Garber1.htm
©"Заметки по еврейской истории"
Март  2006 года

Марина Гарбер


Из новых стихов


    
Европейский мотив


     Чужаками - по городу средних веков,
     Потонувшему в глине и камне,
     Собирая в рукав перезвон сквозняков,
     Мертвый лист подбирая - руками,
     Не привыкшими к милостыне... Пойдем,
     Там, за грузными спинами зданий -
     Лебединое озеро - водоем
     Нам не снившихся снов и желаний.

     В переполненном людом кафе, где уют
     Серой дымкой струится из чашек,
     Нам с тобою улыбки, как счет, подают:
     Богу - Богово, нашему - наше.
     За вспотевшей витриной, в которой твои
     Отражаются губы и очи,
     Беспокойно и резво снуют воробьи,
     Щебеча, лепеча и пророча.

     И почти что отчаявшись, ворот подняв,
     В мягкий шарф уходя с подбородком,
     Зачерпнуть город-пригород в узкий рукав,
     Про себя нарекая "слободкой":
     Будто напоминаньем - какого? - стиха,
     С межнебесия ада и рая,
     В переулке гармоника тянет меха…
     Дорогая моя, дорогая!

     Последний вагон

     Жизнь закрывала глаза, что устали от стали,
     ей тяжело, невесомой, под весом невзгод.
     Поезд, стуча и качаясь, дохрипывал: "Стали..."
     Стрелки застыли. Закончился сумрачный год.

     В дальних вагонах еще не кончаются песни,
     и проводник по вагону проходит с чайком.
     Губы и уши, и лести, вагонные лести...
     Снег свежевыпавший - ком, нарастающий ком...

     Нам бы завраться со всеми, заслушаться, нам бы
     что-то назавтра, на будущее, на потом,
     ложкой в стакане лимон потопить, как корабль
     в лунный обрезок с яично-шафрановым дном.

     Кто-то махал бы лопатой в наивной попытке
     снова спастись, кто-то нес бы ведро и фонарь.
     Солнце, горя, догорало, как в медленной пытке,
     мерно на красные лица ссыпая янтарь.

     Только в последний вагон, где беспечно и душно,
     где кутерьма заоконной метели сродни,
     мягко и добро, и потому, простодушно
     в окна из дальней деревни тянулись огни.

     ***

     Стихи и речи - памяти твоей,
     И улицы - как длинные вокзалы,
     Родители из запотевшей залы
     Уводят раскрасневшихся детей.
     Еще не срок - про смерть, про "l'aldil?"*,
     Потусторонний свет, как сон запретный,
     И этот мир, цветной и многодетный,
     Себя торопит вспомнить про дела.

     Не упрекай за спешку позабыть,
     За спотыкание при выходе наружу,
     И что огню предпочитают стужу,
     И что: "Стихами сыт не будешь..." Жить -
     Искусство не из легких. "Погоди", -
     Хочу сказать, но в рупоры над нами -
     Чужие голоса, и веерами
     Разведены дорожные пути.

     Что остается нам? Тяжелых книг
     Страницы, где уже темно без веры,
     Да окись горечи - романами Кундеры,
     Как ржавчина с отброшенных вериг.
     Но, так и ничего не переняв
     От сказанного, мир собой пребудет,
     Лишь ты, как черный ангел, шепчешь: "Люди..." -
     Фасад вокзала крыльями обняв.

     Нас ждут дожди, качание в метро,
     Подъездов стынь, вагонов аритмия,
     Отяжелеет свет, как веки Вия,
     Сгущаясь до никчемного "ничто".
     Но разбавляя клейкую смолу
     Усильем памяти, как вспышкою от спички,
     Вдруг вспомнится: перроны, электрички,
     И ты в окне, припавши лбом к стеклу.

     * тот свет, потусторонний мир (итал.)

     ***

     И снова день... Что я тебе скажу?
     Дымок над крышей, розовая пена...
     Так далеки Эллада, Мельпомена,
     Парнас... Звон каблуков по этажу,
     Футляр от скрипки, пыль, молчит сосед,
     Вон - двор-колодец, а в колодце - дети.
     Играй, играй, пока на свете нет
     Ни Лира, ни несчастной Капулетти,
     Пока не вторглись в мир жилых квартир
     Стихи и музыка. Сосед молчит упрямо,
     Он пуст, как воздух, от мороза пьяный,
     И спят Овидий, Данте и Шекспир.
     Светло, светло! Святая суета:
     Кастрюли, деньги, случки, как по нотам,
     А ночь уже на подступах к воротам,
     А там - стихи и наша немота.
     Ну а пока - слова, слова, слова
     О том, что надо жить светлей и шире,
     Что банку нужен счет, ремонт - квартире,
     Плечам - бескрылье, делу - голова...
     Не обессудь, когда я замолчу,
     Не находя ни слов, ни сил, ни взглядов,
     Мне ничего от этих дней не надо,
     Вот и скольжу пылинкой по лучу.
     Как долог день! По воздуху вожу
     Карандашом, тебе тебя рисуя.
     Но грянет ночь, и вот тогда не всуе
     Что я скажу тебе, что я скажу...

     ***
    ...И всё, что ты скажешь потом, оборвется, слетит,
     Пойдет под откос, как вагон на крутом повороте,
     И всё, что ты сделаешь после, пускай бередит
     Смертельною раной - воронкой в таежном болоте.

     Потом, когда - точками - язвы над долгими "и"
     Улягутся, кровью пойдут, зачернеют на белом,
     Мне будут еще вспоминаться обеты твои:
     Молчания, верности, преданности - не телом,

     А тем, что легко воспаряет над этим столом,
     Над нашей вечерей, над скатертью в розовых пятнах.
     И всё, что ты сделаешь после и скажешь потом,
     Мне будет, как мертвый язык, бесполезно-понятно.

     О, как по-мужски я сдержу этот стон, удержусь
     От каверзных слез, от нелепой девической драмы.    
     Спрошу: "Это снег или дождь?" Это северный блюз
     В стекло-барабан отбивает свои телеграммы.

     Пока еще штиль - архаичная, спелая тишь,
     И в ней назревают слова - снеговою капелью.
     Но всё, что ты скажешь, и всё, что во мне умертвишь,
     По-бабьи - навзрыд - голосит за прикрытою дверью.

     ***

     Ревную тебя к тысяче глаз,
     И дело даже не в цифрах: каждый - тысячекратен,
     И к морю, которое видит тебя анфас,
     И к горе, которой твой профиль под-статен,
     И к голому ветру - из-за его наготы:
     По руке, по плечу... Он тебе - по плечу, высокий!
     И к горизонту, который с тобой "на ты":
     Жаркоголосый, горячий, огненноокий.
     Ревную тебя к чужой молодости, к самой красоте,
     А не к тому, кто красив или молод.
     Почти как Нарцисс - к отраженью в воде
     Луны, которой, словно серпом, распорот
     Водоем. Ревную тебя к любви,
     Потому что ни к ней, ни к тебе не нахожу рифмы...
     Блажь или вздор? Как хочешь, так и зови
     Этот корабль, бездумно идущий на рифы.
     Ревную тебя к самому тебе:
     К боли, когда болит, к грусти, когда тебе грустно.
     Так любят то, что сокрыто - вовне:
     Усердно, поборнически, искусно.

         ***
              Когда еще не бритый и кудлатый,
     с еще не наспанным любовным багажом
     (из книг? из фильмов? из рассказов брата?),
     ты с фотографии глядишь - с карандашом
     в худой руке (стихи? письмо? уроки?),
     соломка губ, глаза как угольки...
              Когда, еще не обозначив сроки,
     тянулось время, словно от руки
     приписывая в толстые тетради
     небесных канцелярий лишний год...
             Когда еще без выгоды, не "ради",
     а просто - "потому что" - жил, и под
     упрямым лбом - еще не взгляд... Морозы
     еще не вторглись (жар - в карандаше),
     до всё-сжигающей метаморфозы
     "еще" в непоправимое "уже"...
             Когда зимы недетские белила
     замешивались где-то на краю,
     я и тогда тебя уже любила,
             Уже любила. И еще люблю.

     ***

     Обзавестись двукрылою мечтой
     да укротить ее - в песок и мрамор.
     Стать одноликой, тусклой, самой-самой,
     что ни на есть, примерною женой:
     углы стесать покатостью предметов
     и каши наварить на пять голов,
     точнее, ртов... И уже станет ров,
     и недалече призрачное "где-то"...
     Почитывать, полистывать, ласкать
     немые стены, косяки и рамы,
     а вечерами - всплеск семейной драмы,
     чтоб веселее ночи коротать.
     И жить как все - безбедно, ладно, сытно,
     забыв о том, что (память - тоже сор)
     двукрылый, белый, четырехкопытный -
     на привязи - в конюшне - через двор.

     ***

     Сиротливого ветра качаются волны, как будто,
     неуемный и нежный, он ищет ладони и губы,
     только воздух обмяк, только замерли мертвые срубы,
     только утро - опять незнакомое зимнее утро...
     Мы с тобой однолюбы, мой ветер, как смерть, однолюбы.

     Это жизнь увлекается каждой обновкой и тряпкой,
     лоскуточками правд прикрывая пустоты и глуши,
     это яркую жизнь никакая беда не задушит,
     а у смерти и лика-то нет: ахиллесовой пяткой
     наступает на горло...
                                  Мы - души, мой ветер, мы - души.
     Поспевает зима, где-то там, на зеленых болотах,
     где в купавах роса - капля в капле, вот так на перроне
     друг за другом вагоны - за дальнею жизнью в погоне...
     Прикипающий ветер, как мед, созревающий в сотах, -
     мой бедовый, мой вязкий - елеем течет на ладони.

     ***

     Должно быть, там - день мягкий и кисейный,
                 какой бывает лишь перед отбытьем
                               в края иные недотроги-сентября.
     Должно быть, шум по улицам артельный
                  и крики: "Братья!" под многокопытьем
                               не коронованного солнца-короля -
     король многокопытный, огнегривый,
                  с запекшейся - не кровью - позолотой
                              на светлом, ясном, человечьем лбу...
     И длится день - смиренный, кропотливый,    
              так вышивальщица за тонкою работой:
                       мысль в сторону - как жесткое табу.
     Сентябрь - мимоза и в народе так же
              известен как жеманный листопад,
                      и окрещен простым "не-тронь-меня".
     А у меня листы белей и глаже,
              ждут этих строк, летящих невпопад -
                      под звон и мед, под шум и шелест дня.
     И оградившись всем, что под рукою -
              окном, столом, письмом, своею ленью,
                      тяжеловесным запыленным томом -
     я в щелочку слежу за той порою,
              когда в разгаре дня предаться тленью
                      спешит сентябрь, и, разливаясь ромом
     по тротуарам, прикипает смерть...    
               А вышивальщица, того не замечая,
                                  усердствует - что ей предсмертный гам,
     сентябрьская махра и круговерть?
                   Узор готов: кресты, воронья стая,
                                   мои инициалы по углам...


   


    
         
___Реклама___