Из новых стихов
Европейский мотив
Чужаками - по городу средних веков,
Потонувшему в глине и камне,
Собирая в рукав перезвон сквозняков,
Мертвый лист подбирая - руками,
Не привыкшими к милостыне... Пойдем,
Там, за грузными спинами зданий -
Лебединое озеро - водоем
Нам не снившихся снов и желаний.
В переполненном людом кафе, где уют
Серой дымкой струится из чашек,
Нам с тобою улыбки, как счет, подают:
Богу - Богово, нашему - наше.
За вспотевшей витриной, в которой твои
Отражаются губы и очи,
Беспокойно и резво снуют воробьи,
Щебеча, лепеча и пророча.
И почти что отчаявшись, ворот подняв,
В мягкий шарф уходя с подбородком,
Зачерпнуть город-пригород в узкий рукав,
Про себя нарекая "слободкой":
Будто напоминаньем - какого? - стиха,
С межнебесия ада и рая,
В переулке гармоника тянет меха…
Дорогая моя, дорогая!
Последний вагон
Жизнь закрывала глаза, что устали от стали,
ей тяжело, невесомой, под весом невзгод.
Поезд, стуча и качаясь, дохрипывал: "Стали..."
Стрелки застыли. Закончился сумрачный год.
В дальних вагонах еще не кончаются песни,
и проводник по вагону проходит с чайком.
Губы и уши, и лести, вагонные лести...
Снег свежевыпавший - ком, нарастающий ком...
Нам бы завраться со всеми, заслушаться, нам бы
что-то назавтра, на будущее, на потом,
ложкой в стакане лимон потопить, как корабль
в лунный обрезок с яично-шафрановым дном.
Кто-то махал бы лопатой в наивной попытке
снова спастись, кто-то нес бы ведро и фонарь.
Солнце, горя, догорало, как в медленной пытке,
мерно на красные лица ссыпая янтарь.
Только в последний вагон, где беспечно и душно,
где кутерьма заоконной метели сродни,
мягко и добро, и потому, простодушно
в окна из дальней деревни тянулись огни.
***
Стихи и речи - памяти твоей,
И улицы - как длинные вокзалы,
Родители из запотевшей залы
Уводят раскрасневшихся детей.
Еще не срок - про смерть, про "l'aldil?"*,
Потусторонний свет, как сон запретный,
И этот мир, цветной и многодетный,
Себя торопит вспомнить про дела.
Не упрекай за спешку позабыть,
За спотыкание при выходе наружу,
И что огню предпочитают стужу,
И что: "Стихами сыт не будешь..." Жить -
Искусство не из легких. "Погоди", -
Хочу сказать, но в рупоры над нами -
Чужие голоса, и веерами
Разведены дорожные пути.
Что остается нам? Тяжелых книг
Страницы, где уже темно без веры,
Да окись горечи - романами Кундеры,
Как ржавчина с отброшенных вериг.
Но, так и ничего не переняв
От сказанного, мир собой пребудет,
Лишь ты, как черный ангел, шепчешь: "Люди..." -
Фасад вокзала крыльями обняв.
Нас ждут дожди, качание в метро,
Подъездов стынь, вагонов аритмия,
Отяжелеет свет, как веки Вия,
Сгущаясь до никчемного "ничто".
Но разбавляя клейкую смолу
Усильем памяти, как вспышкою от спички,
Вдруг вспомнится: перроны, электрички,
И ты в окне, припавши лбом к стеклу.
* тот свет, потусторонний мир (итал.)
***
И снова день... Что я тебе скажу?
Дымок над крышей, розовая пена...
Так далеки Эллада, Мельпомена,
Парнас... Звон каблуков по этажу,
Футляр от скрипки, пыль, молчит сосед,
Вон - двор-колодец, а в колодце - дети.
Играй, играй, пока на свете нет
Ни Лира, ни несчастной Капулетти,
Пока не вторглись в мир жилых квартир
Стихи и музыка. Сосед молчит упрямо,
Он пуст, как воздух, от мороза пьяный,
И спят Овидий, Данте и Шекспир.
Светло, светло! Святая суета:
Кастрюли, деньги, случки, как по нотам,
А ночь уже на подступах к воротам,
А там - стихи и наша немота.
Ну а пока - слова, слова, слова
О том, что надо жить светлей и шире,
Что банку нужен счет, ремонт - квартире,
Плечам - бескрылье, делу - голова...
Не обессудь, когда я замолчу,
Не находя ни слов, ни сил, ни взглядов,
Мне ничего от этих дней не надо,
Вот и скольжу пылинкой по лучу.
Как долог день! По воздуху вожу
Карандашом, тебе тебя рисуя.
Но грянет ночь, и вот тогда не всуе
Что я скажу тебе, что я скажу...
***
...И всё, что ты скажешь потом, оборвется, слетит,
Пойдет под откос, как вагон на крутом повороте,
И всё, что ты сделаешь после, пускай бередит
Смертельною раной - воронкой в таежном болоте.
Потом, когда - точками - язвы над долгими "и"
Улягутся, кровью пойдут, зачернеют на белом,
Мне будут еще вспоминаться обеты твои:
Молчания, верности, преданности - не телом,
А тем, что легко воспаряет над этим столом,
Над нашей вечерей, над скатертью в розовых пятнах.
И всё, что ты сделаешь после и скажешь потом,
Мне будет, как мертвый язык, бесполезно-понятно.
О, как по-мужски я сдержу этот стон, удержусь
От каверзных слез, от нелепой девической драмы.
Спрошу: "Это снег или дождь?" Это северный блюз
В стекло-барабан отбивает свои телеграммы.
Пока еще штиль - архаичная, спелая тишь,
И в ней назревают слова - снеговою капелью.
Но всё, что ты скажешь, и всё, что во мне умертвишь,
По-бабьи - навзрыд - голосит за прикрытою дверью.
***
Ревную тебя к тысяче глаз,
И дело даже не в цифрах: каждый - тысячекратен,
И к морю, которое видит тебя анфас,
И к горе, которой твой профиль под-статен,
И к голому ветру - из-за его наготы:
По руке, по плечу... Он тебе - по плечу, высокий!
И к горизонту, который с тобой "на ты":
Жаркоголосый, горячий, огненноокий.
Ревную тебя к чужой молодости, к самой красоте,
А не к тому, кто красив или молод.
Почти как Нарцисс - к отраженью в воде
Луны, которой, словно серпом, распорот
Водоем. Ревную тебя к любви,
Потому что ни к ней, ни к тебе не нахожу рифмы...
Блажь или вздор? Как хочешь, так и зови
Этот корабль, бездумно идущий на рифы.
Ревную тебя к самому тебе:
К боли, когда болит, к грусти, когда тебе грустно.
Так любят то, что сокрыто - вовне:
Усердно, поборнически, искусно.
***
Когда
еще не бритый и кудлатый,
с еще не наспанным любовным багажом
(из книг? из фильмов? из рассказов брата?),
ты с фотографии глядишь - с карандашом
в худой руке (стихи? письмо? уроки?),
соломка губ, глаза как угольки...
Когда,
еще не обозначив сроки,
тянулось время, словно от руки
приписывая в толстые тетради
небесных канцелярий лишний год...
Когда
еще без выгоды, не "ради",
а просто - "потому что" - жил, и под
упрямым лбом - еще не взгляд... Морозы
еще не вторглись (жар - в карандаше),
до всё-сжигающей метаморфозы
"еще" в непоправимое "уже"...
Когда
зимы недетские белила
замешивались где-то на краю,
я и тогда тебя уже любила,
Уже любила.
И еще люблю.
***
Обзавестись двукрылою мечтой
да укротить ее - в песок и мрамор.
Стать одноликой, тусклой, самой-самой,
что ни на есть, примерною женой:
углы стесать покатостью предметов
и каши наварить на пять голов,
точнее, ртов... И уже станет ров,
и недалече призрачное "где-то"...
Почитывать, полистывать, ласкать
немые стены, косяки и рамы,
а вечерами - всплеск семейной драмы,
чтоб веселее ночи коротать.
И жить как все - безбедно, ладно, сытно,
забыв о том, что (память - тоже сор)
двукрылый, белый, четырехкопытный -
на привязи - в конюшне - через двор.
***
Сиротливого ветра качаются волны, как будто,
неуемный и нежный, он ищет ладони и губы,
только воздух обмяк, только замерли мертвые срубы,
только утро - опять незнакомое зимнее утро...
Мы с тобой однолюбы, мой ветер, как смерть, однолюбы.
Это жизнь увлекается каждой обновкой и тряпкой,
лоскуточками правд прикрывая пустоты и глуши,
это яркую жизнь никакая беда не задушит,
а у смерти и лика-то нет: ахиллесовой пяткой
наступает на горло...
Мы - души,
мой ветер, мы - души.
Поспевает зима, где-то там, на зеленых болотах,
где в купавах роса - капля в капле, вот так на перроне
друг за другом вагоны - за дальнею жизнью в погоне...
Прикипающий ветер, как мед, созревающий в сотах,
-
мой бедовый, мой вязкий - елеем течет на ладони.
***
Должно быть, там - день мягкий и кисейный,
какой бывает лишь перед отбытьем
в края иные недотроги-сентября.
Должно быть, шум по улицам артельный
и крики: "Братья!" под многокопытьем
не коронованного солнца-короля -
король многокопытный, огнегривый,
с запекшейся - не кровью - позолотой
на светлом,
ясном, человечьем лбу...
И длится день - смиренный, кропотливый,
так вышивальщица за тонкою работой:
мысль в сторону - как жесткое
табу.
Сентябрь - мимоза и в народе так же
известен как жеманный листопад,
и окрещен простым "не-тронь-меня".
А у меня листы белей и глаже,
ждут этих строк, летящих невпопад -
под звон и мед, под шум и шелест дня.
И оградившись всем, что под рукою -
окном, столом, письмом, своею ленью,
тяжеловесным запыленным томом -
я в щелочку слежу за той порою,
когда в разгаре дня предаться тленью
спешит сентябрь, и, разливаясь ромом
по тротуарам, прикипает смерть...
А вышивальщица, того не замечая,
усердствует - что ей предсмертный гам,
сентябрьская махра и круговерть?
Узор готов: кресты, воронья стая,
мои инициалы по углам...
