплодным. По существу, как нежелание, так и неумение определить предмет
исследования как конечную сумму простых фактов, извлеченную из безграничного
эмпирического моря, суть отказ от историзма, смысл которого - контекстная
зависимость физических и социальных явлений в разумно, нейтрально сформированном
наборе, их изменчивость и конкретность. Увы, несведенное к модели явление
неконкретно.
Таким образом, настоящий историк исследует схемы
явлений, а не явления как вещи в себе. Реальность навязывает ему объекты,
но их модели историку приходится строить самому. Разумеется, по окончании
исследования от моделей необходимо отделаться, возвратив результаты в прежнее
реальное, беспредельно сложное пространство, которое, однако, теперь необходимо
нам далеко не целиком. Отделаться - но не забыть; эти модели нам, скорее всего,
еще пригодятся. Стало быть, исследование включает в себя не только выбор объекта
и его кодирование, осмысление и преобразование - но и декодирование результата.
Именно таким образом преодолеваются наши предвзятости и чрезмерная сложность
эмпирического мира (та самая, что сродни метафизике), от которой необходимо
избавиться в самом начале, и одновременно изживается чрезмерная простота результатов.
Во многих случаях историку не приходится вспоминать об этой сухой методологии
- ибо удобная, изящная постановка вопроса сама по себе предполагает историзм.
Во многих случаях - но, к сожалению, не всегда.
Так, к примеру, тот, кто возьмется за изучение истории
французской нации, едва ли окажется в плену у антиисторической схоластики.
В самом деле, никому и в голову не придет, что французы существовали от сотворения
мира или до всемирного потопа, что они были вылеплены из глины, что они являются
избранным народом, что их существование имеет метафизический смысл - такого
рода мифологемы счастливо нерелевантны для прошлого французов. Не только неоспоримо,
но и не оспариваемо, что французы - историческое явление, продукт нетривиальной
социальной эволюции, и что сюжет переноса парижского коммунара в царствование
Людовика XI годится только для эксцентричной комедии. Никому - даже изрядному
чудаку - не придет в голову спросить, что делали французы при Тутанхомоне.
Что еще интереснее, к французам никто не станет применять пресловутый индуктивный
принцип, якобы доказывающий, что они либо произошли от одного-единственного
идеального предка, либо существовали всегда, передавая субстанциональную французскость
от поколения к поколению. Французы, несомненно, исторический синтез нескольких
прафранцузских начал, разворачивавшийся во времени и пространстве, в ходе
и контексте весьма практических обстоятельств, и, разумеется, повсюду оставлявший
следы. Французы не существуют вне истории, их невозможно свести к формуле
французскости. Они вообще не сводятся к формуле. Они - суть постепенного прорастания
французских качеств. Для наших нужд важно, что даже само слово "французскость",
несомненно, исторически обусловлено и применимо лишь к резонным временам и
контекстам. Несомненно, также, что в разные времена оно означало разные вещи.
Совсем иначе обстоит дело с еврейскими исследованиями.
Собственно, никакая другая знакомая мне историческая разработка не нуждается
в такой степени в оздоровительном курсе историзма. Дело не только в том, что
еврейские мифы до сих пор всерьез считаются частью истории и, что хуже (налицо
фундаментальное противоречие первой аксиоме историзма), являются предметом
серьезного научного рассмотрения.17
Существеннее другое - по сей день исследователи, ревностно приверженные как
мифу о еврейской вечности, так и суровому эргодическому принципу, продолжают
обнаруживать евреев то в XV веке до н.э., то в джунглях Лаоса. Мало того,
новообретенные таким изящным образом евреи страшно узнаваемы, напоминают жителей
восточно-европейских местечек или марокканских городков и, следовательно (налицо
полный разрыв со второй аксиомой), антиисторичны. Небесталанные научные разработки
доказывают, что евреи занимались одними и теми же еврейскими делами при Тутанхамоне,
Рамзесе II, Санхериве, Августе, Карле Великом и Чингиз-хане. Гебраист попадет
в научные авантюристы не ранее, чем опубликует исследование, возводящее японскую
культуру к еврейским корням. Еврейские псевдоисторические реконструкции столь
инвариантны любым эпохам и контекстам, столь литературны, столь вневременны
и оттого столь современны, что непредубежденный наблюдатель, боком сталкивающийся
с ними, немедленно улавливает ядовитый метафизический аромат.18
Евреи - носители вечных метафизических качеств, несводимых к обыденным реалиям?
Ради Бога - только не в рамках рационального исторического дискурса, так же
не способного трактовать чудеса, как и носить воду в решете.
Еврейская история в навязываемой нам классической
версии является вымыслом или даже подделкой. Подчеркну: это ее саму по себе,
если забыть о рациональном историзме, нисколько не дискредитирует. Однако
что нам с ней, вымышленной, делать? Утешаться тем обстоятельством, что классическая
версия стара, что она была создана в склонные к метафизике времена и под немалым
теологическим давлением? Слабое утешение. Стоит иметь в виду еще и то, что
она имеет бесспорную средневековую фактуру (впридачу, как мы уже видели, к
средневековой методологии): основные обстоятельства жизни, литературы и верований
евреев XIII или около того века н.э. были объявлены вечной еврейской реальностью
и спроецированы на всевозможные времена, едва ли не на XIII век до н.э. Жизненность
и эмпирическая бесспорность средневекового материала оказали дурную услугу
исследователям - он стал ответом на все вопросы - ответом за все. Евреи
XIII века были грамотны, культурны, увлечены собственной мифологией, маневренны,
располагали версией собственной истории и самообъяснением; поразительно, но
вскоре выяснилось, что точно такими же они были всегда. В средние века евреи
были цехом, гильдией, социальной единицей, вписываясь таким образом если не
в этногенез, то в социальное устройство мира. Однако средневековая база не
только делает классический еврейский нарратив наглядным и связным - она и
открыто свидетельствует против него. Если бы этот нарратив не подкреплялся
этнографически прозрачными реалиями относительно недавних времен, он был бы
отброшен за ненадобностью.
Подкрепленный, он превратился в тотальную теорию,
которую мы хоть и изобличили, но до сих пор расхлебываем. Ведь, как мы знаем,
не все вопросы следует ставить, не всякое формальное рассуждение оправдано
и, главное, не всякая филологически грамотная конструкция отражает нечто реальное.
Сомнительная - ибо средневековая по фактуре - реальность
многих элементов еврейского существования обязывает нас начать с самого начала,
то есть с возвращения еврейских исследований в жесткое историческое пространство.
Проще сказать, с поправки на историзм.
Поиск "еврейской сущности" должен происходить, самое
меньшее, в следующих дисциплинарных плоскостях: исторической, филологической,
культурной. Его конечным результатом должна стать привязка знакомого нам этоса
- этоса, с которым мы привыкли идентифицироваться - к реальному историческому
пространству. Однако привязка, произведенная по указанным выше методологическим
правилам, на корню убивает саму постановку вопроса о вневременном, метафизическом
смысле "еврейскости", о еврейском историческом единстве, о неподвластности
еврейского этоса времени, о вечном (как сакральный год) еврейском возвращении.
Наоборот, "еврейские константы", как и все прочие, оказываются вещами конкретными
и изменчивыми.
*
Задумаемся над следующим предложением. Более того,
отнесемся к нему всерьез.
Давайте пробежимся по временной оси в поисках еврейской
культуры. По идее, мы с ней неизбежно столкнемся, неизвестно только, в какой
точке: в XVIII, XIII, X, VIII, V или III веке до н.э. - годится любая. Но
с чем именно мы столкнемся? Удастся ли нам сразу же опознать знакомый набор
еврейских символов - обязательных элементов нынешнего этоса? Увы, нет - во
всяком случае, не на раннем этапе, не при первой же встрече. Напротив, с самого
начала вместо неизменности мы засвидетельствуем изменчивость - культурную
эволюцию, не менее впечатляющую, нежели биологическая, с которой на каждом
шагу сталкиваются палеонтологи. Дальнейшее движение вдоль временной оси продемонстрирует
нам развитие еврейской культуры вплоть до приобретения ею нынешних черт.
Здравая идея?
Ни в коем случае - несмотря на диалектические экивоки.
Напротив, довольно типичное, хотя и не экстремистское воплощение прилипчивости
косного мифа. Ибо, прежде всего, в точном соответствии со сделанным выше предупреждением,
я безмолвно и ошибочно предположил узнаваемость, неизменность сущности
- а заодно и неизменность имени. А что, если заинтересовавшую нас культуру
по здравом размышлении нельзя будет назвать еврейской, характеризовать как
еврейскую? В таких случаях для очистки совести нередко добавляют префикс прото-
- но назвать культуру протоеврейской значит не сказать ровно ничего. Еврейская
культура, как и любая другая, опознается только в готовом виде, пусть в иной,
нежели сегодня, форме. Между тем, трансформация культуры суть результат наращивания
предшествующих, не менее осмысленных, чем нынешние, качеств, в итоге порождающих
одно - новое. Иными словами, реальный результат исторического сканирования
наверняка окажется в некотором смысле противоположном предполагаемому: мы
обнаружим немало (чем дальше - тем больше) элементарных культурных черт, знакомых
нам по поздним еврейским социумам, черт, которые ни в коем случае не воспринимались
своими носителями как еврейские. Эти последние еще не знали, что говорят еврейской
прозой; не были знакомы с еврейской тематикой; интерпретировали свою культуру
иначе; предпочитали другие имена и пароли. В некотором смысле, мы, поздние
наблюдатели, куда отзывчивее к еврейскому, нежели ранние носители протоеврейской
культуры. Немудрено - мы знаем, что было дальше. Культура рождается куда позже
своих элементов и с неизбежностью включает в себя самообъяснение, которое,
в данном случае, еще не сформировалось. Таким образом, мы опять столкнулись
со словом этос.
Стало быть, наши первые находки, в мысленном эксперименте
истолкованные как еврейские, якобы пассивно позволяющие идентифицировать себя
как еврейские, таковыми не являются,19
ибо еще непричастны этосу, с которым мы отождествляем "еврейскость". Эволюционизируя,
культура, которая когда-нибудь станет еврейской, постепенно и неравномерно
приобретает знакомые нам из будущего черты; будучи в столь ранние времена
не в состоянии перешагнуть еврейский культурный порог, она интерпретирует
их интригующе иным способом.
Резюмирую неудавшийся, да и просто сомнительный эксперимент:
по его результатам вопрос о том, когда историческая "еврейскость" начинает
становиться "нашей", получает прозаический ответ: тогда, когда соответствующее
тождество становится тривиальным.
(окончание следует)
Примечания
1. Точно так же
еще лет сто назад никак не могли подобрать гипотетический материальный носитель
душе. назад к тексту >>>
2. Да простит нас Мордехай Каплан.
Его рассуждения о еврейской цивилизации - типичное wishful thinking, еще точнее
- попытка самообъяснения. Между тем, самообъяснения - это в точности тема
наших дальнейших рассуждений. назад к тексту >>>
3. Или нация. Примем в рабочем
порядке, что нация - это народ, обретший исторически обусловленную потребность
в собственном государстве или территориальной автономии. Что народ - это метаэтнический
или метаплеменной коллектив (границы которого лишь изредка и случайно проходят
в точности по границам этноса), культурно, функционально и мобилизационно
оформившийся в ответ на социальные, экономические, экологические и иные вызовы
в исторические времена. Следовало бы ввести название и для коллектива, переросшего
функциональную потребность в национальном государстве - потребность в таком
названии уже назрела. назад к тексту >>>
4. Примерно столь же непривычно
воспринимаются сегодня бесчисленные немонотеистические религии - как будто
весь набор человеческих верований испокон веков сводился к христианству, исламу
и иудаизму. Европоцентризм, умноженный на абсолютизацию конфликтов, в которых
нам довелось участвовать, нередко ставит нас в неудобное положение.
назад к тексту >>>
5. Мне представляется, что на этом
свойстве племенного социума стоит остановиться особо. Племя имеет четкое -
ибо метафизическое, а не антропологическое или культурное - определение и,
следовательно, надежные границы. Про любого человека можно определенно (пусть
даже лишь теоретически) сказать, является он членом данного племени или нет.
Нельзя быть "отчасти сиу" или "наполовину сиу" (хотя можно, разумеется, иметь
отца-сиу и мать-китаянку) - ибо племенная принадлежность абсолютна, не от
мира сего и уж точно не от биологии или житейских привычек. Точно так же для
настоящего еврея, вкушающего плоть традиции, любой человек на самом деле,
то есть перед небесами, либо еврей, либо нееврей, даже если мы сами и не всегда
знаем как обстоит дело, поэтому, кстати, в спорном случае у евреев срабатывает
т.н. гиюр ле-хумра ("гиюр на всякий случай"), вещь бессмысленная для
любого внешнего наблюдателя, если он не этнограф. С другой стороны, французский
народ не имеет жесткой формальной границы, поэтому не про всякого человека
можно даже в теории выяснить, француз он или нет - собственно, вполне можно
быть лишь отчасти французом или человеком аффилиированной культуры. Так на
восточной границе Франции французский этнос плавно переходит в германский
(я сознательно чуть упрощаю дело) и никого это не смущает. Китаец, конечно,
не француз - ну, а эльзасец? Поди разбери, ведь француз - сущность никак не
метафизическая. Не поручусь на этом этапе, что принцип этно-метафизической
однозначности логически достаточным способом определяет племенной характер
коллектива, но необходимое условие трибализма налицо - племя, граница этническая
граница которого размыта, уже не совсем племя, оно начинает изживать само
себя. назад к тексту >>>
6. Собственно, последнюю опцию
едва ли можно назвать осмысленной - ведь для того, чтобы мы могли вступить
в клуб, он должен существовать, но в таком случае неизбежно возникает вопрос
о том, откуда он взялся и что он собой представляет.
назад к тексту >>>
7. Стоит хладнокровно приглядеться
к короткой, едва столетней истории практического сионизма и нынешнего Израиля:
естественный реализм очень быстро перевернул с ног на голову старые представления
о еврейской традиции, трансформировал еврейский тезаурус. Израильтяне - лишь
весьма условно евреи Феса и Житомира, другое дело, неизвестно, кому это комплимент.
То же и с еврейской неизменностью. Сидя в местечке, было куда как проще воображать
себя неизменным, нежели решая изо дня в день не нами поставленные головоломные
практические проблемы. Мы не просто сильно отличаемся от своих дедов куда
сильнее, чем те от своих. Мы еще и в огромной степени чужды, если не сказать
- враждебны им. К счастью, часто мы этого не сознаем.
назад к тексту >>>
8. Но не в русском.
назад к тексту >>>
9. Еще одно историческое понятие.
назад к тексту >>>
10. Ни, насколько я могу судить,
древнейшее китайское - но тут я не вполне уверен. Китайцы, как и греки, были
гениальными систематизаторами. назад к тексту >>>
11. Уранию.
назад к тексту >>>
12. Решающий аргумент: отказ от
денег - не более чем отказ от золота и серебра, которые в жизни почти не нужны
- разве что для производства украшений, с которыми в консервативных обществах,
включая республиканский Рим, безуспешно боролись.
назад к тексту >>> Древние полагали, что высокая цена золота является
искусственной и, следовательно, воспитательные меры могут ее понизить.
13. Платон, Ксенофонт, Аристотель
и др. назад к тексту >>>
14. Едва ли стоит доискиваться,
кто именно его породил. Скорее всего, он родом еще из праистории.
назад к тексту >>>
15. Отметим, справедливости ради,
что это утверждение неверно. Даже если бы число состояний мира было конечным
и достаточно малым, чтобы имело смысл говорить о практической цикличности
физических и социальных процессов, некоторые из этих состояний могли бы вовсе
не повторяться. Историческая кривая смело могла бы их обходить.
назад к тексту >>>
16. Тезис о том, что историк,
антрополог и даже филолог работают не с действительностью, а с ее моделями,
ибо только они поддаются осмысленному манипулированию, отнюдь мною не изобретен;
другое дело, он недостаточно осмыслен. Тем не менее, для серьезных исследователей
это почти трюизм. Так, К.Леви-Строс начинает свою классическую статью "Понятие
структуры в этнологии" (вернее, ее первую главку "Определение и проблемы метода")
с такого проходного замечания: "За основной принцип примем, что понятие социальной
структуры относится не к эмпирической действительности, а к моделям, построенным
по ее подобию". назад к тексту >>>
17. Например: "Эпоха праотцев
в свете новейших археологических открытий". назад
к тексту >>>
18. Не могу не напомнить, что
К.Поппер предпослал введению в свою книгу "Открытое общество и его враги"
такую цитату из письма Канта к М.Мендельсону: "Я убежден, что… модные методы
[метафизики] должны до бесконечности умножать заблуждения и ошибки и что полное
искоренение всех этих воображаемых знаний не может быть в такой же степени
вредным, как сама эта мнимая наука с ее столь отвратительной плодовитостью".
назад к тексту >>>
19. Да-да, еще не являются, ибо
идентификация - часть истории, функция времени и контекста. Обрезание у одного
и того же этноса может быть еврейской чертой, а может - подражанием египетскому
обычаю. Смотря по исторической и культурной ситуации.
назад к тексту >>>
